Лоцману хотелось кинуться в кабину, заорать на пилота, даже ударить… В этот миг он их увидел: Ингмар и Рафаэль — два мертвых тела на террасе. Куртка виконта разорвана, видна шелковая рубашка — прежде белая, а теперь в красных пятнах. Могучий северянин лежит с запрокинутым лицом, щека и шея в крови; рядом валяется кинжал.
На галерее сверкнуло золото — Эстеллино роскошное платье с золотым шитьем. Солдат тащил Эстеллу на плече, и выпавшие из прически локоны мели пол. Автоматчик вынес ее на террасу, бросил возле Ингмара.
Лусия! Последняя. Б белом платье, легкая как мотылек, она выпорхнула из увитой лозами ниши и пустилась бежать вверх по боковой лестнице. Ей наперерез помчались двое солдат — пятнистая смерть.
Вертолет завис в стороне, над Шахматной Террасой. Лоцман прыгнул, поднятый лопастями ветер подхватил его, швырнул на клетчатый пол. Перекатившись, Лоцман вскочил и ринулся через балюстраду вниз, наискосок по крышам и балконам, навстречу Лусии; краем глаза заметил, что вертолет опускается на землю.
Лусия увидела охранителя мира, узнала, нежное личико исказилось.
— Лоцман?!
У нее подкосились ноги, актриса упала, поползла по ступеням. Последним длинным прыжком он перемахнул через перила, встал над девушкой лицом к солдатам.
— Стоять!
В руках появился автомат, палец лег на спусковой крючок. Лоцман давил со всей силы, но автомат молчал. Предохранитель, мелькнуло в голове. Великий Змей, его-то зачем сотворил?!
— Стоять! — снова крикнул Лоцман, теряя драгоценную секунду на поиски треклятой железки. Сбросил предохранитель и открыл огонь.
Очередь прошила один камуфляж, прострочила другой. Солдаты замерли на бегу, застыли в воздухе, точно в стоп-кадре, и исчезли.
Лоцман огляделся. Как по волшебству, дворец очистился от желто-коричневой грязи, перламутровые тона его террас и лестниц вновь были чисты. Отгрохотало эхо выстрелов, над Замком повисла тишина.
— Лу, — охранитель мира поставил девушку на ноги, обнял за талию, — идем. — Проще было бы,ее унести, но он не решился бросить автомат, у которого не оказалось ремня, и держал его в правой руке.
Лусия отбивалась, словно ей были неприятны объятия Лоцмана. Всей кожей ощущая затаившуюся опасность, он повлек актрису на площадку, к выходу на галерею. Увести ее, спрятать — а потом бежать к остальным, которых он еще, быть может, успеет оживить.
Выстрел. Негромкий, на слух безобидный, он стихающими хлопками запрыгал по закоулкам дворца. Лусия вздрогнула, со стоном обмякла. Лоцман выронил автомат, подхватил девушку обеими руками, уставился на черное, заплывающее алым пятно на груди.
Опустил актрису на ступени. Поднял автомат — палец на спусковом крючке, — повел стволом. Где вы?
Никого. Только внизу стоят два вертолета.
Лоцман сотворил серебряный кубок с чудотворной водой. В глазах потемнело, рука дрогнула, вода пролилась. Охранитель мира передохнул, наклонился, готовясь сбрызнуть актрисе грудь. Кубок вышибло из пальцев, защелкало эхо нового выстрела. Лоцман схватился за руку.
— Змей!
Спасти актеров ему не дадут. Ну что ж… Тяжело дыша, он снова подобрал автомат. Ужо покажитесь. Всех перестреляю. Всех!
Охранитель мира шагал вниз по лестнице. С площадки на площадку, марш за маршем.
Кругом никакого движения. Не шелохнется оператор в маскировочном костюме, не блеснет линза объектива, не брякнет по камню оружие.
Он шагал по ступеням, мерно ударяя себя прикладом по бедру, отвлекаясь на физическую боль. Надо задавить слепую ярость, задушить жажду мести. Кино и солдаты — всего лишь орудия, они действуют не по своей воле. Бесчинства солдатни в Кинолетном — другое дело; на съемках же они подвластны Богине. Это она их руками убила актеров. Она, в сговоре с Ителем.
Но Лусию застрелили не солдаты, Лоцман мог бы поклясться.
Убью.
Он прошел мимо обоих вертолетов — пилоты на своих местах, в салонах пусто. Кино еще здесь, в полном составе. И само собой, Режиссер, особенно Режиссер.
Лоцман пересек двор и толкнул дверь на лестницу, ведущую к площадке башни. Там, наверху, под белым флагом с золотыми буквами, Режиссер находится во время съемок. Оттуда же он руководит убийством актеров. И не иначе как из башни сделаны два последних выстрела. Сейчас рассчитаюсь сполна…
Лестница спиралью вилась вверх, оконца скупо цедили свет. Было холодно. Холод облизал пылавшее лицо, утихомирил стучавшую в висках кровь. Поднявшийся до середины башни Лоцман остановился в пятне света, опустил автомат.
Хочется убивать? Но к следующим съемкам актеры возродятся и будут играть снова. Они станут другими — однако это твоя вина, охранитель мира, это ты их не уберег. Всё равно хочется убивать? Тогда чем ты лучше Богини, заставляющей кино истязать неповинных людей; чем ты лучше всех Богинь и Богов, что продали Ителю своих Лоцманов и теперь мучают актеров? Тебе всё еще хочется убивать?
Он сел на ступеньку, поставил автомат между колен. Кино выполняет волю Богини. Над кино, над актерами, надо всем миром есть высшая сила, которая повинна в смертях и страданиях и которая должна отвечать за все.
Он вскинул голову: сверху донесся звук шагов. Кто-то неспешный, грузный, спускался по ступеням. Лоцман поднялся и прислонился к стене. Автомат внезапно стал очень тяжел и не нужен, и его пришлось удерживать двумя руками.
На пару секунд потускнело пятно света, падавшего из верхнего оконца, из-за поворота лестницы показалась нога в ботинке, затем появился весь Режиссер: крупный, оплывший, давно не бритый; к поясу были пристегнуты мегафон и кобура с пистолетом — тем самым, из которого он застрелил Лусию.
Режиссер остановился: ноги широко расставлены, руки в карманах куртки. Наверно, в правом кармане у него второй пистолет, дуло которого смотрит Лоцману в живот. Эта мысль ничуть не обеспокоила.
— Проходите, — сказал охранитель мира. — Я не буду стрелять вам в спину.
Режиссер вытащил руки из карманов — правый оказался пуст, — потер небритый подбородок, глянул на ладонь, точно ожидая увидеть царапины от щетины, перевел взгляд на Лоцмана.
— Проходите же! И убирайтесь из Замка.
Губы скривились, точно не умея сложиться в улыбку, и разомкнулись.
— Скачешь, как будто не продавали, — уронил Режиссер и двинулся дальше — неторопливо, враскачку, не обращая внимания на автомат у Лоцмана в руках.
Охранитель мира стоял неподвижно, пока шаги не стихли внизу. Не отомстил. Почему? Не смог или не посмел? Не пожелал. Кино — оно и есть кино, а виновных надо искать не здесь.
Выйдя из башни, он наблюдал, как садятся в вертолет операторы. Режиссер стоял возле машины, ждал, пока погрузится его команда. Солдат не было видно — похоже, сгинули совсем, чтобы вновь народиться в другом месте. Из кабины вылез Девятнадцатый пилот, подошел к Лоцману.
— Улетаешь? — спросил охранитель мира.
Пилот кивнул. Повернувшись спиной к кино, он вынул из-за пазухи и сунул Лоцману белый коробок.
— Спасибо. — Охранитель мира с благодарностью принял вертолет связи. — Всего хорошего, — он протянул руку.
Летчик пожал ее и заторопился к своей машине. Вертолет кино зарокотал двигателем, начал раскручивать винт. Взлетел, за ним поднялся и Девятнадцатый.
Лоцман пустился бежать наверх, к Лусии. Ее убили последней — может, еще не поздно? Он упал на колени возле актрисы, коснулся ладонями прохладных щек.
Опоздал. Жизнь в ней погасла совсем — не оживишь. Великий Змей, отчего так скоро? Как будто Лусия желала умереть — и по собственной воле рассталась с прежней ролью.
Замок тихонько запел — чуть жалобней, чем всегда. Лоцман вспомнил про автомат. Добрая вещь, может еще пригодиться — если не исчезнет, распавшись. Он занес оружие в осиротевший без «дракона» гараж, завернул автомат в тряпку, которая показалась промасленной, и затолкал за пустые канистры. Осмотрел руки. Надо бы помыть, прежде чем браться за следующее дело. Он поймал себя на том, что попросту оттягивает горькую минуту, собрал волю в кулак и направился к главной лестнице.
Актеры по-прежнему лежали на террасе мертвые. Лоцман втайне надеялся, что они успеют ожить, но увы — на это требуется время. Он поглядел в темное от прилива крови лицо Эстеллы, которую солдат тащил на плече. Мучительно сжалось сердце. Ингмар с Рафаэлем изранены; они сражались, не желая тех съемок и ролей, к которым их принуждали. А он, Лоцман, — чем бы он помог, окажись рядом с ними? Что сделал бы он для своих актеров? Скорее всего погиб бы, сотворив кучу оружия и в пылу схватки полностью израсходовав силы.
Он вдруг ощутил валящую с ног усталость — словно ее вызвали невеселые мысли. Сколько можно умирать и возвращаться к жизни? Трижды за день — в поселке на Дархане и два раза в Кинолетном; многовато для одного человека.
Всё же он рьяно взялся за дело: унес с террасы Эстеллу и Рафаэля, уложил на постель в спальнях. Потом взялся за Ингмара. Северянин оказался так тяжел, что выбившийся из сил Лоцман чуть не уронил его на полдороге. Еле-еле заставил себя дотащить Ингмара до его комнаты, но взвалить на постель уже было невмочь. Так и оставил на полу, посчитав, что друг ему простит.
Великий Змей, а ведь еще Лусия. Лоцман добрел до боковой лестницы, постоял на площадке. Поначалу он вздумал было, что позабыл, где оставил девушку, и забрался не туда. Потом обрадовался на мгновение, вообразив, будто Лусия очнулась и ушла сама. И лишь затем дошло: актрису унес кто-то другой.
Хозяйка. Конечно же, это она помогла.
Он потащился в столовую. Вот бы Хозяйка пришла к нему — он бы попросил ее принести еды и вина…
Как завтра смотреть в глаза актерам? Ведь клялся, что не позволит им переродиться. Не сдержал клятвы. Но что взыщешь с проданного Лоцмана? Разве кто-нибудь ждет, что он будет держать свое слово? В него не верят. Вон Хозяйка — назвала никем и отвергла. В душе ворохнулась живая, непережженная обида. Охранитель мира зашагал быстрее. Ну и пусть он для Хозяйки никто, зато весь Кинолетный город знает, что он — настоящий Лоцман, и лайамка Кис его ждет с надеждой, и Таи, и земляне.
В столовую он вошел твердым шагом хозяина, разгневанного непорядками в доме. Посуда не убрана, на блюдах обветривается еда. Лоцман углядел кувшин с вином, присел было отведать напитка, но заметил на полу скомканные листки. Не иначе как сценарий. Он поднялся, подобрал их. Снова уселся, налил себе вина и разгладил листки на скатерти. Он не ошибся: очередное предписание Богини.
1. Лусия с Эстеллой: спускаются по лестнице.
2. Рафаэль с Ингмаром: ожидают на террасе.
3. Лусия: бросает Рафаэлю цветок, бежит навстречу.
4. Рафаэль: пылко признается в любви.
5. Лусия: шепчет, что отвечает на его чувства.
6. Ингмар: предлагает руку и сердце Эстелле, обещает похитить ее из Замка, увезти на север.
7. Эстелла: счастлива при мысли о скором избавлении из плена. Однако не уверена в своей любви к Ингмару.
8. Ингмар: клянется, что будет ее достоин. (Он — мужественный, но одновременно трогательный в выражении своих чувств.)
9. Серебряный Змей: появляется на галерее, бросается вниз.
10. Ингмар, Рафаэль: хватаются за оружие, сражаются со Змеем и заставляют отступить.
11. Серебряный Змей: успевает ранить того и другого, ядовитая слюна попадает в раны.
12. Ингмар, Рафаэль: уподобляются Змею. Преследуют Эстеллу и мучают ее, пока она может кричать. Ингмар режет ее кинжалом, Рафаэль колет шпагой.
13. Лусия: убегает, прячется в беседке. Наблюдает за происходящим, затем не выдерживает и с криком пускается бежать.
14. Ингмар, Рафаэль: оставляют Эстеллу, бросаются в погоню за Лусией.
Лоцман не стал читать дальше. Будь она проклята, эта Богиня! Как она смеет издеваться над людьми?!
Он сделал глоток, не почувствовав вкуса вина, подпер рукой чугунную голову. Почему Богиня застопорилась на одной сцене? Уже который раз кино снимает одно и то же: женщины сходят по лестнице, Змей нападает, мужчины сражаются. В эпизод вкладывается разный смысл, но канва действия не меняется. Не сравнить со съемками на Дархане: каждый день что-нибудь свеженькое, и сценарий имел связный сюжет, не в пример нынешнему топтанию на месте.
Лоцман поднял голову. И увидел Хозяйку: глухое зеленое платье, диадема в облаке светлых волос, черная полумаска. Женщина сидела за столом напротив охранителя мира, и золотисто-розовый свет витражей ложился на ее побледневшее усталое лицо.
— Привет, бродяга.
— Здравствуй. — Охранитель мира протянул к ней руки через стол.
Она холодно заговорила:
— Ты столько обещал — и ничего не сделал. Они тебя звали, просили кино подождать со съемками. Где ты шлялся, ты — Лоцман Поющего Замка?
Он не ответил. Из-под черного шелка гневно сверкнули глаза.
— Что молчишь? Они сражались до последнего — Ингмар, Рафаэль, Эстелла. Хотели остаться прежними, как ты велел, — но их перестреляли, а ты ничем не помог. Одну девчонку бросился спасать, а ей вовсе и не нужно было!
— Что? Лусия?..
— Да, да! Всей душой желала переродиться, чтоб поменьше страдать, — а тут не вышло, убить ее было некому. И с солдатами боялась схватиться, отсиживалась в беседке. Наконец выскочила, они погнались — и вдруг ты как снег на голову. Чуть всю песню не испортил. — Хозяйка помолчала и с неожиданной мягкостью добавила: — Да ты хоть поешь немного.
— Я обедал. — Лоцман поставил локти на стол, сплел пальцы и опустил на них подбородок. — Я был в дарханском поселке и в Кинолетном городе.
Глаза в прорезях полумаски недоуменно моргнули. Лоцман никак не мог разглядеть, какого они цвета.
— В каком поселке ты был?
— На Дархане. В другом мире, куда ведет туннель. — Хозяйка не поверила. Поджала губы, и по лицу было видно — не верит.
— Тот мир меня позвал, — продолжал он. — Если верить, что Лоцману не попасть в другой мир без ведома Богини, — значит, ей так захотелось. Тот мир влечет ее, а этот не нужен. Ты знаешь, что он уменьшается? Я видел — горы подступают всё ближе. И эти съемки, которые не идут дальше одного эпизода. Ясно же, они ей не по нраву. История не выстраивается, не выходит. — Он глотнул вина, заел ломтиком мяса, чтобы не захмелеть. — Наш мир умрет.
— Боюсь, что ты прав. — Хозяйка забрала в горсть прядь волос. — Я думала, не попробовать ли тебе послать ей письмо… однако продавшую Лоцмана уговаривать бесполезно.
Он улыбнулся своей быстрой улыбкой. Безумно хотелось спать, но еще больше хотелось сидеть напротив Хозяйки, смотреть на нее, слушать голос.
— Таи говорит, что раз Богиня продала Лоцмана, она умрет.
Красавица озадаченно переспросила:
— Таи?
— Мой актер из дарханского поселка. — Она повела плечом:
— Ах, тот Таи… Ну, актер может говорить что угодно.
— Я склонен ему верить. Хотя если всё будет идти, как идет, Поющий Замок погибнет намного раньше Богини… Я придумал, как до нее добраться.
Хозяйкины глаза широко распахнулись. Она чуть повернула голову, и золотистый свет витражей проник в прорези полумаски, озарил эти изумленные глаза. Светлые, разглядел Лоцман.
— И как ты доберешься?
Наслаждаясь ее интересом, он решил выгадать кое-что для себя:
— Сними маску — тогда скажу.
— Так и знала, что попросишь. Не сниму.
Лоцман поднялся, обошел стол. Склонился над Хозяйкой, обнял ее за плечи, вдохнул свежий, странноватый запах волос.
— У тебя что-то с лицом?
Она отрицательно качнула головой, ответила печально:
— Не спрашивай. И не проси снять маску.
Он почувствовал себя виноватым: расстроил единственную по-настоящему близкую ему женщину. Актрисы не для него, Лоцманки либо проданы, либо находятся в собственных мирах, а Богини… Разве может нормальный человек любить Богиню? Однако должно быть разумное объяснение, почему Хозяйка является ему только в маске. Не придумав, как дознаться, он поцеловал ее в волосы. Поцелуй оказался упоителен.
Красавица оттолкнула охранителя мира и вскочила на ноги:
— Не трожь меня! Как ты собираешься добраться до Богини?
Опять не угодил.
— Не скажу.
— О, Змей тебя забери! Что за дурацкое упрямство? Я — Хозяйка этого мира и должна знать…
— Господин Никто не обязан отчитываться. — Он обиделся.
— Ты просто хвастаешь, как глупый мальчишка! Актерам наобещал — мол, не дам переродиться — и думаешь задурить голову мне. Никто не может проникнуть отсюда в Большой мир — зачем болтать зря?
— Я ничего не говорю зря.
— Не верю! — запальчиво объявила Хозяйка. — Как ты выйдешь из нашего мира? Границу пересечь невозможно!
Лоцман утратил к спору интерес и опустился на стул, потянулся за своим бокалом. Ничего не скажу. Не верит — ну и на здоровье. Не буду откровенничать направо и налево. Расскажешь — и в самую ответственную минуту кто-нибудь заорет над ухом: «Не верю! Не сможешь!»
Хозяйка стояла, сложив руки под грудью, глядела на него в упор. Затем презрительно усмехнулась.
— Молчишь, потому что сказать нечего. Правильно: еще и напейся пьян — совсем будешь хорош. Желаю приятного вечера, Лоцман. — Имя прозвучало как оскорбление. Хозяйка направилась к двери.
— Постой.
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Если я… — охранитель мира запнулся и поправился: — Когда я встречусь с Богиней, ты расскажешь, почему носишь маску?
— Нет. И оставь меня в покое! — Хозяйка выбежала из столовой.
Огорошенный Лоцман допил вино и побрел в свою комнату.
Когда он проснулся, утреннее солнце гуляло по стене, купало луч в зеркале. Нежась на пуховой перине, Лоцман свернулся в клубок, развернулся, несколько раз сжал пальцы в кулак. Сегодня, после съемок, он свидится с Богиней. Если только достанет сил, если хватит запала. Ничего не поделаешь — придется переждать новые съемки, пережить их, не вмешиваясь. Лишь бы не подвело сердце или дыхание — Шестнадцатого рядом нет, выхаживать Лоцмана будет некому.
Он вытащил из-под подушки «Последнего дарханца», полистал. Отличные были съемки — и чудесное было время. И был замечательный мир, в котором четко определялись добро и зло. И добро было сильней и привлекательней зла, и одно не подменялось другим. И едва зазвучали фальшивые ноты, всё оборвалось, как должно сгинуть всё неправильное и нежизнеспособное. Создатели мира — две Богини и Бог — были мудры и прислушались к своему Лоцману. Что же случилось, отчего Богиня осталась одна?
Охранитель мира нехотя вылез из постели. Жутковато начинать день, который может оказаться последним. Хотя недопроданный Лоцман уже столько дней пережил — счет потерял, а ничего, жив по-прежнему.
Он глянул в окно. Горы опять придвинулись. Мир Поющего Замка обречен.
К завтраку он явился, как обычно, позже всех. Еще издали услышал несущиеся из столовой голоса: выкрики, визг, раскатистый хохот. Ожили, друзья мои, подумал Лоцман с горькой усмешкой. Ну же, поглядим, каковы из себя вы стали. Он толкнул высокую дверь и вошел.
В столовой уже ссорились.
— Не видишь, всё засохло?! — рявкнул Ингмар на подавшую ему блюдо Эстеллу. — Чего ты пихаешь эту дрянь?
— Будешь есть, что дают! — отрезала актриса. — Не то сам себе готовь. Ишь, выискался привередник!
— Придержи язык, стерва. — Северянин приподнялся, занося руку.
— Ха! Больно испугалась!
Ингмар грохнул кулаком по столу. Посуда брякнула, из вазы посыпались персики.
— Да надоели уже! — выкрикнула Лусия.
Задрав юбки, она расселась на коленях у виконта; его руки шарили по голым, без чулок, ногам.
— Смотрите-ка: явился, — приветствовала Лусия охранителя мира, затем скривила личико в просительной гримасе и проныла, кривляясь: — А сотвори мне, душенька, постельку — широ-оконькую. Я и тебя на нее позову. Хотя с Лоцмана что возьмешь? Лоцманы для актрис непригодные.
— Ты что болтаешь? — окрысился Рафаэль. — Тебе мало? Так я добавлю. — Он с размаху влепил ей по предложенному для обозрения упругому бедру.
— Ах ты гад! — Лусия вцепилась ему в волосы. — Гад паршивый!
— Прекратите, — велел Лоцман.
— Чего? — возмутилась Эстелла. — Командовать?! Сядь к столу или поди вон.
Лусия с визгом и бранью — уму непостижимо, где только набралась — пыталась оттаскать виконта за волосы. Он огрызался, бил по рукам.
— Прекратите, — повторил Лоцман и шагнул к ним. Из-за стола поднялся Ингмар, заступил дорогу.
— Иди отсюда. Ты — чужой. — Взгляд льдистых глаз убегал, не желая встречать взгляд охранителя мира.
Вот итог перерождения. Вместо добродушных, славных людей — сварливые, грубые, бесстыжие. И Лоцман, которого прежде любили, стал всем чужой.
Он оглядел актеров. Ингмар держит руку за пазухой, готовый вытащить кинжал; Эстелла тянется к кувшину — того и гляди, швырнет в лицо доброхоту, который явился наводить порядок. Лусия перестала сражаться с виконтом, сидит с нахальной улыбочкой, раздвигая и сдвигая коленки; Рафаэль недобро кривит губы. Лоцман поднял руку, точно произнося клятву.
— Я разрушу Замок и уничтожу этот мир, если его обитатели не начнут вести себя достойно. Встань, — приказал он Лусии; она неохотно поднялась с колен виконта, одернула юбки.
— Как ты смеешь?! — Рафаэль вскочил, опрокинув стул.
— Стоять, — осадил его Лоцман. Виконт замер.
— Убирайся! — рявкнул Ингмар, выхватывая кинжал. Занес руку, лезвие чуть приметно дрожало.
Этот убегающий взгляд… Ингмар не смеет посмотреть Лоцману в глаза?
— Прекрати балаган, — строго сказал охранитель мира. — Постыдился бы женщин.
Актер вскинулся, точно на него плеснули кипятком; к обветренным щекам прилила кровь. Северянин убрал кинжал, плюхнулся на стул и отвернулся, ссутулясь. У Эстеллы навернулись слезы.
— Зачем ты всё портишь? — упрекнула актриса. — Ведь так легче справляться с ролью.
Рафаэль потупился, теребя застежки на куртке.
— Не трогал бы ты нас, — промолвил он тихо. — Раз не можешь обуздать Богиню.
Двумя простыми фразами Лоцман разрушил наваждение, вырвал актеров из скорлупы новых ролей. Одна Лусия еще не очнулась, по лицу блуждает всё та же нахальная улыбка, платье разошлось на груди, однако актрису это не смущает. С ней надо поговорить отдельно, пристыдить, привести в человеческий вид.
Впрочем, стоит ли? По словам Хозяйки, Лусия этого хотела, сама лезла под пулю. Надо ли отнимать то, к чему она стремилась? Не лучше ли позволить окончательно войти в роль?
Нет, в любых съемках люди должны оставаться людьми. Иначе грош им цена, и грош цена их Лоцману.
— Лу, — охранитель мира коснулся ее тонких пальцев, — пойдем, я хочу с тобой потолковать.
Она отскочила, как от жабы:
— Уйди! Не о чем нам говорить!
— Лусия! — Рафаэль попытался ее утихомирить. Актриса со злобой его оттолкнула:
— Отстань от меня! Вы что, не понимаете? Если не будем играть, мир умрет! Горы подступают — в окно видно! Я буду играть свою роль, и вы не увиливайте! А ты убирайся, — зашипела Лусия на охранителя мира. — Продали — вот и помалкивай, нечего нас мучить.
— Эти роли — хуже смерти, — ответил он. — Я не позволю вам в них вживаться.
Ингмар повернулся к Лоцману:
— Оставь нас.
— Ты здесь больше не нужен, — добавил Рафаэль. Опять все против него. По лицам видно, что безумие снова наплывает, роли становятся сильнее людей. Уговаривать бесполезно.
— Ладно. — Он припечатал ладонями стол. — Раз так, дождемся кино. Всем приятного аппетита.
Развернувшись, он двинулся вон из столовой. За спиной стояла тишина. И вдруг — Лоцман затылком почуял опасность, заметил движение тени на полу, метнулся в сторону, обернулся — в том месте, где он только что был, мелькнул кинжал северянина, воткнулся в дверь. Кинжал продержался мгновение, затем рукоять стала клониться, и клинок выпал, звякнул об пол. Ингмар уставился на него с ужасом, затем поглядел на бросившую оружие руку.
— Это… это не я… Уходи! — выкрикнул северянин, на миг одолев свою роль. — Уходи, пока цел!
Лоцман выскочил в коридор. Сердце неистово колотилось, билось о ребра. В душе клокотала ярость, грозила вырваться на свободу и снести всё, что связано с Замком, с кино и с Богиней. Та ярость, которой он ожидал от новых съемок, которая нужна для встречи с создательницей мира. Которая позволит проданному Лоцману добраться до Богини.
Он едва сдерживался, чтобы не побежать, не растратить в движении запал. Вошел к себе, прикрыл дверь и сотворил засов — теперь никто не ворвется и не помешает. Затем он встал перед зеркалом, посмотрел в глаза своему отражению. Взгляд утонул в серых, от зеленого свитера казавшихся зеленоватыми, глазах. В их прозрачной, влекущей в Зазеркалье глубине задвигались далекие, едва различимые силуэты — не тени, а призраки теней. Лоцман высмотрел одну, самую живую, и позвал. Тень послушалась, поплыла к нему, затем побежала, вырастая, делаясь отчетливей. Зеркало затянулось серым туманом, в котором мельтешили разноцветные сполохи; и, разгоняя их, разметая в стороны, из затуманья со всех ног мчался второй, иной Лоцман — полный озорства и юного азарта, не знающий иной жизни, кроме съемок в дарханском поселке. Жизнерадостный мальчишка, охранитель уходящего в небытие мира, по которому нынче затосковала Богиня.
Как просто: подойди к зеркалу, загляни в глаза отражению — и вызови к жизни себя прошлого, моложе и лучше, если тебе понадобилась помощь…
— Ты мне нужен, — сказал Лоцман своему черноволосому, без единой седой нити в шевелюре, двойнику.
Тот серьезно кивнул.
— И нужен Богине, — добавил охранитель мира, стараясь не усомниться, потому что сомнение, слабость и смерть стояли рядом.
Младший, дарханский, Лоцман снова кивнул, соглашаясь.
— Один я не справлюсь, — закончил Лоцман Поющего Замка; эти слова были лишние, потому что другой его уже понял.
Он улыбнулся быстрой, осветившей лицо улыбкой, одинаковой у обоих, провел ладонями по своей стороне зеркала, очертил круг, занес ногу, намереваясь шагнуть из блещущего искрами проема, шагнул — и пропал, слившись с охранителем мира Поющего Замка.
Если верить, что в мире ничто не делается без желания Богини, то он ответил на ее подспудное устремление — вернуться в мир дарханского поселка, соединиться с прежним, полным юного огня, не успевшим поседеть Лоцманом. Он стал сильнее. Теперь ему подвластны не только миры Поющего Замка и Дархана — он готов заявить права и на Большой мир.
Он вспомнил звук, с которым брошенный кинжал северянина воткнулся в дверь, припомнил вопли Лусии, сварливые упреки Эстеллы. Богиня! Это она натворила.
Он впился пальцами в чеканную раму зеркала, сосредоточился, весь ушел во взгляд, которым стремился пронзить туманную пелену Зазеркалья, разогнать серые космы тумана. Богиня, ты слышишь меня? Ты желала встречи с дарханским Лоцманом — он тебя зовет. Услышь меня, Богиня! Это твоя воля, ты хотела встречи со мной — и я, твой Лоцман, открываю тебе дорогу. Приди!
Дозвался. Зеркало прояснилось, и охранитель мира увидел небольшую опрятную комнату. Он узнал ее: он уже бывал в ней. Стены, оклеенные обоями под мрамор, стол с приборами в светло-серых корпусах, стеллажи с книгами и множеством безделушек, диван с рыже-черно-белым покрывалом из искусственного меха, на полу ковер в тон. Возле дивана была приоткрытая дверь, за которой виднелся угол застекленного серванта с посудой. Комната в здании АУКЦИОНА; такая же и одновременно не такая. Не было ни чиновничьего стола, за которым сидел бы комендант, ни сейфа для ОБЯЗАТЕЛЬСТВА, ни банкетки с охранником. За окном синело небо и переливалось серебром взбудораженное бризом море, рабочее кресло у стола валялось опрокинутое, а перед Лоцманом стояла встрепанная женщина, чем-то похожая на Хозяйку. Может быть, зеленой блузой навыпуск, напомнившей ему Хозяйкино платье?
— Боже мой, кто вы? — пролепетала женщина, отступая.
— Ваш Лоцман. Прошу вас. — Он повел рукой, приглашая войти в Замок.
Она отпрянула, прижала ладони к щекам. У нее было худощавое поблекшее лицо, не чета яркой и свежей красоте ее актрис и Хозяйки, испуганные глаза блестели, как круглые пуговицы.
— Подите сюда, — велел Лоцман. — Мир Поющего Замка позвал вас.
Она несмело улыбнулась:
— Понимаю. Кажется, доработалась. Слетела с катушек и наяву вижу сны.
— Да, — не моргнув глазом, подтвердил он. — Идите же!
Она двинулась к нему, завороженная. Щурясь от напряжения, он взглядом притягивал ее к себе, повелевая сделать шаг, другой, третий. Богиня подошла совсем близко, он различил рыжие лучики и темные крапины в ее серых, как пыль, глазах. Лоцман отступил, силой собственной воли увлекая ее из Зазеркалья в свой мир.
— Добро пожаловать в Поющий Замок, Богиня.
— Меня зовут Анна. — Она улыбнулась робкой, извиняющейся улыбкой. — А вы, простите, еще раз?..
— Лоцман.
Она была убеждена, что происходящее ей всего-навсего чудится, но не решалась переступить границу миров.
— Заходите, — поторопил Лоцман, боясь, что у него не хватит сил долго удерживать проход.
С ошарашенными глазами, с пугливой улыбкой, Богиня вызывала у него смешанное чувство разочарования и жалости — и ни искры гнева, которым он замкнул цепь, протянувшуюся от одного мира к другому. Еще немного — и гнев угаснет, цепь разорвется, проход исчезнет, и зеркало-дверь вновь станет просто зеркалом.
— Я не могу, — мямлила она, стоя у границы миров. — У меня гости…
— С кем ты разговариваешь? — Дверь в комнату Богини распахнулась, и вошел невысокий мужчина — лет сорока, коротко стриженный, с пышной курчавой бородой. — Кто вы? — резко спросил он охранителя мира, приняв его то ли за проникшего в дом грабителя, то ли за незадачливого ухажера.
— Лоцман Поющего Замка. — Он содрогнулся от вздыбившейся волны ледяной ярости. — Вы — Итель. — Он узнал своего врага, почуял его всем существом. — Приглашаю и вас тоже. Войдите!

Глава 15

— Анна, что за бред? — обратился Итель к Богине. — Ты знаешь этого типа?
— Он приглашает нас в Поющий Замок, — отозвалась она нараспев, точно в полусне.
— Чертовщина… Чем вы ее опоили? — Итель сердился и не знал, что предпринять. — Как вы попали в дом?
— Идите оба сюда! — приказал Лоцман. — Смелее, господин Итель.
— Какой Итель? — удивилась Богиня. — Это Пауль Мейер. Идем, раз зовут. Такие сны бывают не каждый день. — Она с шальной улыбкой кинулась в проход из мира в мир. На пороге споткнулась, ахнула — и вывалилась из Зазеркалья Лоцману на руки.
Бородач насупясь прошел следом.
— Я не понимаю, — начал он брюзгливо, — ты что, затеяла пристройку?.. — Он осекся, оглядев комнату, слишком непохожую на ту, которую он покинул, чтобы оказаться легко объяснимой пристройкой: огромное окно, резная дверь с росписью в медальоне и тяжелым засовом, непривычная глазу мебель — не то старинная, не то выполненная на заказ и стоящая кучу денег. — Что это значит? — Итель с глупым видом повернулся к Лоцману.
— Какой простор… — Богиня рассматривала высокий лепной потолок. — Пауль, здесь как в королевском дворце! Просто чудо.
— Это Поющий Замок, — хмуро сообщил Лоцман, поскольку до гостей никак не доходило. Победа не радовала: Великая Богиня оказалась стареющей, поблекшей женщиной, а грозный Итель едва доставал ему до подбородка. Впрочем, не во внешности дело, а в том, что эти двое изрядно попортили жизнь Лоцману и его актерам.
Богиня прилипла к окну:
— Пауль! Да глянь же! Точь-в-точь мой замок. И башни такие же…
Как по заказу, ветер развернул над башней флаг с золотыми буквами: «ПЛЕННИКИ ПОЮЩЕГО ЗАМКА». Богиня близоруко сощурилась:
— А что там по-латыни?
— «Se non e vero, e ben trovato», — прочел более зоркий Итель. — Я всегда говорил, что твой подзаголовок никуда не годится… Я не понял — это кино? Ты что, продалась на студию? — В маленьких, окруженных сеткой морщин глазках загорелось недоброе любопытство. — Анна, я этого не понимаю. — Он повысил голос.
Лоцман отметил, что сбитый с толку враг твердит о своем непонимании, однако в нем чувствуется сила и уверенность в себе, которые скоро возьмут верх над растерянностью.
— Пойдем же, поглядим! — Богиня не слушала Ителя. — Это чудесно — всё в точности как я представляла… Совсем моя книга! Господин Лоцман, здесь можно походить? Нас не погонят?
— Думаю, нет. — Он поднял засов на двери. — Прошу.
— Я не понимаю! — возопил Итель. — Анна, куда ты меня завела?
— Потом узнаем. — Она устремилась в коридор. — Ох какая красота! — донесся ее голос. — И всё как настоящее… Ой, ну слов нет! Какое можно снять кино…
Итель смерил охранителя мира настороженным взглядом.
— Странные сюрпризы, — протянул он. — Я не понимаю такой самодеятельности.
— Я тоже попросил бы вас кое-что объяснить. Позже, — отозвался Лоцман. — Идемте.
— Пауль! — призывала Богиня. — Ну, скорей!
Охранитель мира проводил их к главной лестнице, вывел на ту террасу, где начинались съемки. Итель был мрачен и, кажется, слегка напуган, Богиня ошалела от изумления и восторга.
— Мы сделаем фильм, непременно сделаем фильм, — повторяла она; лицо разгорелось и помолодело, глаза сияли. — Ведь вы позволите, правда? — Она в порыве чувств схватила Лоцмана за руки. — Это всё — ваше, верно? У нас достанет денег заплатить, так ведь, Пауль?
Богиня явно считала, что попала в продолжение собственного мира и в нем действуют привычные законы. Лоцман не стал разубеждать, наблюдая за ней и еще пристальней — за Ителем. Враг мрачнел всё больше, жевал нижнюю губу.
— Я всё равно не понимаю, — объявил он в конце концов. — Это студия или что?
— Конечно нет! — Богиня залилась счастливым смехом. — Разве не видишь — всё натуральное. И слышишь, как поет? Это ж тебе не запись гонят через динамики. Чудо, просто чудо! — Она перебежала к краю террасы, свесилась через перила, пощупала вьющиеся по камню цветущие лозы. — Господин Лоцман, а можно пройти на галерею? — Задрав голову, Богиня уставилась на колоннаду, откуда появлялся рассвирепевший от молчания Замка Серебряный Змей.
— Милости прошу.
Он всё еще не мог определиться, как воспринимать Богиню: то ли просто как женщину, малость несуразную и чуточку жалкую, но безобидную, то ли как всемогущую создательницу миров, повинную во всех их бедствиях, — а это уже совсем другое дело. А ведь она понятия не имеет о том, что творится в Поющем Замке, пришло ему в голову. Если она и создала этот мир, то помимо своего желания — он зародился сам собой и живет по собственным, неведомым ей законам. Что же, она вовсе ни при чем — не повинна в измывательствах кино над актерами, не виновна в их перерождении? Раз она не знала, что книга, которую пишет, отражается в иномирье и порождает нечто живое, способное радоваться и страдать?
Он глядел на взбирающуюся по ступеням Анну. Допустим, она не знала, что делается в мире, зародившемся в параллель ее книге, — однако Лоцмана-то она продала; и, к слову, не она одна. Что это значит, еще предстоит разобраться.
Отчего-то кругом было очень тихо. Охранитель мира вдруг осознал, что упал вечно дующий над Замком ветер.
— А Серебряный Змей у вас водится? — Итель попытался за усмешкой скрыть нервозность.
— Как же без него?.. Анна, назад! — заорал Лоцман, срываясь с места. Не хватало, чтобы чудовище самолично пожаловало приветствовать свою Богиню. Что там согласно последнему сценарию? Ядовитая слюна попадает в раны, и люди уподобляются Змею — проще говоря, становятся садистами. Надо думать, Итель переродится с легкостью… — Анна, стойте! Назад!
По галерее уже текло серебро чешуи, торопилось навстречу Богине. Она застыла, испуганно оглянулась на Лоцмана. Не соображает, что попала во всамделишный Замок!
Звонкое эхо надрывалось, захлебывалось, звало. Из галереи показалась остроконечная морда, и Змей заструился вниз по ступеням. Анна взмахнула руками и села; ее зеленая блуза поднялась пузырем и опала, прильнув к спине. Богиня беспомощно сидела, вцепившись в край ступеньки, вывернув шею. Тварь скользила к ней. Внизу что-то вопил Итель, а на боковой галерее справа Лоцман скорее почувствовал, чем увидел, несшихся со всех ног северянина и виконта.
Последний рывок — и охранитель мира встал над Богиней. Заслонил ее, напружинился — и сотворил огнемет. Чуть не выронил тяжелую емкость, поставил у ног, обеими руками схватил черный шланг с раструбом на конце, направил в блестящую морду. Не успев подумать о существовании какой-нибудь кнопки или рычажка, Лоцман усилием воли послал навстречу Змею струю жидкого пламени. Оранжевые, неяркие на солнце языки пронеслись в воздухе и растаяли, оставив после себя неприятный запах. Змей зашипел, заморгал быстро и обиженно.
— Пошел вон! — рявкнул охранитель мира. Из раструба с шелестом вылетела новая порция огня, прочертила воздух и угасла.
— Пошел!
Анна завизжала, Замок откликнулся вдесятеро. Змей с укоризной — Лоцман мог бы поклясться — качнул мордой и начал не спеша втягивать шею за колоннаду. Видать, и впрямь желал всего лишь выразить почтение — а его так неласково встретили.
Лоцман обернул шланг вокруг стоящего на ступеньке резервуара с напалмом — или чем там заряжают огнеметы — и улыбнулся синевато-бледной Анне.
— Сегодня обошлось малой кровью. Это потому, что нет кино. Познакомьтесь: это Ингмар, — он взял за локоть подбежавшего северянина, поставил его перед Богиней, — и Рафаэль, — поставил виконта рядом. — Вы их хорошо знаете. А это наша Богиня.
Она продолжала сидеть, подняв перепуганное лицо. Дрожащие губы шевельнулись.
— Здравствуйте. Очень приятно, — выдохнула она. — Анна.
Актеры опустились на колени, склонили головы в торжественном приветствии.
— Боже. — Анна пораженно на них уставилась. Охранитель мира был оскорблен. Его актеры — на коленях! После всего, что она с ними учинила.
— Встаньте, — велел он, краем глаза следя за торопящимся вверх по лестнице Ителем. Не пришло бы им на ум грохнуться еще и перед этим мерзавцем. — Встать, кому сказано.
Ингмар повиновался первым. Он был бледен и весь дрожал. Затем поднялся Рафаэль. С низким поклоном он подал Богине руку и помог встать со ступеньки.
Анна всхлипнула.
— Я уже ничего не понимаю, — пожаловалась она. Снизу наконец добрался Итель: на лбу испарина, курчавая борода шевелится — нижняя челюсть так и ходит.
— Пауль! — потянулась к нему Богиня. — Что тут творится?
— Как вы смеете нас пугать? — накинулся Итель на охранителя мира. — Ваша тварь слишком похожа на настоящую! У меня… у Анны слабое сердце — а ей из-за вас сделалось дурно. — Он на глазах раздувался — пережитый страх вырождался в злобу. Взгляд упал на огнемет. — Немедля уберите эту хреновину, чтоб духу не было.
— Не хамите Лоцману, — надвинулся на коротышку Ингмар. — С вами я потолкую отдельно, господин Итель.
Плечом к плечу с Ингмаром стал виконт. Точно так же они встречали Режиссера, мелькнуло у Лоцмана в мыслях. Он придвинулся и встал сбоку от Ителя. Враг у них в руках, они в два счета заставят его пойти на попятный. Пусть он отступится от Богини, прекратит навязывать ей свою волю, а уж с ней одной Лоцман столкуется, убедит навести порядок в мирах.
— Эй, парни, — занервничал Итель, — вы чего?
— В Замке всё настоящее, — чужим, глуховатым голосом проговорил Рафаэль. — И Серебряный Змей, и боль, и смерть. — Голос подымался, обретал звучность. — Вы заставили нашу Богиню продать Лоцмана, из-за вас тут…
— Перестаньте! — взвизгнула Анна. — Я сойду с ума! Подите прочь, прочь! — Она протиснулась к Ителю, толкнула виконта в грудь. Он отступил. — И вы отойдите! — Ингмар подчинился ее натику. — Не сметь! — бушевала она. — Не трогайте Пауля! Что за сумасшедший дом?!
— Это Поющий Замок, — напомнил Лоцман в который уже раз.
— Тем более. Я не позволю. На колени! — крикнула Богиня, внезапно став как будто выше ростом. — На колени, кому говорю!
Северянин с виконтом подчинились. Рабы, с негодованием думал Лоцман, делая шаг к огнемету; подобрал конец шланга и потянул его, разворачивая черную кишку. Он не собирался пускать оружие в ход, но огнемет был знаком его власти. Он, Лоцман, — охранитель и защитник этого мира.
Итель вытаращил глаза на усмиренных актеров. Затем осознал движение Лоцмана.
— А ну отойди! — заорал он, ощутив силу Анны в Поющем Замке.
— Отойдите! — вслед за ним приказала Анна. Лоцман не шелохнулся. Веления Богини для него — пустой звук, и уж тем более он не подчинится воплям Ителя. Его неповиновение испугало Богиню. Анна в один миг успела уверовать, что Поющий Замок — ее собственный замок и она в нем всесильна. Персонажи книги ей покорялись, но этот непонятный Лоцман… А, собственно говоря, кто такой Лоцман?
— Кто вы такой? — спросил Итель, которому пришел в голову тот же вопрос.
По лестнице скользнули Эстелла и Лусия — со склоненными головами, воплощение покорности. Тоже опустились на колени: Эстелла возле Ингмара, Лусия рядом с Рафаэлем. Застыли, не поднимая глаз. Лоцман был готов их убить.
— Инг, встань. У вас на севере не принято валяться в ногах у первых встречных.
Новая роль одолевала Ингмара труднее всего, и в прошлый раз он скорее других вырвался из ее тисков. Однако сейчас он не двинулся, хотя Лоцман поймал брошенный исподлобья взгляд. Богиня не совсем забрала над ним власть, до северянина еще можно докричаться.
— Инг, — охранитель мира рванулся к нему, встряхнул за плечи, — опомнись. Как ты можешь? Вставай, Ингмар!
Безнадежно. Мускулы северянина точно свело судорогой, и ни тело его, ни воля ему не принадлежали. Лоцман заглянул в лицо Эстелле, Рафаэлю, на Лусию не стал и смотреть. Безнадежно. Впору хоронить актеров в той же роще, где они хоронили Лоцмана.
— Итак? — Итель приосанился. — Не слышу ответа. Это — герои Анниной книги, а вы кто?
Лоцман промолчал. Нетрудно объяснить, чем занят и за что отвечает охранитель мира; но если актеры появились в параллель литературным персонажам, то в параллель чему возник Лоцман? И если он неподвластен Богине, как она могла его продать? Над этим следует поразмыслить отдельно. Он повернулся к Анне, указал на коленопреклоненных, словно выставленных на продажу актеров.
— Эти люди — не ваши рабы. Они не должны стоять на коленях. — Спокойно говорить было нелегко: до смерти хотелось рявкнуть, а еще лучше отхлестать Богиню по щекам.
Анна смутилась.
— Встаньте, пожалуйста, — она протянула руку к Ингмару. — И вы тоже, — указала на Рафаэля. — Девочки, вставайте, не надо так. Только не нападайте на Пауля, ладно? Это мой издатель.
На лицах актеров появилось сосредоточенное выражение: они улавливали информацию о том, кто такой издатель и чем он занимается. Охранитель мира сообразил первый, от досады прикусил губу. Ну, еще бы! Ингмар с. такими муками пытался сообщить, кто хочет смерти Лоцмана, заикался: «И…т-тель». Издатель, кто же еще.
— Анна, — Итель схватил Богиню за руку, — скажи им, пусть слушаются меня так же, как тебя.
— Не вздумайте. — Лоцман подобрал шланг огнемета, раструб словно невзначай уставился на Ителя. — Я не позволю ему командовать.
Он поймал молящий взгляд Эстеллы, северянин и виконт тоже с тревогой глядели на охранителя мира. Они не желали подчиняться Ителю и просили о защите, одна Лусия лукаво улыбалась, как будто замыслив собственную игру. Лоцмана передернуло от внезапного озарения: девчонка намерена соблазнить издателя и вертеть им как заблагорассудится.
— Лусия, — он хотел дружески назвать ее «Лу», но язык не повернулся, — проводи господина Ителя в столовую. Анна, прошу вас. — Он взял Богиню под руку, пока она не успела воспротивиться.
— Инг, будь другом, занеси огнемет в гараж. Если нам что-нибудь не понравится, я сотворю парочку новых, — добавил Лоцман с улыбкой, как бы желая сказать: «Если потребуется, я сумею защитить нашу Богиню». Или же: «Я смогу защитить своих актеров и Замок». Кому что больше нравится.
Лусия сделалась само очарование. От обещающего взгляда ее зеленых глаз Итель растаял, как поднесенное к жару масло. Необъявленная война между ним и Лоцманом была отложена, он заулыбался, подал девушке руку, и они направились вниз по лестнице на второй этаж, к столовой.
Ингмар подхватил огнемет, подбросил на руках. Шланг болтался, чиркал раструбом по ступеньке.
— Помоги, — обратился северянин к виконту. Рафаэль потрясенно смотрел вслед уходящей с Ителем Лусии. Она прижималась к спутнику бедром, заливалась смехом — очевидно, в ответ на его любезности.
— Помоги, слышишь? — Ингмар готов был уронить тяжесть другу на ноги, чтобы отвлечь его, прогнать из глаз выражение брошенной хозяином собаки.
— Рафаэль, вы слышите, о чем вас просят? — резко проговорила Анна, уязвленная тем, что Пауль позабыл о ней.
Виконт очнулся.
— Это всё из-за сценария, — промолвил он, ни на кого не глядя. — Раньше она бы никогда… — Он умолк, махнул рукой.
Лоцман повел раздосадованную Богиню за беспечной парой. Надо полагать, северянину достанет сообразительности вручить тяжеленную штуковину Рафаэлю и прогнать его с ней до самого гаража, чтобы виконт немного успокоился.
— О каком сценарии шла речь? — осведомилась Анна равнодушно, из желания поддержать светскую беседу.
— О вашем.
— Вы шутите? Я не пишу сценариев. Пауль предполагает договориться со студией, но пока еще ничего…
— А мы их получаем.
Лоцман оглянулся. Ингмар нагрузил-таки Рафаэля огнеметом, и они оба спускались по ступеням, а Эстелла двинулась за охранителем мира и Богиней. Заботливая: кому же подавать на стол, как не ей? Он продолжал:
— Пневмопочта приносит сценарий, затем прилетает киношный вертолет и начинаются съемки. Я бы сказал, очень натуральные, жизненные. Серебряный Змей крушит кости всерьез, и у Ингмара с Рафаэлем клинки — настоящая сталь. А действо идет точно по сценарию, отклониться в сторону нельзя. Вы не представляете, какие страшные раны наносит Змей Рафаэлю, как он терзает Лусию. А последнее, что вы придумали? Ингмар с Рафаэлем уподобляются Змею, преследуют Эстеллу и мучают ее, пока она может кричать. — Лоцман цитировал по памяти. — Ингмар режет ее кинжалом, Рафаэль колет шпагой. Поглядите на Эстеллу. — Охранитель мира остановился, заставил Богиню обернуться. — Вы можете вообразить, как двое мужчин станут истязать такую женщину? Каково ей, каково им?
Анна повесила голову. Двинулась дальше, тяжело опираясь на руку Лоцмана.
— Не возьму в толк, как это может быть, — призналась она шепотом. — Я ничего такого не хотела… не знала… Да если б… — Она подавилась, шмыгнула носом. — Господи, ужас какой! Да я бы к компьютеру не подошла. А то я набираю текст, а у вас творится Бог весть что.
Она набирает текст, а у нас появляется сценарий — итог ее работы, размышлял Лоцман. Компьютер… Что еще за компьютер? Он сосредоточился, улавливая информацию. Ясно: это вроде пишущей машинки. Хотя нет, компьютер малость посложнее… Змей с ним, сейчас не до этого.
— Последний эпизод у вас получился? Где режут на куски Эстеллу, а потом гоняются за Лусией?
— Нет. Не пошло. Текст взбунтовался, я двух слов связать не могла. Сидела над клавиатурой, сидела… Господин Лоцман, — Анна подняла бледное лицо, — поверьте: я ничего не знала.
— Верю.
— Простите, — шепнула она.
— Прощенья надо просить не у меня. Скажите: вам нравится сочинять эту историю?
— Какое «нравится»!.. Всё это не мое — и герои, и дворцы-замки, и бои с чудовищами. Самой неинтересно. Тем более когда надо мучить людей. Мне гораздо ближе другое — что-нибудь космическое. Инопланетные цивилизации, звездолеты…
— Ловец Таи, — подсказал Лоцман.
— Простите?
— Ловец Таи. Начальник службы безопасности в дарханском поселке.
— А-а, вот вы о чем… «Последний дарханец». Это моя самая первая повестушка. Кроха, на один блокнот рукописного текста. К тому же брошенная на полдороги.
— Повестушка? Я читал полновесную повесть, хоть и недописанную.
Анна хмыкнула:
— Даже нет сил удивиться, откуда вы ее взяли. Может, вы читали чью-то чужую книгу? С той поры столько воды утекло — кто-нибудь мог и написать. Случайно совпало название, имя героя…
Не верю я в такие совпадения, сказал себе Лоцман. Однако и впрямь странно: у нее — кургузая повестушка, а у нас — две трети полноценной книги. Неужто авторские произведения Большого мира так сильно меняются, когда появляются в наших мирах?
— Ну вот, — продолжала Богиня. — За последние годы я опубликовала несколько космических повестей — и с удовольствием писала бы и дальше. Но Пауль уверяет, что на рынке такое сейчас не раскупается. Читателю приелось, спрос упал.
Охранитель мира остановился на террасе. Лусия с Ителем скрылись за дверью, ведущей во внутренние покои второго этажа.
— Иди в столовую, — попросил Лоцман нагнавшую его с Анной Эстеллу.
Она тревожно глянула на Богиню, однако беспрекословно прошла мимо.
— Какая красавица. — Анна залюбовалась ее драгоценностями и платьем с золотым шитьем. — Поразительно: как оно всё так получилось?
— Значит, вы отказались от космической темы, — охранитель мира вернулся к прерванному разговору. — А приключения в замках идут нарасхват?
— Пауль утверждает, что да. Сейчас все только о том и пишут.
— Что вы продали ему за пять тысяч долларов? — Богиня глянула недоуменно:
— Ничего. Я ничем не торгую. Откуда у вас такая мысль?
— Здесь, в наших мирах, бытует выражение — «продать своего Лоцмана». Меня уверяли, будто вы продали Лоцмана Ителю… господину издателю за пять тысяч долларов.
С выражением величайшей озадаченности Анна потерла нос. Нос у нее был тонкий, ровный, суховатый — лучшее, что можно было отыскать на отцветающем лице.
— Я считала, Лоцман — ваша фамилия… Я вас продала? Ерунда какая-то, ей-богу. Пять тысяч… А-а! — Она хлопнула себя по лбу и засмеялась. — Ну конечно! Мы с Паулем подписали контракт: я сдаю книгу про Поющий Замок, а он платит гонорар. Пять тысяч. Это деньги, плата за работу, — пояснила она, видя, как у Лоцмана сосредоточенно сдвинулись брови.
— Я понимаю, спасибо. — Он старался осмыслить новые сведения. Богиня подписала договор с издательством — святое дело, писателям без этого не жизнь. А в здешних мирах в разгаре охота на Лоцманов, их продажа и вымирание. Нет, не складывается: съемки без Лоцманов не могут быть результатом подписания договоров. Надо будет потрясти Ителя, вызнать еще что-нибудь. — Анна, зачем вы мучаете своих героев? — Охранитель мира толкнул дверь и придержал ее, пропуская Богиню вперед.
Она с виноватым видом прошмыгнула внутрь.
— Если б я знала, что у вас это происходит взаправду… Самой тошно, поверьте. Книга не идет, не пишется. Не сдвинуться с первого эпизода. — Анна подняла на Лоцмана свои серые, с рыжими лучиками, глаза. — Простите меня.
— Вы не ответили: зачем вы это делаете?
Она прикусила губу, отвернулась. Выговорила невнятно:
— Сейчас все… так пишут. — Казалось, она вот-вот заплачет.
— Ладно, — сказал Лоцман. — Идемте в столовую. В погребах Поющего Замка отличные вина — советую попробовать.
Анна двинулась по коридору. Однако шла она неохотно, и роскошь убранства ее больше не трогала.
— Господин Лоцман… — На ее губах появилась дрожащая улыбка. — Как по-вашему, эти люди — они могут на меня обидеться? Посчитают, будто я нарочно им пакостила, сочиняла садистские истории. Я имею в виду… Мне никто не подсыплет в вино яду? — Анна вроде бы шутила, но обеспокоена была всерьез.
— Вряд ли. До сих пор в Поющем Замке яды не водились.
Слова Лоцмана произвели впечатление, Анна приободрилась. Он же втайне обеспокоился, Кто знает, не всплывут ли навязанные Богиней роли, не подомнут ли актеров. Впрочем, все четверо ей послушны, да и охранитель мира начеку. Глядишь, обойдется.
— Ах! — У двери в столовую Анна подскочила, точно наступила на что-то живое. — Смотрите. Какая прелесть! — Она проворно нагнулась и подобрала с пола диадему.
Кровавыми каплями переливались рубины, пересверкивали усыпавшие золотой ободок алмазы. Лоцман узнал диадему Хозяйки. Екнуло сердце. Обронила, выбросила? Напоминает ему о себе?
Анна крутила украшение в пальцах, упиваясь игрой камней:
— Наверное, Эстелла потеряла. Какая красота, с ума сойти… Это всё тоже настоящее? Ах, Боже мой…
Она никак не могла расстаться с сокровищем. Лоцман сжалился.
— Я сделаю вам похожую. — Он забрал переливающийся ободок, поискал, куда бы спрятать, не нашел подходящего кармана и сунул диадему на живот, под свитер и рубашку, затянул потуже ремень на штанах. Богиню шокировала его непосредственность, но он решил не смущаться. — Вы предпочитаете синий цвет или зеленый?
— Зеленый, — машинально ответила Анна, глядя на его свитер.
— Тогда делаем изумруды. — Он вдохнул, задержал дыхание, напружинился, до боли сжимая кулаки, — и понял, что не сможет. Творить на взлете чувств, при острой необходимости — еще куда ни шло, а так баловаться — нет. — Извините. Не выходит.
Анна не сразу сообразила, о чем речь.
— Вы… хотели сделать мне диадему? Вот прямо из воздуха?!
— Все Лоцманы это умеют. Кроме проданных, конечно. Прошу вас. — Он открыл дверь в столовую.
Здесь было пусто, одна Эстелла хлопотала, убирая посуду и обветрившуюся с вечера еду.
— Господин Итель с Лусией будут позже, — объявила она. — Помоги, а? — попросила она Лоцмана, имея в виду, чтобы он сотворил роскошный сервиз и королевское угощение.
— Прости, не сейчас.
— Я помогу, — вызвалась Богиня, взялась за блюдо с кусками рыбы. — Эстелла, у вас украшения умопомрачительной красоты, — проговорила она с завистью. — Господин Лоцман хотел подарить мне диадему, но почему-то не вышло.
— Если позволите, я подарю. Можно? — Эстелла торопливо расстегнула сапфировый браслет, взялась за ожерелье.
— Что вы, что вы! — Глаза у Анны так и загорелись.
Актриса вынула из волос переливающиеся самоцветами заколки. Хитро уложенные локоны рассыпались, заструились по открытой груди и плечам, прикрыли нежную кожу, которая без украшений казалась совсем беззащитной.
— Ну что вы, право? — Богиня не осмеливалась коснуться драгоценной россыпи на столе, хотя пальцы так и тянулись.
— Ты еще платье предложи, — посоветовал Лоцман. Взволнованные женщины не уловили яд в его словах.
— Конечно же! — спохватилась Эстелла. — Ах я глупая… Пойдемте, я вам самое лучшее… Ведь вы не откажетесь, правда? Идемте, пожалуйста. Выберем, примерите. Ну пожалуйста! Вы не побрезгуете?
Анна сконфуженно повернулась к Лоцману:
— Ничего, если я схожу посмотреть?
— Идите, кто вам запретит?
— Я умру, если не померяю, — жарким шепотом призналась Богиня, сгребая драгоценности в горсть.
Ушли. Лоцман невесело рассмеялся. Да уж, создательница мира. Пожалуй, пять тысяч долларов казались ей сказочным богатством.
Он собрал грязную посуду в корзину, которую выставил за дверь; к завтрашнему дню посуда исчезнет вместе с остатками еды, а в буфетах образуется новый сервиз. Затем он снял со стола тканную серебром и лиловым шелком скатерть, встряхнул, избавляясь от крошек, и постелил обратно левой, чистой стороной наверх. Кто из гостей разоблачит его маленькую хитрость? Разве что Анна обратит внимание на подрубочный шов. Ну и пускай.
Он поймал себя на том, что ему жалко расходовать на гостей запасы Поющего Замка, и рассердился. Что им тут — королевский прием? Президентский банкет? Перебьются. Лоцман решил, что не подаст на стол ничего, кроме сыра, вина и фруктов. Не кормиться сюда пожаловали. Он водрузил на стол вазу со вчерашними персиками. Их нежные бока помялись, кожица над «синяками» сморщилась. Негоже. Лоцман выбрал два самых пострадавших персика и съел, остальные повернул поврежденными боками вниз и отправился в кладовую. Принес, нарезал и разложил по тарелкам пять сортов сыра, заодно и сам наелся, после чего с двумя кувшинами двинулся в винный погреб.
Дверь в погреб была открыта настежь, из проема тянуло холодом и винным запашком. Лоцмана всегда удивляло: если бочонки не подтекают, откуда берется винный дух? Он шагнул на ведущую вниз лестничку.
— Ха! Они уже здесь, вперед меня поспели.
На полу светился фонарь, а на нижней ступеньке сидели северянин и виконт. Возле Ингмара стоял кувшин и кружка, Рафаэль держал кружку в руках. В его понурой позе читалось такое горе, что у Лоцмана защемило сердце. Он спустился, поставил на земляной пол свои кувшины.
— Что пьем?
— Что покрепче, — ответил Ингмар.
Виконт не сводил взгляда со сцепленных вокруг пустой кружки пальцев. Северянин поднял кувшин, налил кружку доверху:
— Хлебни-ка еще.
Рафаэль поднес кружку к губам, но не сделал ни глотка. Охранитель мира присел перед ним на корточки, заглянул в лицо, освещенное снизу желтым фонарем. Черные глаза казались слепы и как будто затянуты льдом. Бедняга.
— Пей, — Лоцман коснулся его руки. Пусть уж напьется до беспамятства — глядишь, полегчает.
Лед в глазах Рафаэля подтаял. Виконт глотнул вина и опустил кружку. Вымолвил глухо:
— Это всё сценарий. Сама Лусия не стала бы… так бесстыдно…
— Не сценарий, а Богиня, — поправил Лоцман. — Издевается над героями книги, калечит вас…
Вино плеснулось ему в лицо. Рафаэль взвился, пнул его в грудь. Лоцман опрокинулся на земляной пол, задыхаясь, смаргивая щиплющее глаза вино.
— Не смей! — Новый удар, под ребра. — Не смей порочить Богиню!
Лоцман вскочил. Разъяренный актер наступал, целя в живот кинжалом. Бронежилет! Не сотворить. Лоцман метнулся под левую руку противника, сделал подсечку и оказался у него за спиной, заламывая и выворачивая руку с кинжалом. Счастье, что виконт успел уговорить кружку доброго вина — иначе бы с ним так легко не справиться. Северянин! Лоцман кожей ощутил, что Ингмар придвигается, что роль берет над ним верх.
— Рехнулись оба! Не сметь бить Лоцмана! — рявкнул охранитель мира.
Ингмар остановился, опустил занесенный кулак. Однако виконт Лоцмана будто не слышал: он вывернулся и с рычанием снова кинулся в драку. В сумраке погреба Лоцман не различал его лица, зато отлично разглядел кинжал: острие метило в горло. Бросок, подсечка, рывок — виконт летит через голову. Охранитель мира содрогнулся от хруста, с которым шарахнул Рафаэля о днище бочки с вином. Он невольно замер, глядя, как актер сползает на пол. Затем Лоцмана подбросил в воздух могучий кулак северянина, и в то же мгновение раздался истошный крик:
— Пощади Лоцмана! Пощади-и-и! — Так может кричать женщина, у которой убивают любимого или ребенка.
…Лежа в смутной мгле на холодном полу, вдыхая земляной запах — свидетельство того, что он еще жив, — охранитель мира мысленно перебирал имена: Эстелла, Лусия, Анна. Еще раз: Анна, Эстелла… Лусию отбросим. Анна… Она занята с Эстеллой. Хозяйка. Это она его спасла — больше некому. Он ощупал живот — проверил, цела ли диадема. Драгоценный ободок был на месте.
Ему приподняли голову, край кружки коснулся губ. Раздался голос Ингмара:
— Глотни.
Он глотнул. Крепкое вино побежало внутри, окончательно приводя в чувство. Лоцман открыл глаза, заморгал от ударившего в лицо сгустка света. Северянин отставил фонарь.
— Ты оскорбил Богиню, — бросил он обвиняюще, когда Лоцман кое-как сел, привалившись спиной к винной бочке.
— Вздор. — Охранитель мира пытался взглядом отыскать Хозяйку. Красавицы в погребе не оказалось, зато он увидел недвижное лицо Рафаэля со вздернутым к потолку подбородком и перепугался до смертного пота. Что с ним?! — Рафаэль! — позвал он. — Раф, дружище! — Он с трудом повернулся на бок, стал на карачки и пополз к светлеющему в сумраке лицу, обрамленному черными кудрями. — Рафаэль! — Что-то очень мешало ползти; Лоцман не сразу сообразил, что это резкая боль в животе и в ребрах.
Взяв за плечо, Ингмар отбросил его назад.
— Ты оскорбил Богиню! — рыкнул он, и Лоцман ужаснулся, осознав, что для актера сейчас нет ничего важнее. Не одно, так другое: если не отнимающая разум роль, то фанатичное поклонение создательнице мира, которая до сегодняшнего дня и знать про этот мир не знала. — Ты ответишь за свои слова.
Лоцман тяжело дышал, и с каждым вздохом боль ножами взрезала тело. Досталось от друзей — дальше ехать некуда…
Какими словами Хозяйке удалось обуздать северянина? Неужто одним-единственным воплем «Пощади Лоцмана»? Он пригляделся. Нет, тут не в воплях дело: физиономия у Ингмара располосована, точно он схватился с бешеной тигрицей.
Посторонние мысли, как часто бывает, помогли — под их вроде бы ненужным течением зародился ответ на вопрос «Как выпутаться?».
— Пощади Богиню, — велел Лоцман, наблюдая, как Ингмар заносит руку, чтобы вмазать ему в лицо. Рука актера замерла в воздухе. — Если ты вышибешь из меня дух, я не смогу выпустить Анну в Большой мир. Наш мир схлопнется и погибнет, и она умрет вместе с ним.
Проняло. Северянин отдернул руку и спрятал за спину, словно испугавшись, что она может ударить помимо его воли. Подался к Лоцману:
— Я тебя не зашиб? Ты сумеешь выпустить отсюда Богиню?
Охранитель мира мысленно выругался — и от облегчения, и от гнева на Богиню, которая превратила нормальных людей Змей знает во что. Он провел ладонью по левому боку, здесь болело всё сильней.
— Помоги добраться до Рафаэля.
Ингмар шагнул к виконту, подсунул под тело руки и перенес его, как ребенка, положил возле Лоцмана. Тихо промолвил:
— Он мертв. Ты убил его. — Ни тени упрека, негодования, печали — только смирение и покорность судьбе, которой повелевает Ясноликая и Непогрешимая Богиня. Северянин с трепетом добавил: — А теперь ты отпустишь ее в Большой мир?
Лоцман едва сдержал проклятие:
— Если сумею оживить Рафаэля, выпущу и ее. — Молоть что угодно, лишь бы актер оставался союзником. — Сними с него куртку и рубашку. — Собственная боль делала неповоротливым язык, стесняла дыхание, сковывала всякое движение.
Ингмар повиновался. Когда он раздел виконта и по указанию Лоцмана перевернул спиной вверх, в лице проступило нечто не связанное с Богиней — беспокойство за друга.
— Ты поможешь ему?
— Постараюсь. — Охранитель мира прощупал Рафаэлю позвоночник. Так и есть: раздроблен позвонок выше лопаток. — Принеси кувшин… нет, кружку. — Надо сотворить целебное зелье; на большой кувшин Лоцмана не хватит, хоть бы в кружке на донышке получилось. — Ставь сюда. — Он поднялся на колени, Ингмар поддержал его.
— Сам еле дышишь. Дать вина?
— Не надо. — Лоцман глубоко вдохнул, и воздух сейчас же вырвался обратно со стоном. — Приподыми меня. Возьми под мышки.
Бесполезно: боль малость притихла, но едва он напружинился, боль взорвалась вдесятеро, сокрушила и подчинила себе. Лоцман обвис на руках северянина, актер опустил его на пол.
— Инг, беги в мою комнату… найдешь куртку. В кармане белый коробок. Принеси его. Скорей.
Ингмар сорвался с места, взлетел по лестничке и исчез. Лоцман свернулся в клубок, пытаясь унять боль. Если им не помогут, Богиня погубит всех.
Лишь бы северянин сыскал заветный коробок да не повредил по пути обратно. Только бы вовремя подоспела помощь. Не опоздать бы с Рафаэлем. Если актер пролежит мертвым слишком долго, охранитель мира уже ничем не поможет — виконт возродится к новым съемкам, но это будет другой виконт. И никто не скажет заранее, сколько в нем сохранится от прежнего Рафаэля, как много он будет помнить.
Где застрял северянин, почему не идет? Давно пора возвратиться. Неужто наткнулся на Богиню и от лицезрения божественной особы позабыл обо всём на свете? «Ингмар! — позвал Лоцман мысленно. — Где ты?»
— Иду. — Актер вихрем скатился по ступенькам, протянул белый коробок. — Это?
— Открой. Достань вертолет — осторожней! Дай сюда. — Охранитель мира взял игрушку, передвинул красный рычажок на брюшке.
— Мир Поющего Замка; Лоцману нужна помощь.
Подаренный Девятнадцатым пилотом вертолет связи застрекотал, закрутились винты. Ингмар завороженно глядел на крошечное чудо. Модель вспорхнула с ладони и унеслась в сияющий ярким светом дверной проем. Охранитель мира со стоном опустил голову, прижался щекой к твердой земле. Зачем наболтал лишнего? Нет чтобы просто сказать: «Срочно нужна помощь», дернуло его назваться. Никто не поручится, что диспетчер в Кинолетном вышлет помощь сбежавшему от командира летного отряда, проданному Лоцману. Впрочем, теперь ничего не изменишь, вертолет связи не вернешь.
— Лоцман, — над ним наклонился Ингмар, — прости, я тебя чуть не убил.
— Не беда.
Он вяло обрадовался. Северянин становится прежним Ингмаром, Богиня выпускает его из лап.
Боль затихала, но вместе с ней угасала и жизнь. Как же так? Всего-навсего удар кулаком — и Лоцман погибает? До чего хрупок и уязвим мир, возникающий в параллель сочиняемой книге, как легко его разрушить…
— Не умирай, — тревожно сказал Ингмар. — Ты уж держись, ладно?
— Держусь, — отозвался Лоцман, а про себя подумал, что смерти зубы не заговоришь. Хоть бы вертолет скорей прилетел — не то концы отдашь, не дождавшись. — Инг…— Язык не желал повиноваться, засыпал во рту.
Охранитель мира перешел на мысленный разговор: «Давай попросим Богиню сочинить врача. Эту… как ее… реанимационную бригаду?»
Северянин подумал и отрицательно покачал головой: «Она же не Лоцман — чтоб здесь творить. Только из Большого мира».
Вот как. Командовать актерами, ставить их на колени — пожалуйста, а породить врача ей не под силу. Эх, Ингмар, Ингмар… Было бы кому поклоняться. И чего ради ты так отметелил своего Лоцмана?
Он вздрогнул и весь обратился в слух. В погреб вползло еле слышное гудение. Летит! «Встречай!» — мысленно велел Лоцман. Ингмар выбежал вон. Гудение превратилось в рокот, однако он приближался невыносимо медленно. Ну вот, еще чуть ближе, еще толику громче. Что они тянут?! Сдохну ведь, пока расшевелятся. Или же… Ему пришло на ум измерить скорость приближения вертолета количеством вздохов, и тогда оказалось, что не помощь ползет еле-еле, а секунды растягиваются в минуты, один удар сердца следует за другим через год, а вдох-выдох длятся целую вечность.
Рев вертолета ворвался в открытую дверь, обрушился со всех сторон, прижал Лоцмана к полу. От вибрации зашлось сердце, а винные бочки, казалось, вот-вот спрыгнут с подставок и раскатятся по полу. Затем стало чуть тише, и сквозь грохот всегдашнего эха охранитель мира различил голос:
— Привет, недопроданный!
Шестнадцатый пилот вытащил из сумки диагностер. Щуп с датчиками лег Лоцману на запястье, затем на шею, под ворот свитера. Лоцман повернул голову, чтобы видеть выражение лица приятеля. Шестнадцатый хмурился, глядя на экран прибора. Видать, дело дрянь. Летчик отложил щуп, задрал Лоцману свитер и взялся расстегивать рубашку.
— А это еще что? — Он наткнулся на диадему. — Это что, я тебя спрашиваю! — заорал он, словно уличил охранителя мира в преступлении.
Стоявший возле пилота Ингмар положил руку ему на плечо:
— Не кричи на Лоцмана.
— Где ты ее взял?
— Подобрал. Хозяйка потеряла, — пробормотал охранитель мира заплетающимся языком.
За шумом еще гулявшего по Замку ветра Шестнадцатый ничего, не разобрал и сердито тряхнул головой. Держа диадему двумя пальцами, он поднес к ней щуп, глянул на экран диагностера и забросил украшение в щель между бочками.
— Слов нет… — Пилот провел щупом Лоцману по бокам, по груди. — Рано на тот свет собрался, распаковывай вещички.
Охранитель мира нежился во внезапном блаженстве. Боль стягивала ослабевшие щупальца, свертывалась в клубок, засыпала. Шестнадцатый тем временем колдовал над Лоцманом: полил кожу аэрозолем, затем нанес мазь и принялся сноровисто ее втирать.
— Достань лампу в сером футляре, — сказал он северянину. — Такая продолговато-округлая штука.
Ингмар выудил из сумки футляр-овоид, раскрыл, и обе половины засветились нестерпимо ярким светом.
— Это наше целебное солнышко, — пояснил Шестнадцатый, продолжая энергично втирать мазь. — Свети — сюда, на сердце. Пониже держи, вот так. Сейчас он у нас станет как огурчик.
Охранитель мира лежал смирно, отдавшись во власть умелых рук. А оживить Рафаэля летчик, наверное, не сможет — такие чудеса под силу только Лоцману. Скорей бы закончил, не то спасти виконта не удастся.
— Где побрякушку-то взял? — полюбопытствовал пилот. — Она тебя чуть не уморила.
Охранитель мира вздрогнул. Диадема излучает смерть? Если Хозяйка ее не обронила, а нарочно подбросила… Он ведь до сих пор не знает, умеет ли красавица в маске творить, как Лоцман. Похоже, умеет. Если она подбросила украшение, зная, что у Анны разгорятся глаза… Выходит, она желала уморить Богиню? Однако Лоцман диадему не отдал. Что же — Хозяйка, которой ведомо всё, что творится в Замке, не заметила, как он спрятал украшение на теле? Не верю. Значит, заметила и позволила ему умирать? На Ингмара обрушилась, выручила — а от диадемы пусть пропадет?
С какой стати Хозяйка вздумала извести Анну? Коварная красотка — она хуже Богини! Та всего лишь писала книгу, не подозревая о мучениях актеров, а Хозяйка замыслила прямое убийство. Непостижимо. А он-то, дуралей, увлекся, да еще как… От этих мыслей Лоцману сделалось больно. Ноющая боль зародилась в груди под горлом, поползла вширь.
— Эй! — Шестнадцатый чувствительно шлепнул его по щеке. — О чем задумался, недопроданный? Прекрати — не то помрешь. Ишь, мыслями вредными тешится — мотор так и затрепыхался. Никаких черных мыслей, — велел он, застегивая Лоцману рубашку. — Лежать и спать, больше ничего. Вот в спальню отнесу… Покажешь, где его комната? — обратился летчик к Ингмару.
— У нас Рафаэль погиб. — Охранитель мира одернул свитер и сел. Голова закружилась. — Посмотришь? У него позвоночник сломан.
— Да уж вижу твоего Рафаэля. — Шестнадцатый придвинулся с диагностером к виконту, посмотрел показания датчиков. — Нет, парни. Актеры не по нашей части, с этим надо к Лоцману… Да не к тебе — сам еле жив. Не тужи, к следующим съемкам Богиня вам сделает нового.
— Не сделает, — отозвался Ингмар. — Богиня у нас в Замке.
— В За… Ты смог?! — Лоцман кивнул.
— Нам нужен этот Рафаэль, наш. Это я его убил, — признался он, глядя в пол.
Шестнадцатый вскочил на ноги.
— Лоцман! — Голос пилота гулко отдался от стен. — Ты хотел добраться до Большого мира? Ты добрался. Ты хотел говорить с Богиней? Она здесь, у тебя. Ты много чего хотел сделать. Почему вместо этого затеял свару с актерами, ты, Лоцман Последнего Дарханца? А ну пошли к Богине. — Летчик поставил его на ноги.
Лоцман вырвался:
— Богиня подождет. — Он нагнулся над Рафаэлем, проверяя, не поздно ли его оживлять. Еще не опоздал — от актера исходит ощущение живого тепла. — Я должен…
— Ты должен заняться Большим миром. Тебя силой увести? Я уведу.
— Иди, — глухо сказал Ингмар. Он стоял — большой, сильный, — беспомощно уронив руки. — Пусть уж…
— Я не могу. Рафаэль — мой актер. Стоит хоть раз предать себя — и ты больше не Лоцман. Я ничего не сделаю для Большого мира, если сейчас… — Он бросил объяснять. И Шестнадцатый, и Ингмар понимают.
Лоцман отыскал глазами кружку.
— Инг, я сотворю зелье; вотрешь ему в кожу, и позвонок срастется.
Ингмар кивнул, облизнул пересохшие губы. Шестнадцатый мрачно ждал.
Охранитель мира сделал несколько медленных вдохов.
Напружинился, вложил все силы в ложку заветного зелья. И провалился в бездонную черноту…
Открыв глаза, он в окно увидел вызолоченные вечерним светом верхушки башен. Белый флаг обвис, тускло блестели несколько видимых букв.
— Ожил-таки! Я уж и не надеялся. — Шестнадцатый со щелчком закрыл сиявшую целительным светом лампу-овоид.
Лоцман обвел взглядом потолок и стены. Это не его комната — ни знакомых картин на стенах, ни росписи в медальоне на двери. Лепнина на потолке едва намечена, и это серый гипс, не покрытый слоем штукатурки.
Летчик устало потер глаза.
— Тот актер занялся Рафаэлем, я тебя занес в первую попавшуюся дверь… Ва-ах, — он зевнул. — Умаялся. Уж не знал, что и делать. Сколько раз говорил: не надо лоцманить, не то хуже будет. Как в воду глядел.
— А где все? — охранитель мира приподнял голову. Он лежал на постели в одних трусах, и кожу пощипывало от воздействия чудесной