и требовало действия: промчаться по ступеням, оседлать «дракон», сломя голову куда-то понестись… не куда-то, а к туннелю в горе. Если мир сотворен Богиней — значит, она же создала ход в иномирье, а раз чужой мир зовет Лоцмана — значит, ей угодно, чтобы Лоцман там оказался.
Но разве охранитель мира имеет право оставить своих актеров? Съемки не могут идти без него, это закон жизни.
Он стоял, сжимая в руках непонятную, бередящую душу книгу, изнемогая от желания сорваться и бежать — и в то же время не в силах тронуться с места из боязни нарушить свой долг.
— Лоцман, — настойчиво окликнул Ингмар, — что она сказала?
— Что всё поняла. — Он пошатнулся: каменная плита под ногами неожиданно просела и накренилась. — И что отныне я — мертвый Лоцман.
Северянин поглядел непонимающе. Затем с лица вдруг сбежала краска.
— Вот оно что, — прошептал он потрясенно. — Тебя… — Ингмар поперхнулся. — Богиня… — Приступ раздирающего грудь кашля заставил его замолчать. — Не могу, — горько вымолвил актер, отдышавшись. — Прости, я не могу сказать, что… — Он схватился за горло, захрипел, пошатнулся.
Выронив книгу, Лоцман поддержал его.
— Да молчи ты, Змеево отродье!
— Молчу. — Северянин отер со лба испарину. — Ты поверишь без объяснений? Сделаешь, что я попрошу?
Лоцман не знал, что ответить. Ингмар намерен потребовать чего-то небывалого, не совместимого с именем охранителя мира и его долгом перед актерами, — однако северянину ведомо нечто важное, недоступное Лоцману.
— Поезжай к своему туннелю, — продолжал Ингмар. — И уходи в туман. Раз он тебя зовет — иди туда.
— Как это — иди? А наши съемки? — спросил он рассудительно, хотя сжигающее нутро беспокойство сводило с ума и стоило огромного труда держать себя в руках.
— НАШИХ съемок больше не будет! — выкрикнул актер сквозь скрутивший его жестокий кашель, перешедший в рвоту. — Ты меня угробишь, — вытирая рот платком, вымолвил Ингмар, когда его отпустило. Глаза слезились. — Я же просил поверить.
Лоцман сотворил стакан холодной воды.
— Пей. И поедем вместе. — Насланная на актера очередная кара сделала охранителя мира уступчивей.
Ингмар прополоскал рот, сплюнул на пол, затем в несколько глотков осушил стакан.
— Я останусь в Замке. А ты сию минуту двинешь к туннелю, не то будет поздно. Я уже видел, как это… — Он выронил стакан, по плитам брызнули осколки стекла. Северянин согнулся, обеими руками держась за живот. Простонал: — Уезжай…
Охранитель мира кинулся вон из комнаты. Должно быть, Ингмар знает, о чем просит, да и туннель взывает и необоримо влечет. Однако Лоцман не покинет свой мир навсегда — нет, Инг, этого от меня не требуй; я только взгляну, что там, в затуманье, и сейчас же вернусь. О Ясноликая, лишь бы добраться до туннеля…
Он пронесся по украшенным росписью и канделябрами коридорам, вниз по лестницам, мимо скульптур, зеркал и картин, через вестибюль, через двор к стене Замка. Распахнул дверь гаража, выкатил «дракон», нахлобучил шлем, прыгнул в седло, промчался под аркой распахнутых ворот, вылетел на мост и понесся в открытую степь, к синеющим на горизонте горам.
Лоцман гнал мотоцикл, пригнувшись к рулю, вцепившись в его рельефные рукояти. Стрелка спидометра прыгала у 170, «дракон» выл и ревел, встречный ветер упирался в плечи и норовил вышибить из седла. Туннель в другой мир — надо скорей до него доехать, пощупать руками туман с искрами кадров, исследовать таинственное затуманье. Только бы скорей туда домчаться. «Быстрее, — шептал он как заклинание, — быстрее…» Почему горы сегодня так далеки? Их зубчатая стена отступила от Замка, жизненное пространство расширилось. Отчего это? Богиня занята нашим миром, она думает о нем и о нас — пришло затребованное знание. Это хорошо.
Однако почему так зябко? Впопыхах забыл куртку. Досадно. Всё из-за Ингмара: глядя на него, с перепугу потерял голову. Что же Ингмар такое знает, о чем не может рассказать? Очевидно, мир, где северянин раньше обитал, был богат событиями. И актер их помнит. А у меня шрам и седина в волосах — напоминание о прежней жизни, след прошлого мира или миров — не исчезают, но где моя память? Светлоликая, за что ты меня наказала, отняв способность помнить? И отчего запрещаешь Ингмару говорить? Омерзительный холод вдруг облил его с ног до головы, скользким пальцем коснулся сердца. Лоцман сбросил скорость. С ним творилось неладное: в глазах мельтешили черные точки, затем окружающий мир потускнел и сжался до крошечного светлого пятнышка. Лоцман остановился, слез с мотоцикла, уронил его на траву. Без сил повалился рядом; в горле стоял тошнотный ком.
Что это?! Явилось знание: кто-то хочет его смерти. Светлоликая! Разве возможно убить Лоцмана? Можно погубить актера, если так предписывает сценарий, — но уморить самого охранителя мира? Немыслимо.
Однако же он умирает! Лоцман со стоном вытянулся на траве. Сердце будто сжимали стальные клещи. Как больно… Чем он не угодил своей Богине?
— Ясноликая, — шепнул он, — пощади.
Отклика не было. Тогда он мысленно позвал: «Хозяйка!»
В ответ донесся неслышный всхлип: «Прощай».
Страшная боль разорвала внутренности; Лоцман свился в клубок, вжался лицом в колени. Что я сделал? В чем провинился?
— Инг, — простонал он. — Ингмар…
Северянин услышал его: из Замка долетел безмолвный отклик. «За что меня так?» — спросил Лоцман, от боли позабыв о наложенном на актера заклятии. И задохнулся от тисков, сжавших северянину горло, когда тот попробовал нарушить запрет и хотя бы в мыслях произнести заказанное слово.
«Инг, не надо! — Лоцман перекатился по земле, выгнулся в попытке спастись от раздирающих нутро каленых крючьев. — Молчи!» — Он проклял себя за вопрос. «Бо…гиня… Ее заста…вил… И…т…тель». Лоцману чуть не разорвал горло крик, порожденный болью Ингмара, — карой за недозволенную речь.
Он смолк, распластался на траве, обессиленный, оглушенный. Сердце стучало неуверенно, редко, каждый удар отдавался в голове болезненным толчком. И всё-таки ему стало легче. Живой, думал он. Пока живой.
Какой-то Итель заставил Богиню покуситься на ее Лоцмана? Итель? Что еще за Итель? Это что за мерзавец, с какой стати он надо мной измывается?!
Охранитель мира поднялся на колени, оперся о колесо «дракона». Врешь, Лоцмана сгубить не так-то просто.
Он стащил с головы шлем, вытер мокрое лицо, огляделся. На горизонте белел Замок — на полотне синего неба две белые палочки башен и усеченный конус внутреннего дворца — а впереди, рукой подать, подымались темные, неприступные горы. Граница мира. Лоцман с горечью усмехнулся. Хоть и раздвинувшийся, но всё же крошечный мирок, охранителя которого едва не уморил некий гнусный Итель.
Он передохнул, прислушиваясь к съежившейся под сердцем боли, и двинулся дальше. Если в этом мире вознамерились сжить Лоцмана со свету, он отсидится в другом — пока не надумает, что делать.
Спустя четверть часа он дотащился до места, куда приезжал накануне. Дыра в каменной стене была на месте, снаружи дрожало облачко мерцающих искр — точь-в-точь радушные хозяева, которые выбежали на крыльцо встречать желанного гостя. Впрочем, отступившие от Замка горы стали как будто выше, и вместе с ними поднялась дыра. Оставив мотоцикл поодаль, Лоцман приблизился. Крошечные кадры вспыхивали и гасли, не давая увидеть, не позволяя понять. Он поймал себя на том, что бездумно шепчет вычитанные в книге имена: — Стэнли, Милтон, Дау…
Он тряхнул головой; к горлу тут же подступила тошнота. Ингмар намекал, что затуманье и «Последний дарханец» суть одно. Как так может быть? Он мысленно окликнул северянина. Молчание.
Лоцман встревожился. Что там, в Замке? «Инг, дружище! Что с тобой?» Не отзывается. Лоцмана прошиб холодный пот. Уж не сгубил ли он друга своими вопросами? «Ингмар, Рафаэль! Эстелла!» Молчат, все трое. «Лусия!»
Не откликнулась. Лоцман внезапно успокоился. Скорее всего они просто-напросто не слышат: проклятый Итель отнял у него способность общаться с актерами на расстоянии. Тем хуже для мерзавца — когда придет время, это я тоже поставлю ему в счет. А сейчас, по совету мудрого Ингмара, я ухожу.
Лоцман повернулся к туннелю, прикидывая, какую лестницу сотворить — стремянку или приставную. И замер: с неба долетел знакомый звук. Рокот летящего вертолета. Кино! Да что они, Змеевы дети, рехнулись? Куда их несет в такую рань? Он бросился было к мотоциклу — и остановился, задрав голову, следя за растущей на глазах машиной. Кино летело не в Замок — оно направлялось сюда.
Что за притча? Никогда прежде кино не занималось Лоцманом, Режиссер его как будто не замечал и не общался ни разу, кроме вчерашней стычки. Что им сегодня понадобилось?
«Ингмар! — снова попробовал он докричаться. — Рафаэль!»
В ответ пришло ощущение горечи, злости и гнева.
Тысяча Змеев, чего ради сюда явилось кино?
Серая машина наполнила небо гулом и воем, со скальной стены посыпались мелкие камешки. Вертолет опустился, вздымая ветер, от которого пласталась по земле трава. За стеклом кабины Лоцман различил пилота в форменной куртке и шлеме. Затем открылась дверь салона, наземь спрыгнули двое в желто-коричневых камуфляжных костюмах, с автоматами на груди, и с решительным видом зашагали к Лоцману. Мощное сложение, упругая походка, тяжелые туповатые морды. Это не кино.
Охранитель мира прижался спиной к гладкому камню. Автоматчики остановились рядом, один повел стволом к вертолету: мол, двигай в машину. Лоцман не тронулся с места. Ствол другого автомата ткнул его в бок, попытался отделить от стены; охранитель мира отодвинулся.
— Какого Змея вам надо?
— Упрямая сволочь, — пробурчал первый солдат.
У него когда-то был сломан и свернут на сторону нос, а шрам на лбу перекосил брови — одна оказалась выше другой. У второго брови срослись в линию, нависали над глазами мохнатым козырьком; глаза из-под этого козырька смотрели с гаденьким самодовольством.
— Что вам надо?
— Не понимает, — сообщил кривоносый напарнику.
— Двинь прикладом — сразу сообразит, — посоветовал мохнобровый. Голос оказался как будто не его — неожиданно мягкий и звучный, словно ему приделали чужой, отняв, к примеру, у пилота.
Лоцман глянул на фонарь кабины. Вертолетчик делал рукой загребающие движения: прекрати, мол, кочевряжиться и ступай куда велено. Охранитель мира помотал головой: не хочу, с какой стати? Пилот покрутил пальцем у виска. Лоцман развел руками — что поделаешь? — на что летчик закатил глаза и схватился за голову: ох, что бу-удет!
Разговор глухонемых уже начал его забавлять — и вдруг Лоцман получил оглушительную затрещину. Едва устоял на ногах; отпрянул, сжимая кулаки.
— Не доходит, — объявил кривоносый. — Невдомек, что сейчас еще огребет.
— А вот добавлю, — посулил второй своим мягким звучным голосом, — враз допрет, как миленький. — Глаза под козырьком бровей недобро уставились на охранителя мира. — Как думаешь, сам пойдет или волочить придется?
Солдаты упорно не желали обращаться к нему напрямую: ни команды «Руки за голову!», ни рыка «Пошел!». Только брошенные друг дружке реплики да мордобой.
Пилот в кабине изобразил, будто дубасит кого-то палкой, затем просительно прижал руку к сердцу, другой рукой указывая себе за спину, на салон вертолета. «Приятель, тебя изувечат, — расшифровал Лоцман, — подчинись». Голова гудела от оплеушины.
Его охватила ярость. Ну, берегитесь — я вам покажу, кто тут хозяин! Он выпрямился, глубоко вдохнул, до боли напряг мускулы. Горы за спиной дрогнули. Раздался ужасающий треск, тяжкий гул и грохот: камни рвались, сдвигались, обваливались, сотрясая землю под ногами, клубясь пылью, разбрызгивая осколки. Напружинясь всем телом, задержав дыхание до темноты в глазах, охранитель мира рушил стены собственного мира.
Автоматчики живо порскнули к вертолету, прыгнули в салон. Лоцман хотел прогнать их вовсе, заставить улететь, однако поднятый им смерч бессильно кружился, танцевал вокруг машины и не мог ее захватить.
Сил больше нет. Он расслабился, выдохнул. Земля норовила уйти из-под ног. Похоже, Лоцману с кино не совладать. Это сторонняя сила, над которой охранитель мира не властен.
Он бросил взгляд через плечо. Туннель стал шире, по стене разбежалось множество трещин, однако вход в иномирье по-прежнему был слишком высоко, чтобы забраться.
Автоматчики выскочили из салона и с непостижимой, противоестественной быстротой очутились рядом, отшвырнули от стены. Каменные обломки шевельнулись, с хрустом оседая; Лоцман оступился на них и упал, сильно ударившись коленом. Ногу от щиколотки до бедра пронзила зверская боль. Он опрокинулся на бок, сжал колено обеими руками.
— Змей!..
Кривоносый рывком поднял его, развернул лицом к вертолету и ткнул прикладом в спину: двигай, мол, куда велено.
Хромая, Лоцман заковылял по каменному месиву. Замешкался, выбирая, куда поставить больную ногу, — и от нового тычка между лопаток растянулся во весь рост, грудью напоровшись на острый обломок. Не сдержал стона.
— А ну отвали, вояки хреновы! — заорал пилот, выпрыгивая из кабины. — Это же ЛОЦМАН, вертлюг вам в задницу!
Он подбежал к охранителю мира, поднял его, обхватил за пояс и поволок к вертолету.
— Осатанели, дорвались! — цедил он сквозь зубы. — Лоцмана готовы пришибить… только дай волю…
— Что им надо? — спросил Лоцман, но дружелюбный, участливый парень продолжал честить солдат, точно не слышал вопроса.
Он подсадил охранителя мира в салон, следом ввалились автоматчики, загромоздили тесное помещение. Лоцмана бросили в кресло, пристегнули ремнями, затянули так, что он едва мог шевельнуться, и сами уселись: один рядом, другой позади — начеку, с автоматами на коленях. Взвыл двигатель, машина завибрировала.
На глаза попался мотоцикл: верный «дракон» беспомощно валялся на боку, придавленный каменным обломком.
Вертолет подпрыгнул в воздух, набрал высоту и пошел прямиком к Поющему Замку. Солдаты заворчали, зашевелились, но пилот прикрикнул на них по интеркому, и они утихли. Лоцман откинулся на жесткий подголовник, прикрыл глаза. Под веки будто песку насыпали, пересохшее горло саднило. Надо постараться прийти в себя, накопить силы.
Вертолет начал разворачиваться. Лоцман встрепенулся, глянул наружу. Рокочущая машина делала круг над Замком, внизу плыли многочисленные лестницы, террасы и висячие сады.
На Львиной галерее, среди неподвижных мраморных зверей, Лоцман увидел своих актеров. Они застыли, сами похожие на изваяния, и провожали взглядами вертолет. Лоцман прильнул к стеклу, хотя в тело впились ремни. Увидев его, актеры прянули назад, точно в испуге; Эстелла всплеснула руками и бросилась Ингмару на грудь, Лусия опустила голову, спрятала лицо в ладонях.
«Инг, Рафаэль!» — мысленно окликнул охранитель мира, но они больше не смотрели вверх: северянин гладил по спине плачущую Эстеллу, виконт обнимал за плечи Лусию.
Пилот продолжал облет Замка. У Лоцмана екнуло сердце: на крошечном потаенном балкончике он заметил зеленое платье Хозяйки. Женщина в полумаске вскинула к небу руки, словно желая оторваться от балкона и взлететь, затем прикрыла ладонью рот, как будто сдерживая крик или плач. Мне дали попрощаться, понял Лоцман и рванулся, думая вскочить и обрушиться на конвоиров. Ремни выдержали, а удар кулака припечатал его к спинке кресла. Он со стоном выругался.
Внизу, под стенами дворца, блеснуло серебро и зашевелилась, вспучиваясь, земля. Серебряный Змей! Чудовище выползало на свет, являло миру громаду своего тела. И где только он умещался, махина этакая, мелькнуло у Лоцмана в голове. Змей заполонил внутренний двор, вытянул шею, расправил крылья — они поднялись выше стен Замка, — раскрыл пасть, издавая рев, который охранитель мира расслышал даже сквозь шум двигателя и винта, и неторопливо, метр за метром, выпростал огромное туловище из плена замковых стен. Затем он устремился в погоню. Лоцман вывернул шею и изогнулся, наблюдая, как сверкающий исполин нагоняет вертолет.
Змей летит сражаться! Тупая тварь, только и знавшая что терзать Эстеллу и Лусию, желает вступиться за охранителя мира. Лоцман вцепился в подлокотники. Сейчас нам мало не покажется: Змей разнесет всё в клочья.
Солдаты заорали, проклиная чудовище; заодно досталось и пилоту. Огромные крылья заслонили солнце, их серебро потемнело и казалось тусклым алюминием. Затем будто сверкнула молния — длинная морда змея метнулась, целя в фонарь кабины. Вертолет клюнул носом и проскочил у Змея под брюхом. Ударили тяжелые крылья, машину швырнуло в воздухе, Лоцман повис на ремнях, взбешенные солдаты подавились бранью. Змей яростно взревел, вертолет отозвался дрожью, стремительно пошел вниз. Чудовище ринулось следом. Юркая машина круто повернула, а разогнавшийся Змей пролетел дальше. Не сразу понял, что к чему, завертел головой, теряя скорость. Внезапно камнем ухнулся вниз, замолотил крыльями, выправился над самой землей. Догонять вертолет было поздно — он уходил от преследования, уверенно набирая высоту.
Замок уменьшался, превращаясь в белую игрушку на зеленом ковре. Лоцман прикусил губу. Неужто ему больше не видать ни светлых лестниц и галерей дворца, ни актеров, ни красавицы в полумаске?
«Хозяйка!» — позвал он с надеждой. Услышать бы ее, проститься, сказать, что всегда будет помнить.
Молчание.
Близкое, нависающее над вертолетом солнце вливалось в салон, отражалось от стен, мучительно било в глаза.
Вертолет ощутимо тряхнуло, когда его лопасти ввинтились в пылающее светила Всё кругом залило лютое сияние; Лоцман зажмурился, но это не помогло; он согнулся в попытке дотянуться до лица схваченными ремнем руками, прикрыть глаза ладонями — и не сумел.
Рядом свирепо ругались автоматчики. Вдруг стало темно; проморгавшись, Лоцман сообразил, что стекла закрыты щитками, а внутри теплится аварийное освещение. Потом щитки убрались, в салон хлынул дневной свет — и это был свет совсем другого мира.

Глава 4

Шоссейные дороги делили вытянутый в длину город на шесть прямоугольников. Центром каждого прямоугольника была вертолетная площадка, где стояли серые машины с бело-зелеными полосами, вокруг плотно теснились ангары и россыпью лежали разноцветные одно— и двухэтажные дома. Вертолетные площадки были наполовину пусты, и виднелись оранжевые кресты разметки.
Прильнувший к окну Лоцман высмотрел фигурки людей: желто-коричневые, как сидящие рядом солдаты, синие, как пилот вертолета, и еще несколько других цветов. Свободные от съемок операторы, предположил он. То бишь это база кино, и отсюда оно разлетается по другим мирам. Но экая прорва тех миров — вон сколько вертолетов для них приготовлено. Лоцман пригляделся к близкой, находившейся за крайними домами, границе мира. Здесь не было гор, как вокруг Поющего Замка, а от земли до неба стоял стеной, клубился и сам в себя перетекал сизый туман.
Вертолет пролетел над двумя площадками, опустился на третью. Машин здесь было негусто. Летчик заглушил двигатель; на миг показалось, будто после непрерывного рокота настала полная тишина. Кривоносый автоматчик отстегнул стягивающие Лоцмана ремни, поднял его из кресла и толкнул к двери. Лоцман налетел расшибленным коленом на угол кресла, охнул.
Громила с мохнатым козырьком бровей первым спрыгнул на землю. Охранитель мира стал потихоньку спускаться, оберегая ногу и одновременно вслушиваясь в чрезвычайно насыщенное, плотное информационное поле. Это вам не скудные сведения, разлитые в атмосфере Поющего Замка, которые и выловишь-то с трудом. Здесь они роятся и сами лезут в голову.
— Наддай ему, чтоб пошевеливался, — буркнул мохнобровый, наблюдая за Лоцманом. Мягкий голос солдата обрел хрустящую хрипотцу.
Кривоносый охотно последовал совету, пнул пленника в спину, хотя Лоцман уже стоял на земле. Больная нога подломилась, охранитель мира уцепился за порожек двери. Выпрямился, с холодной яростью поглядел в угрюмые туповатые лица.
— Как думаешь, этого добра еще много осталось? — поинтересовался мохнобровый у напарника.
— На наш век хватит. — Кривоносый спрыгнул из салона наземь и захлопнул дверь. — Ловить их не переловить.
— Шакалы вы бешеные, — проворчал вылезший из кабины пилот. — Развелось нечисти — машину некуда сажать.
— Объясни этой падали, чтобы шел! — заорал летчику кривоносый и сам «объяснил» Лоцману прикладом по спине.
Охранитель мира сделал шажок, другой — и, развернувшись, что было сил сунул автоматчику в живот кулаком. Солдат хрюкнул и согнулся, затем распрямился, тягуче застонал, готовясь обрушить Лоцману на голову приклад автомата, — но в последний миг удержался, опустил руку. Мохнобровый стоял в стороне, задумчиво двигая нижней челюстью. Поразмыслив, дал дельный совет:
— Оставь его, от греха. Еще огребешь неприятностей…
— Вот точно, — подтвердил летчик. — Заделается офицером — ласку вам припомнит.
Лоцман только сейчас заметил, что парень оставил свой шлем в кабине; без шлема лицо оказалось совсем юным — словно подросток из озорства натянул летную форму старшего брата. Однако выражение этого лица было не по-юношески умудренным и горьким.
Летчик взял пленника под руку и повел между вертолетов, приноравливаясь к его хромающей походке. При каждом шаге колено Лоцмана простреливало болью, и ныла огретая автоматом спина.
— Вот еще выдумали — Лоцманов калечить, — зло пробурчал пилот. — И так скоро ни одного не останется.
— Чего от меня хотят? — осведомился охранитель мира, слыша солдатскую поступь за спиной.
Пилот не отрывал взгляда от асфальтового покрытия под ногами. Не положено разговаривать с пленными, и всё тут. Летчик сказал, Лоцман может сделаться армейским офицером. С чего бы это?
Он сосредоточился, желая поймать сведения о судьбе других отловленных Лоцманов, но информации о них не оказалось. Он доподлинно выяснил всё о специалистах по проводке судов и о морской рыбке, сопровождающей в плавании акул и корабли, — однако не сыскал ни малейшего намека на отвечающих за киносъемки охранителей миров. Можно подумать, Лоцманов нет в природе. Надо же, такое насыщенное поле — и ущербно… Проклятая нога донимает — оторвал бы ее да выбросил. И Змей его знает, сколько еще ковылять.
— У тебя есть что-нибудь унять боль? — обратился он к летчику.
Парень ошарашенно глянул, как будто охранитель мира сморозил невероятную чушь. Затем спохватился, что-то сообразил. Глазами указал на солнце, потом пленнику на ноги. Взглядом спросил: дошло?
Лоцман непонимающе качнул головой и попытался сотворить целительное снадобье. Сунул руку в карман, сосредоточил волю на кончиках пальцев. Ощутить круглую гладкую таблетку — одну таблетку, круглую, гладкую, твердую… ну же… ну!.. Не удалось — то ли не хватило сил, то ли в мире кино Лоцман не в состоянии творить.
По краю площадки брели двое в синей летной форме — такие же безусые юнцы, что и вертолетчик Лоцмана.
Вот они заметили пленника, остановились и стали ждать, когда он доплетется со своим конвоем. Пилоты оказались похожи не только молодостью — все трое на вид были отменного здоровья, кровь с молоком; темноволосые и темноглазые, с правильными чертами лица и чем-то неуловимо романтическим во всем облике, как будто их взяли из наивного и поэтического фильма о курсантах летного училища. А солдаты — из иной картины: из жесткого боевика. Да и киношные курсанты, изрядно побитые реальной жизнью, уже подрастеряли романтику и поэзию поднебесья.
— Очередного сцапали? — заговорил пилот, который не то чтобы казался старше, а как будто повидал на своем веку поболее товарища. Изучающий взгляд темных глаз обшарил двоих солдат и пилота, задержался на пленнике, сделался сочувственным. Лоцману подумалось, что, рванись он бежать, этот парень его прикрыл бы. Пускаться наутек не было сил, потому что зверски болела нога.
— Скоро всех подчистую изведут, — хмуро заметил второй летчик.
Охранитель мира остановился. Пилот дернул его, желая увести, но он уперся.
— Зачем сюда свозят Лоцманов? — Чувствительный удар прикладом по загривку.
— Полегче, ты! — рявкнул летчик, который открыто сочувствовал пленнику. И промолвил, глядя в сторону, ни к кому в отдельности не обращаясь: — Лоцманы здесь умирают.
Утешительно, нечего сказать. Всё же летчик заговорил с ним, нарушив запрет, и охранитель мира был ему благодарен. Он тронулся с места, подчиняясь своему пилоту, и услышал за спиной:
— Сволочи. Не успели привезти, а уже покалечили. — И затем — хрусткий звук удара и вскрик. Лоцман и его летчик обернулись. Кривоносый солдат опускал автомат, а нарушивший запрет пилот оседал на землю, держась за плечо.
— Нечего трепать языком!
Двое оставшихся вертолетчиков придвинулись — безоружные мальчишки против вооруженных громил. Солдаты ухмыльнулись, предвкушая забаву.
Лоцман позабыл про больную ногу — боль исчезла из сознания как не бывало. С холодной, расчетливой яростью он кинулся на кривоносого, подсек, пользуясь внезапностью атаки. Тренированный солдат перекатился, норовя зацепить за ногу, но Лоцман оказался проворней. Ударил по бицепсу сжимавшую автомат руку, выхватил оружие, увернулся от мохнобрового и пустился бежать, пригнувшись и ныряя из стороны в сторону.
Выстрелов в спину не было. Он на бегу оглянулся — летчики схватились с мохнобровым, обезоружили. Не такие уж мальчишки, отметил Лоцман и прибавил ходу — кривоносый летел за ним во весь дух.
Здорово, что разжился автоматом. В жизни не доводилось стрелять, но прикладом сподручно оглушить врага, да и примкнутый штык-нож — отличная штука. Лоцман метнулся в проход между ангарами, промчался по узкому коридору, вылетел на открытое место, сшиб кого-то — раздался вопль и брань пополам со смехом, — шмыгнул за составленные друг на дружку бочки, перемахнул через живую изгородь, опять нырнул в какой-то проход, пронесся по нему и с разгону уперся в стену. Тупик.
Стена была кирпичная, высокая — не перелезешь. Лоцман обернулся, сжимая в руках автомат, угрожая преследователю штыкножом. Однако проход был пуст, за беглецом никто не гнался; возможно, сбитый с ног незнакомец, добрая душа, задержал солдата.
Беззвучно ступая, Лоцман выскользнул из тупика, прокрался вдоль стены длинного строения с зашторенными окнами, завернул за угол — и нос к носу столкнулся с человеком, который как раз переступал порог открывшейся двери.
— Стоять! — Охранитель мира нацелил штык-нож ему в живот.
— Ах, вот вы где…— одновременно сказал незнакомец и с удивлением поглядел на трофейный автомат. — Ну что вы, право? Бросьте. — Он отстранился, и Лоцман ему позволил, доверясь ровному благожелательному тону.
Незнакомец был одет в мятый мундир, немолодое лицо тоже казалось измятым, даже изжеванным — под блеклыми глазами набрякли темные мешки, а желтоватые щеки и подбородок испещрили впадинки, словно какой-то зверь попробовал человека на зуб, но не соблазнился съесть.
— Господин Лоцмал, прошу вас. — Помятый незнакомец указал на дверь, из которой вышел.
На ней висела строгая табличка: «Посторонним вход воспрещен», а выше крупными буквами белело слово, смысл которого Лоцман никак не мог осознать — не удавалось сосредоточиться и выловить из роящейся в воздухе информации нужные сведения, — однако слово ему не нравилось. Пронзительной болью напомнило о себе колено; он скривился, перенес тяжесть тела на здоровую ногу.
— Что такое? — нахмурился незнакомец. — Вас били? Солдаты, конечно, — произнес он утвердительно, как человек, осведомленный об отношении автоматчиков к Лоцманам. — Я прослежу, чтобы виновные понесли наказание, — сухо пообещал он и наконец представился: — Комендант Кинолетного города. Пройдемте, — снова предложил он и добавил с ноткой терпеливой усталости: — У меня не так много времени.
АУКЦИОН — белело на двери загадочное слово. Комендант проследил взгляд Лоцмана.
— На это не смотрите — продажа осуществляется не здесь. Мы только выполняем необходимые формальности. Входите же. — Он открыл дверь.
Охранитель мира попятился, невольно положив палец на спусковой крючок. Длинный коридор с двумя рядами дверей, с матовыми лампами на потолке дышал неясной угрозой. Расшибленное колено подогнулось; охнув, Лоцман едва не выронил автомат и схватился за стену. Комендант с вежливой непреклонностью забрал оружие:
— Будьте любезны; это вам не понадобится.
Окаянная нога до того разболелась, что противиться дальше не было сил. Лоцман почувствовал себя побежденным.
— Здесь найдется врач?
— Вам не понадобится. — Комендант улыбнулся. Улыбка на изжеванном лице показалась натянутой и лишней. — Идите за мной.
Держа автомат вниз стволом, он зашагал по коридору. В тоне и походке было столько уверенности, что Лоцман беспрекословно двинулся следом — точней, заковылял, опираясь ладонью о стену.
Матовые лампы оказались забраны металлической сеткой; на дверях были набиты таблички. «Лестница в поднебесье», «Крадущийся мрак», «Любовь веселого демона», «Охотник с острова Ночи», — читал Лоцман. На многих дверях таблички крепились одна под другой, образуя изрядные скопления. Было тихо, как в очень серьезном учреждении, лишь из-за двери с единственной табличкой «Леди Звездного Дождя» доносился женский плач — негромкие жалостные всхлипы.
— Ну отдай, а? Отда-ай… — разобрал Лоцман. Комендант отворил соседнюю дверь и отступил, приглашая войти.
— Прошу вас, это не займет много времени.
«Пленники Поющего Замка» — гласила табличка, набитая под столбиком из четырех других. Лоцман скользнул взглядом по названиям: «Конвой глубокого космоса», «Двойник», «Космические волки», «Последний дарханец». Так и есть — когда-то «Дарханец» был его миром.
Стоя у порога комнаты — своей комнаты! — Лоцман чувствовал себя так, словно его собирались ввести в тюремную камеру. Или даже хуже — в мертвецкую.
— Будьте благоразумны. — Голос коменданта захолодел. — Входите, иначе вас заведут. Уверяю, вам нечего опасаться.
Стараясь поменьше хромать, Лоцман вошел. Комната оказалась странной, как будто в ней совместились частицы двух разных миров. Стены были оклеены обоями под мрамор, окно закрыто шторами с рисунком из верблюдов и пальм, у окна — стол с приборами в светло-серых корпусах, рабочее кресло. Стеллажи с книгами и с коллекцией безделушек: вазочки, фигурки животных, корзинки с сухими цветами; диван с покрывалом из искусственного рыже-черно-белого меха, середина комнаты застелена ковром. Возле дивана была дверь — но чувствовалось, что ее невозможно открыть, как будто в цельной стене вырезали рельеф и покрасили краской. Это был один мир — женская опрятная комната.
Завоевателями, вторгшимися в чужую жизнь, казались стоящий на середине комнаты чиновничий письменный стол с двумя креслами — одно для хозяина, другое для посетителя — и большой неуклюжий сейф. К сейфу была придвинута потертая банкетка, на которой сидел насупленный охранник в камуфляже;
— Садитесь. — Комендант приставил автомат к сейфу, обошел стол и уселся в кресло. И разительным образом переменился, приобретя солидный вид крупного военного чина: мундир сам собой разгладился, манжеты посвежели, жеваная кожа на щеках натянулась, впадинки на ней почти исчезли. — Садитесь же! — повторил он настойчиво. — Ноге сразу станет легче.
Солдат перевел на Лоцмана тусклые, как будто зачехленные, глаза и шевельнул кистью, указав на свободное кресло. Стоять было тяжело, однако сесть не позволял внутренний сторож, чуявший какую-то ловушку.
— Отдай. Ну пожалуйста! — скулили в соседней комнате.
— Усадите, — безразличным голосом распорядился комендант.
Молниеносный бросок — и Лоцман рухнул на пол, схватившись за разорванную в колене ногу, пытаясь приставить, приживить оторванную часть. Потом он расслышал собственный крик и замолчал. Нога оказалась на месте, но колено превратилось в раскаленный пульсирующий шар. Солдат постоял рядом, наблюдая, как дергается охранитель мира, затем ухватил его под мышки и перенес в кресло, а сам вернулся на банкетку. Плюхнулся на нее и застыл, полуприкрыв глаза.
Лоцман перевел дух. Сперва казалось, будто кресло обваливается в пропасть; затем возникло чувство парения, стало удивительно легко и свободно, захотелось чуть ли не петь. Боль исчезла. Он недоверчиво ощупал колено. Тут оно, родное, под штаниной, — однако утратило всякую чувствительность. А ниже нога как-то странно вывернута; этого раньше не было — значит, охранник постарался.
— Лучше? А вы не верили, — заметил комендант с наигранным укором. — Я ведь обещал, что будет легче. Но — к делу, — добавил он будничным тоном, вынул из стола и положил перед Лоцманом лист бумаги с плотным текстом. — Распишитесь.
— Ну отдай! — всхлипывала женщина за стеной. — Прошу же. А? Отдай…
Заметив, что Лоцман прислушивается, комендант сердито пожевал губами; кожа на лице вновь стала дряблой, со следами зубов неведомого зверя.
— Приношу извинения за шум, — процедил он с видом уязвленной гордости. Видимо, не в его власти было утихомирить плакальщицу. — Вот. — Он выложил на стол авторучку с золотым пером. — Расписывайтесь.
Лоцман стал читать документ. Сверху значилось: ОБЯЗАТЕЛЬСТВО, а дальше шло нечто вопиющее, невозможное.
«Я, Лоцман „Пленников Поющего Замка“, отказываюсь от прежней концепции съемок и считаю свое участие в них ненужным и нежелательным. Я отрекаюсь от права изменять мир и беру на себя обязательство не вмешиваться в ход событий, независимо от того, какой оборот они примут…»
Не дочитав, он поднял глаза. Комендант Кинолетного города со скучающим видом смотрел в потолок.
— Я это не подпишу.
Комендант вздохнул и свел кончики пальцев, готовясь к утомительной и неинтересной беседе. Заговорил, опустив отяжелевшие веки, повторяя наизусть затверженные фразы:
— Я объясню положение. Ваша Богиня от вас отказалась. Мы не в силах предоставить вам с ней встречу, так что не просите — бесполезно. Однако поверьте: она от вас отреклась, поэтому вы более не являетесь ее представителем в мире… э… Поющего Замка. — Он запнулся, так как Поющий Замок выпадал из ряда неоднократно повторенного. — Вы ей больше не нужны.
— Как это не нужен? — Лоцман не успел осознать услышанное. — На съемках необходим глаз да глаз… То Режиссер вздумает какую-нибудь глупость, то актеры ошибутся. Чего только не случается!
— Господин Лоцман, — комендант улыбнулся доброй, усталой и невыносимо фальшивой улыбкой, — отныне это не ваша забота. Богиня Поющего Замка сняла с вас ответственность по отношению к миру и актерам. Они будут играть без вас. Поставьте подпись, и закончим наш разговор.
— Это предательство, — решительно объявил охранитель мира. — Я на такое не пойду. — Сказал и сам ощутил, как неуместны в странной комнате со стальным сейфом и охранником на банкетке понятия предательства, верности, чести. — Заберите свою бумажку. — Он оттолкнул ОБЯЗАТЕЛЬСТВО.
— Это не бумажка, а серьезный документ, — возразил комендант скрипучим голосом. — Никто не выходит отсюда, не подписав.
— Я скорей сдохну! Это же мой смертный приговор. На кой ляд нужен отказавшийся от съемок Лоцман?!
— А на что годен Лоцман, от которого отказалась Богиня? У вас нет выбора, милейший: вы так и так не у дел.
Он остыл, пораскинул умом. Видать, не зря он, в отличие от актеров, не жаловал свою Богиню. Удумать же надо: съемки без охранителя мира! Да еще это паскудное ОБЯЗАТЕЛЬСТВО, которое и читать-то — себя не уважать, не то что подписывать.
— Я не нарушу свой долг, — сказал он, глядя коменданту в глаза.
Тот не выдержал взгляда, потупился.
— У вас больше нет долга перед Богиней. Создательница мира освобождает вас…
— А мои актеры, Замок?
— Бросьте. Отныне вы ни за что не отвечаете.
— Допустим. Тогда объясните, из каких соображений Богиня, как вы говорите, отреклась.
Комендант отрицательно покачал головой:
— Этого я вам не скажу. Не имею права.
Лоцман потер многострадальное колено, ощупал его сквозь ткань. Не болит, однако сильно распухло. Чудесное кресло унимает боль, но не занимается лечением. Комендант как будто прочел его мысли, услужливо подсказал:
— Уйти отсюда, не подписав документ, — верный способ остаться без ноги.
— Я хотел бы поговорить с Хозяйкой Поющего Замка, — учтиво попросил Лоцман.
В блеклых глазах коменданта мелькнуло удивление.
— Вы знакомы с Хозяйкой? — Он подумал; желание отказать боролось с желанием решить дело полюбовно и выполнить просьбу. В конце концов он кивнул, ткнул кнопку на переговорном устройстве: — Передатчик дальней связи.
— Ну миленький, ну отдай, а? — снова заныли за стеной. — А я тебе тогда — вот. Хочешь?
В ответ прогудел глубокий бас:
— На… ты мне сдалась? Вали к своим вшивым Лоцманам, под них и стелись.
Комендант покривился:
— Вот наказание!
— Я хочу выйти в туалет, — заявил охранитель мира, подымаясь из кресла. — Ох! — Он чуть не сунулся лицом в край столешницы — такая боль взорвалась в колене.
Вскочивший охранник поддержал его.
— Поставьте сначала подпись, — отечески посоветовал комендант.
— Хотите, чтоб у вас на глазах произошла неприятность? — Лоцман изобразил нахальную улыбку.
— Отведите, — махнул рукой комендант.
До двери добрались еле-еле — Лоцман хромал и стонал при каждом шаге. Перевалили порог. Дверь закрылась. Охранитель мира вывернулся из рук потерявшего бдительность охранника и метнулся к двери с табличкой «Леди Звездного Дождя», крутанул рукоять, толкнул. С обтерханной банкетки на него уставились сидевшие рядком солдат в камуфляже и нечесаная девица в замызганном платье, с покрасневшим опухшим лицом. Вокруг них стояла дорогая мебель светлого дерева, и стены были обиты бежевым атласом.
— Чего надо? — прогудел солдат своим неподражаемым басом.
— Что он должен отдать? — вцепившись в косяк, спросил Лоцман у девицы.
— А ну пошел! — Охранник пытался тащить его вон. Впрочем, старался больше для виду — приложи он всю свою силу и сноровку, Лоцман в два счета оказался бы в коридоре.
— Документ прошу, — объяснила замарашка. — ОБЯЗАТЕЛЬСТВО. В сейфе держат. — Она кивнула на шкаф, нелепо громоздящийся посреди изящно обставленной комнаты. — А ты подписал?
— Нет.
— Давай двигай. — Охранник оторвал Лоцмана от косяка и захлопнул дверь.
Девица тут же распахнула ее и высунула лохматую голову.
— Не подписывай! — заголосила она, в то время как охранник волок охранителя мира по коридору. — Миленький, резать будут — не подписывай! Я тоже Лоцманкой была; не подписывай! — Она еще долго вопила — он слышал захлебывающийся крик сквозь дверь туалета. Затем коротко прогудел солдатский бас, и бывшая Лоцманка утихла.
В кабинке Лоцман осмотрел больную ногу. От вида распухшего, сине-лилового колена и вывернутой голени становилось жутко. Он донельзя устал от боли, и хотелось плюнуть на всё, зажмуриться и подписать проклятый документ. Хоть нога перестанет донимать…
Ну уж нет. Пусть Богиня от него отреклась — но Лоцман не отречется от своих актеров: бесстрашного Ингмара, заботливой Эстеллы, великодушного Рафаэля, очаровательной стеснительной Лусии… и Хозяйки. Особенно Хозяйки. Разве можно отказаться от красавицы в полумаске, которая потрясла его и пробудила в душе нечто, чему он еще не нашел названия?
Он возвратился в комнату с табличкой «Пленники Поющего Замка». Сердце колотилось где-то в горле, на глазах выступили слезы. Благословенное кресло было развернуто боком, поджидало измученного хозяина. Хоть бы на минуту избавиться от боли, передохнуть… Лоцман обессиленно повалился на сиденье.
— А-у! — Словно кто намотал на пальцы обнаженные жилы и дернул. Анестезия не сработала — установку отключили.
Комендант цепким взглядом ощупал его лицо.
— Вижу, вам несладко. Еще не готовы подписать? Нет? Извольте, можете говорить с вашей Хозяйкой. — Он подвинул через стол прибор в черном пластмассовом корпусе.
Лоцман взял прибор в руки, постарался, чтобы голос звучал ровно и приветливо:
— Хозяюшка?
— Лоцман… — донесся шелест, в котором он едва признал ее нежный голос.
Екнуло сердце, боль в колене чуть отступила.
— Послушай, Ингмар говорил, будто ты — второе «я» нашей Богини. Я подумал: может, знаешь… Меня уверяют, будто Богиня от нас отказалась. Это правда?
Хозяйка помолчала, затем отозвалась еле слышно:
— Богиня продала тебя — не нас, а тебя. Не хотела, но он настоял.
— Кто — «он»? Итель?
— Итель? — переспросила она. — Ах, этот! Ну да. Платит пять тысяч долларов.
Лоцман сосредоточился и уловил знание о том, что такое доллары и как ими платят. И усмехнулся.
— Пять тысяч долларов — не маловато ли за Лоцмана?
— Мало, — всхлипнул передатчик. — Но она согласилась. Ей деньги нужнее, чем ты. — Хозяйка вдруг закричала: — Мальчик мой, чудесный, волшебный — прощай! Ты был очень хорошим Лоцманом… — Крик оборвался: комендант выхватил у охранителя мира и выключил прибор.
— Вы удовлетворены?
— Вполне. — «Был хорошим Лоцманом». Вот как: «Был». И вертолетчик, которому солдат раздробил плечо автоматом, говорил: «Лоцманы здесь умирают».
Он взял со стола ОБЯЗАТЕЛЬСТВО, глянул в конец текста. Строчки прыгали перед глазами. «Обязуюсь не чинить Богине препятствий в исполнении ее замыслов и сотворении еще не рожденных миров». Тысяча Змеев, провались треклятое колено! Я сейчас взвою.
— Ставьте подпись, и делу конец. — Комендант вновь протянул авторучку. Золотое перышко расплывалось, дрожало желтым огоньком.
Лоцман стиснул руками голову, проморгался. В конце концов боль его добьет, рано или поздно он сломается.
— Подписывайте, — утомленно повторил комендант. — Поймите: это пустая формальность, на самом деле всё решено без вас.
— Я не продаюсь за пять тысяч долларов. — Комендант раздраженно хлопнул дорогой авторучкой о стол.
— Ваше упрямство ничего не изменит. В любом случае вы — проданный Лоцман. Ставьте подпись! — заорал он и ахнул кулаком по столешнице. Ручка покатилась к краю.
Лоцман смахнул ее на пол и сам рявкнул:
— Не поставлю!
Комендант вскочил на ноги, перегнулся через стол, навис над охранителем мира и проорал:
— Ставь подпись, не то плясать заставлю!
Капли брызнувшей слюны попали на лицо, Лоцман брезгливо утерся.
— Падаль вонючая! Я тебя…
Лоцман взвился и почти вслепую толкнул коменданта, опрокинул в кресло.
Подсечка. Он вмазался лбом в столешницу, ухватился за угол стола, повис, спас колено от удара об пол. Сокрушительный удар в шею. Лоцман обмяк, свалился охраннику под ноги. Тяжелый башмак наступил на истекающее болью, сводящее с ума колено. Лоцман закусил губу, чтобы не закричать; в глазах чернело.
— Подпишите документ, — отчетливо выговаривая каждый слог, произнес комендант.
Охранитель мира мотнул головой, крепче стиснул зубы. Ощутил во рту кровь. Башмак сильней прижал ногу.
— Вы обязаны исполнить свой долг до конца и подписать ОБЯЗАТЕЛЬСТВО.
Он повернул голову, пытаясь что-нибудь разглядеть сквозь пелену в глазах. А ведь это не охранник жмет — сам комендант топчется на живом человеке. Лоцман приподнялся, упираясь в пол ладонями. Разжал зубы. Вытолкнул хриплые, непослушные звуки:
— Не подпишу. — Дальнейшее вырвалось само, чуть ли не помимо воли: — Клянусь «Последним дарханцем».
Он уронил голову и закрыл глаза. Делайте что хотите — моей подписи под ОБЯЗАТЕЛЬСТВОМ не будет.
Ботинок убрался с колена. Жесткий ворс ковра захрустел, отзываясь на шаги, — комендант повернулся к столу.
— Что там с «Последним дарханцем»? — Вопрос явно относился не к Лоцману. — Проверьте. — Пауза. — Так… Ах вот оно что… Спасибо. — Долгое молчание. — Поднимите.
Охранник усадил Лоцмана в кресло. Его тусклые глаза обрели блеск, точно с них сняли чехлы, и светились любопытством. Комендант возвышался у стола — внушительный, как подобает большому начальнику, — но кожа на щеках начала дрябнуть, обвисать, лицо изъели нездоровые рытвинки. Он глядел на Лоцмана так, словно тот был фургоном, везущим ценный груз, — фургоном, который сломался и застопорил движение на трассе: и не объедешь, и в кювет не столкнешь.
— Ладно, — решил он, — обойдемся без вашей подписи. Как я уже говорил, это пустая формальность. — Он подвинул к себе лист с ОБЯЗАТЕЛЬСТВОМ и сам подмахнул его вместо охранителя мира.
— Ваша бумажка не имеет силы. Здесь стоит «Лоцман Поющего Замка», а я еще и Лоцман Последнего Дарханца.
— Вы наглец, — обрезал комендант. — Учтите: при малейшем нарушении порядка я вас отправлю… — Он не договорил, куда отправит нарушителя, открыл сейф — пустой, разглядел Лоцман, — сунул на полку ОБЯЗАТЕЛЬСТВО и захлопнул дверцу. Щелкнул закрывшийся замок. — В армию я вас не допущу, стимулятор не получите. Свободны. Уведите, — бросил комендант охраннику и размашистым, сердитым шагом покинул кабинет.
— Ну, даешь, парень, — пробурчал солдат, поднимая Лоцмана с кресла. — Да не трепыхайся, колченогий, — донесу. — Он выволок охранителя мира из дома, поставил на крыльце. — Ишь, прикрылся старым фильмом! Додумался же… — Он исчез за дверью с надписью АУКЦИОН.
Лоцман привалился к стене. Боль простреливала ногу от колена до бедра. О каком нарушении порядка толковал комендант? Я шагу ступить не могу, не то что устроить дебош.
Охранник возвратился с обыкновенной, несколько облезлой шваброй. Щетку он сорвал и выбросил, а палку вручил Лоцману:
— Держи. Пойдешь прямо, до большака, потом направо. Там найдешь своих.
— Понял. Со мной теперь позволено разговаривать?
— Теперь — да, — ответил солдат. — ОБЯЗАТЕЛЬСТВО подписано, и ты — мертвый Лоцман. — Хлопнула дверь, и охранитель мира остался один.
Он долго не решался спуститься с крыльца. Затем кое-как сполз, неловко ступил — и плюхнулся на ступеньку, едва подавив крик. Уму непостижимо, как можно терпеть такую боль. Комендант сулил — коли не подмахну бумажонку, останусь без ноги. Ну и Змей с ним. Вспомнить только, как кричала несчастная замарашка, заклинала не подписывать, — мороз по коже. Видать, она-то в свое время покорилась, а теперь канючит бумажку, умоляет вернуть…
И все прочат мне смерть. Как долго умирает Лоцман, не подписавший ОБЯЗАТЕЛЬСТВО? Комендант, конечно, врал насчет пустой формальности — на деле это, должно быть, очень важно. Но он вроде бы не ожидал упорного сопротивления, а упоминание о «Последнем дарханце» его и вовсе обескуражило. Что-то у них не сошлось, и охранитель мира одержал верх не только из-за собственного упрямства — помог некий сбой в системе отлова Лоцманов и отстранения их от съемок.
Его спас «Последний дарханец»; тут есть закавыка, которую в Кинолетном городе не учли. А Ингмар говорил, что проход в иномирье возник неспроста и что такого прежде не бывало. Выходит, Богиня продала своего Лоцмана Ителю — мы еще разберемся, что это за фрукт такой, — и в то же время хотела, чтобы Лоцман укрылся в мире Последнего Дарханца. А два взаимоисключающих желания Кинолетный город выполнить не в силах. В результате охранитель мира оказался на ступенях АУКЦИОНА с искалеченной ногой и палкой от швабры вместо костыля.
Продать Лоцмана за пять тысяч долларов! Смехотворная цена. Да чтоб я стал помирать за такие деньги? Была охота.
Опираясь на скользкую палку, он поднялся и заковылял по асфальтированной, обсаженной кустами дорожке — прямо, как велел охранник. По сторонам за живой изгородью блестели чисто вымытыми стеклами разноцветные одноэтажные дома, чуть дальше раздували рифленые бока ангары. Впереди наблюдалось движение: дорожку пересекали люди, изредка проезжали машины. Большак, сказал охранник. Большая дорога.
— Ты что, еще не побывал у коменданта? — неожиданно раздался голос за спиной.

Глава 5

Лоцман остановился.
— Побывал. — Он неловко обернулся.
Перед ним стоял полуголый человек с огромным кровоподтеком на плече. Юношеская фигура, правильное лицо, темные волосы, темные глаза, нечто романтическое в облике — вертолетчик. Тот самый, что вопреки запрету заговорил с Лоцманом и схлопотал от солдата прикладом. Удивительно, почему у него гипс не наложен, — ключица-то, поди, раздроблена. Однако синяк казался старым — бледнеющий, изжелта-коричневый — и ни следа опухоли.
— Как это у тебя плечо?.. — начал удивленный Лоцман.
— Здешнее солнце исцеляет, — объяснил летчик. — А вот как ты был у коменданта, коли хромаешь?
— Да лечить не стали. И стимулятор дать пожадничали. — Лоцман вымученно улыбнулся. — Бумагу ихнюю не подписал, вот и…
Пилот вытаращил глаза.
— Не подписал?! — ахнул он. — Ничего себе! Не подписал! Да что ж ты с ногой маешься? Про солнце не объяснили? А ну пошли.
Он без церемоний ухватил Лоцмана за пояс и вломился в живую изгородь. За ней оказалась полоса газона и пешеходная дорожка, за которой стояла еще одна изгородь, а дальше виднелись веселые коттеджи: зеленые, голубые, кирпичные, лимонные, красные.
Вертолетчик отпустил Лоцмана, тот повалился на траву.
— Давай ногу, поглядим… Это надо же — не подписал! — твердил пилот восхищенно, пока Лоцман возился со штанами; затем увидел раздутое лиловое колено, вывернутую голень и помрачнел. — Это вывих; тут солнце не спасет. Ладно, сами сделаем. Можешь орать, только в морду не бей, — он взялся за ногу выше и ниже колена. — Отвернись.
Охранитель мира отвернул голову и стиснул зубы. Сжались железные тиски, колено разорвала свирепая боль. Лоцман дернулся, впился пальцами в землю, но смолчал. Ноге полегчало.
— Всё, — выдохнул летчик, выпрямляясь. — Молодец. — У Лоцмана по щекам текли слезы; он вытер их рукавом и пристыжен но глянул на пилота. Летчик устраивался на траве, подставляя солнечным лучам заживающее плечо.
— Погреешь кости — оно и наладится, — заверил он жизнерадостно. — А что стимулятор не дали, не горюй. Его только тем дают, кто идет в армию. Сволочам, иными словами. Ты чей Лоцман? — спросил летчик без перехода.
— Пленников Поющего Замка. А ты?..
— Пилот Шестнадцатого вертолета.
— Разве имени нет?
Вопрос позабавил летчика своей нелепостью. Он усмехнулся и добродушно пояснил:
— Имена у актеров, а мы — техническая служба. Нам не положено.
— Это неправильно, — заявил Лоцман.
— В наших мирах полно неправильностей, — философски заметил Шестнадцатый. — Ты бы лег — нога скорей выправится.
Лоцман растянулся на траве.
— Сколько их, этих миров?
— Прорва, — ответил летчик. — Здесь у нас — двести с мелочью, в других местах есть еще.
— Какие они? — лениво поинтересовался Лоцман, которого потянуло в сон. Теплое солнце оглаживало измученное тело, убаюкивало боль; глаза сами собой закрывались, и хотелось уткнуться лицом в мягкую траву и вздремнуть.
— Ну, какие… Много похожих, а есть совсем особенные. В одних скука смертная, другие повеселей. Множество крошечных, убогих, но попадаются прямо-таки роскошные — век бы там жил. Обширные, полнокровные; в какой угол ни загляни, всё на месте, всё надежно. Затем, полно умирающих.
— Как это? — встрепенулся Лоцман.
— Обыкновенно. Обитатели сходят на нет, а сам мир сжимается, схлопывается.
— Отчего же он умирает?
Вертолетчик нахмурился и не сразу ответил:
— Бог или Богиня отвергают свой мир, забывают. Он делается не нужен — и оттого погибает.
— А в скольких мирах ты бывал? — Шестнадцатый принялся считать, загибая пальцы. Двух рук не хватило, пальцы пришлось разгибать.
— В тридцати семи. К слову, в восемнадцати из них Лоцманов уже отловили.
— Продали?
— Именно, — буркнул летчик сердито. — Нынче только тем и занимаются. И этих молодцов с автоматами расплодилось. Раньше никогда столько не было; и место свое знали. А теперь чуть что — кулаком в морду тычут или прикладом охаживают. Скоро на улицах палить начнут.
— Отчего всё это?
— Я ж говорю: идет охота на Лоцманов. Кино теперь снимают без них. Правда, паршивое кино получается — с души воротит. Бедные актеры.
Несмотря на живительное солнце, у Лоцмана по спине пробежал холодок.
— А как попадают из мира в мир?
— На вертолете — летят через солнце.
— Скажи… — Лоцман замялся. Шестнадцатый ему ничем не обязан, кроме стычки с солдатами, и просить было неловко. — Ты мог бы отвезти меня обратно, в Поющий Замок?
Летчик клацнул зубами.
— Проданный Лоцман не возвращается.
— Но я не подписал ОБЯЗАТЕЛЬСТВО.
— Это ничего не значит.
— Нет, значит — иначе не заставляли бы. Это важно.
— Проданному Лоцману там нечего делать! — отрезал пилот с внезапной злостью. Видимо, была задета какая-то болезненная струна.
— Раз я не подписал, могу бороться.
— С кем бороться? С актерами?
— С кино, с Богиней, с Ителем.
— С кем? — недоуменно переспросил пилот.
— С Ителем, — повторил Лоцман.
— Не знаю такого. Чушь говоришь. — Летчик поднялся с земли, давая понять, что тема закрыта. — Как нога?
— Полегче.
— Вот и грей дальше. До встречи. — Шестнадцатый перемахнул через изгородь и зашагал прочь. Над линией подстриженных кустов несколько секунд виднелись его развернутые плечи и темный затылок, затем летчик пропал из виду.
Из кустов за пешеходной дорожкой высунулась нечесаная голова, и давешняя замурзанная девица, упираясь локтями, выползла к охранителю мира, растянулась на животе, заболтала в воздухе грязными пятками.
— Привет, Лоцман Поющего Замка.
— Привет, Леди Звездного Дождя.
Она кисло поморщилась, однако поправиться и назвать ее Лоцманом у него не повернулся язык: ведь деваха подписала свое ОБЯЗАТЕЛЬСТВО. Он глянул на сложенные рядом штаны — не приодеться ли ради дамы — и не стал. Эдакая замарашка переживет небрежность туалета; к тому же на Лоцмане вполне пристойные плавки.
Перехватив его взгляд, девица ухмыльнулась. Зубы оказались с желтым налетом. Вдобавок от нее несло чем-то, что Лоцман поначалу не опознал, и, только уловив разлитое кругом знание, сумел расшифровать запах: вонь грязного белья и давно не мытого тела. Он отодвинулся, притворившись, будто удобнее пристраивает больную ногу.
Девица поелозила животом по траве.
— Еще чуток погреешься — и двинем. Я тебе всё покажу и с нашими познакомлю. Нам всё можно, везде пускают. И разговаривают, как с людьми. С непроданным Лоцманом лясы точить нельзя, а с проданным — сколько угодно. И кино общается, и летчики, и даже солдаты. Со мной сегодня один говорил. Наподдал по заднице и рявкнул: «Пошла вон, дурища!»
— «Пошла вон» и по заднице — это человеческий разговор?
— Уж лучше так. Небось самому не по нраву, когда ты с вопросами, а в ответ ни шиша. А теперь отвечают уважительно.
Лоцман помолчал. Если девахе нравится думать, будто с ней обходятся почтительно, — пусть ее.
— Ты давно здесь? — осведомился он.
— Дней десять, считай. Ничего, жить можно. Но вот коль накатит — хоть криком кричи. Просишь, просишь ОБЯЗАТЕЛЬСТВО, им надоест, плюнут и отдадут. Порвешь, клочки побросаешь — вроде сердце отпустит. А назавтра бумага снова в сейфе лежит целехонькая. Как прижмет, опять выклянчишь, разорвешь. Я каждый день хожу. — Девица перевернулась на спину, закинула руки за голову, кося на Лоцмана сухо блестящими глазами. — Хорошо, что ты появился. Наши-то уже квелые все, снулые, на людей не похожи. Словом перемолвиться не с кем. Новеньких давно не привозили. А кого привезли, те в армию подались, за стимулятором. А нам стимулятора не дают; хоть на коленях моли — не выпросишь. Раз продали, значит, помирай, — вздохнула она сокрушенно. — Ты только вот что: творить не вздумай. У проданных мало у кого выходит, да всё равно… Ежели чего сотворишь — тут тебе и каюк.
— Неужели? — перебил он с недоверчивой усмешкой.
— Верно говорю! Делай что хочешь, но лоцманить не смей. Отдашь последние силы — и на месте помрешь. А так тебя еще надолго хватит.
— То есть советуешь растянуть удовольствие. Понял. А как там твои, в Звездном Дожде?
Чумазое лицо сморщилось и задрожало, девица перекатилась на бок, спиной к Лоцману.
— Разве кто скажет? Кино туда что ни день мотается, с утра до ночи пропадает! Пилот, пацан несчастный, вчера из кабины вылезает, я подбегаю спросить, как чего, — а он трясется весь, и глаза мокрые. Влепил оплеуху и ушел, ни словечка в ответ. Дура она, дура проклятая, Богиня эта! Зачем меня продала?! — Деваха подскочила, уселась в траве, негодующе фыркнула: — Шесть тыщ долларов, эка невидаль! — Она внезапно остыла и с любопытством подалась к Лоцману: — А тебя почем продали?
— За пять.
— Совсем задарма. — Она поскребла грязным ногтем пятно на подоле. — Пошли со мной, а? Я платье другое надену, в доме приберусь. Простыни поменяю — у меня есть какие почище, летчики подарили… — В глазах блеснули слезы. Девица заморгала, и слезы сползли по щекам. — Ну и пусть шлюха, что с того? Я и не спала почти ни с кем, только поначалу, с вертолетчиками. С ними хоть не противно. А с нашими — ни одного к себе не подпустила. Не люди уже, падаль ходячая… И ты таким будешь! — Она вскочила на ноги, стиснула ободранные кулачки. — Подумаешь, явился чистый, гордый! Я тоже была настоящим Лоцманом, а эта дура меня продала. А ко… комендант грозился… грозил, что отдаст солдатам, если не подпишу! — Она зашлась в злом плаче. — И не смей… не смей меня попрекать! — Деваха развернулась и пустилась бежать по газону.
Охранитель мира смотрел ей вслед, кривя губы от брезгливой жалости. Лоцман Звездного Дождя… Чумазая потаскушка, которая гордится «человеческим разговором».
Значит, проданный Лоцман превращается в ходячую падаль? На миг его охватил ужас. Что если и он — тоже? Но он ведь не подписал ОБЯЗАТЕЛЬСТВО. Может, не всё потеряно? Надо побольше разузнать, пока во что-нибудь не превратился. Он натянул штаны и ботинки, опробовал исцеленную ногу. Побаливает, но держит. Лоцман вышел на пешеходную дорожку, огляделся. Надо разыскать кого-нибудь из летчиков да потолковать без суеты; пилоты — свои парни…
— Стой, куда прешь?! — долетел вдруг бешеный рык. — Стоя-ать!
И вопль Леди Звездного Дождя:
— Не надо! Это же Лоцман!
— Задавлю жабу!
Взревел двигатель, и взвился пронзительный вопль.
Охранитель мира понесся к большаку. Там на холостом ходу рычала большая машина защитного цвета — БМП, пришло на ум название, — голосила чумазая девица, до неба стояла брань разъяренных мужчин. Лоцман вылетел на перекресток. Под колесами БМП что-то шевелилось, торчала голая рука, которая дергалась и словно ощупывала бетонку. Из машины вылезли угрюмые солдаты, сгрудились возле щеголеватого, нервно улыбающегося офицера. Двое вертолетчиков удерживали бешеный, рвущийся из рук клубок, в который превратилась Леди Звездного Дождя, еще два пилота стояли на коленях у машины, заглядывая под низ, и на чем свет стоит крыли армию и нынешние порядки. Слева из-под переднего колеса торчали босые ноги — коричневые и недвижные, как будто сработанные из дерева.
— Поднимите машину домкратом, — велел Лоцман. — Где домкрат?! — рявкнул он на солдата, который выползал с водительского места.
Солдат полез обратно, а лощеный офицер обернулся к охранителю мира, оглядел его и с издевательской вежливостью взял под козырек:
— Чем могу служить? — На плечах лежали погоны с причудливым звездным рисунком. Не поймешь, в каком он звании. Ругавшиеся летчики смолкли, и только чумазая деваха еще трепыхалась и всхлипывала.
— Ваш солдат задавил человека. — У Лоцмана сжались, кулаки. — Ставь живей! — подхлестнул он водителя, который появился с домкратом в руках, однако не торопился пустить его в дело, а выжидательно поглядывал на командира.
Вертолетчики забрали у солдата инструмент, установили и вдвоем начали поднимать БМП, дружно налегая на рычаг.
— Что за самоуправство, позвольте спросить? — осведомился офицер с холодной улыбкой. — Кто вам позволил распоряжаться? — Он не был похож на камуфляжно-пятнистых, тяжеловесных автоматчиков: на сухощавой фигуре ловко сидел зеленый плащ, на поясе висела кобура тисненой кожи, кремовый шарф оттенял ровный загар не по-военному тонкого, интеллигентного лица. Прозрачные синие глаза, длинная белокурая челка, фуражка с высоким околышем. Глаза недобро сощурились. — Я спрашиваю: кто позволил распоряжаться?
— Я — Лоцман. — С его точки зрения, это объясняло всё. Охранитель мира — везде охранитель мира, и калечить людей он не позволит нигде и никому.
— Проданный Лоцман, — поправил военный. — Мертвый Лоцман. И на дорогу, к вашему сведению, лез не человек, а падаль. Вам ясна разница? — К щекам внезапно прихлынула кровь. — Убирайтесь, чтоб духу не было! — заорал офицер на приподнявших БМП пилотов. Человек под колесом не шевелился, пальцы замершей руки походили на сдохших гусениц. Офицер мотнул головой, приказал солдатам: — Убрать!
Двое автоматчиков взялись за раздавленные ноги, выше колен плоские, как две чудовищные лепехи, и потащили. Новая боль вывела пострадавшего из шока, он взвизгнул, захлебнулся, смолк. У Лоцмана потемнело в глазах. Ну, я вам устрою! Тело пронизала дрожь, он напружинился, задохнулся, не успев набрать в легкие достаточно воздуха, — и ощутил в руке округлый увесистый металлический предмет.
— Я снесу город — следа не останется, — объявил он с ледяной ненавистью. Стоит швырнуть сотворенный шар — и он вспыхнет белым пламенем, в мгновение ока слизнет и людей, и дома, и вертолеты; очистит мир от города, в котором Лоцманов принуждают подписать ОБЯЗАТЕЛЬСТВО и давят машинами.
Всё замерло — даже рычащий двигатель заглох. Офицер дернулся было, желая подойти, но точно прирос к месту. Двое солдат скрючились над вытащенным из-под колес человеком, Леди Звездного Дождя повисла у летчиков на руках, как мертвая кукла.
— Ты это, парень… остынь, — негромко вымолвил пилот из тех, кто поднимал домкратом БМП.
— Не надо, — глядя испуганными глазищами, прошептала деваха. — Миленький, не бросай. Тут же люди.
Один из летчиков отпустил ее и медленно, плавно шагнул к охранителю мира.
— Не дури. — Лицо побледнело, но голос звучал добродушно, успокаивающе. — Лоцманов продают не здесь — это делается не в наших мирах.
Лоцман вывинтил взрыватель, сунул его в карман, а неприятно холодящий кожу шар в сердцах отбросил офицеру под ноги. Военный отскочил, бомба звонким мячиком запрыгала по бетонке и укатилась в кювет.
Солдаты шумно засопели, зашевелились. Четверо пилотов придвинулись к Лоцману, Леди Звездного Дождя осталась стоять одна. Откуда-то появились еще автоматчики — молчаливые, угрюмые, — обступили всех плотным кольцом. Лоцман мог бы поклясться, что они не подошли по дороге, а в прямом смысле слова зародились из воздуха, и вместе с ними зародился крепкий дух кожаных ремней. Все смотрели на него. Вертолетчики с суровыми лицами — хлебнувшие лиха юные романтики; чумазая деваха со вздрагивающей нижней губой — проданная, сломленная охранительница мира; синеглазый офицер, выпрямившийся с аристократической надменностью — так не похожий на автоматчиков, несомненный персонаж из иного фильма; подошедшие солдаты — все на одно лицо, с автоматами на груди. Два десятка человек глядели на Лоцмана и чего-то ждали. Его осенило. Девица предупреждала, чтобы не вздумал творить, — а он сотворил бомбу.
— Думаете, сдохну? Не дождетесь! — заявил охранитель мира.
Однако в ногах появилась слабость, свет в глазах начал меркнуть. Расплата? Он тряхнул головой, глубоко вдохнул, сжал кулаки. Я не подписал — и не должен умереть. Я пошел против коменданта, против Богини, против законов этих миров — и я найду силы выжить!
Из бесконечности, из неведомого затуманья к нему протянулась незримая нить, прильнула к щеке, скользнула по шее, по груди, улеглась на плечах. Оборвалась. Свободный конец подтянулся, обвил колени. Нить мгновение продержала охранителя мира в плену и исчезла, подарив ему крупицу жизни. Богиня сторговалась с Ителем, уступила Лоцмана за пять тысяч долларов — однако еще не забыла его, подпитала энергией памяти.
Он провел ладонью по лицу, оглянулся кругом. Вертолетчики смотрели недоверчиво, солдаты — равнодушно. Леди Звездного Дождя, распахнув глаза, тянула шею и даже поднялась на цыпочки.
— Ох, — пискнула она, — живой остался!
Офицер смахнул испарину со лба, поправил фуражку.
— Я вас арестую. — На раскрытой ладони внезапно очутились наручники.
Охранитель мира уставился на скрепленные цепочкой блестящие кольца. Вот почему офицер так не похож на солдат!
— Вы бывший Лоцман, я не ошибся? Хорош ли в армии стимулятор?
Офицер вздернул подбородок.
— Без стимулятора Лоцманы превращаются в падаль. — В голосе скрипнула злость. — Руки! — гаркнул он, сжимая наручники. — Три шага назад! — Это относилось к вертолетчикам.
Пилоты не шелохнулись.
— Отставить! — хлестнула новая команда. Солдаты расступились, и в их молчаливое кольцо вошел комендант. Он слегка запыхался, изжеванное лицо порозовело. — Что происходит? Доложите.
Тщательно подбирая слова, офицер принялся докладывать о происшествии. Лоцман глядел на распластанного на земле человека. Тот был мертв. Опасливо, бочком, приблизилась Леди Звездного Дождя, зашептала:
— Он сам сунулся под машину; хотел, чтоб задавили. Надоело быть падалью. Проданный Лоцман — не жилец, как ни крути. Разве вот в армию податься, стимулятор зарабатывать. — Деваха злобно глянула на офицера, обернулась к Лоцману и улыбнулась: — А здорово у тебя с бомбой вышло! Как у непроданного.
— Жаль, не бросил. — Он отвернулся, борясь с желанием опуститься на бетонку, скрючиться и уткнуться лицом в колени.
— Понял, спасибо, — громко сказал комендант, одарил Лоцмана долгим неприязненным взглядом. — Беспорядков в городе я не допущу. Проводите на третью площадку, — велел он офицеру. — Возьмете двоих людей. При попытке к бегству застрелите. — Комендант повернулся к солдатам из БМП. — Бомбу ликвидировать. Труп убрать — и следовать по прежнему маршруту. Остальным разойтись!
Один из летчиков хлопнул Лоцмана по плечу, и пилоты ушли, затем рассосалось кольцо автоматчиков. Солдаты будто таяли в воздухе, унося с собой запах кожаных ремней. Наконец побрела прочь чумазая деваха, то и дело оглядываясь через плечо.
— Слушай мою команду: пошел. — Офицер указал на дорожку, по которой Лоцман несколько минут назад выбежал на большак. — Зараза, столько хлопот из-за тебя! Вперед шагом марш! — Похоже, в армии он без году неделя — смесь военных команд и гражданских восклицаний выдает парня с головой.
Охранитель мира двинулся по дорожке. Офицер держался на полшага сзади, следом топали двое солдат. Что за третья площадка? Не в карцер ли ведут? Может, дать деру? Он прикинул свои возможности. Проданный, чуть живой Лоцман против накачанного стимуляторами, не утратившего способность творить и изменять мир офицера и автоматчиков, которые получили приказ стрелять на поражение, — шансы скудноваты. Ладно, решил он, сперва взглянем на эту самую третью площадку, а там определимся.
Они прошли мимо знакомой двери с надписью АУКЦИОН, миновали несколько разноцветных коттеджей, пару ангаров и оказались на краю вертолетной площадки. Лоцман повеселел: серые машины с бело-зелеными полосами радовали взгляд, точно лица друзей. Где вертолеты — там и летчики, и возможность попасть домой, в Поющий Замок. К тому же местное целительное солнце дарило тепло, а с ним — новые силы.
— Стой! — приказал офицер.
Охранитель мира остановился, оглянулся через плечо. И всем корпусом развернулся назад. Их нагонял знакомый пилот, который доставил пленника в Кинолетный город — взъерошенный, вне себя от изумления.
— Ну, ты даешь! — закричал он издали. — Проданный Лоцман любую мелочь сотворит — и тут же гибнет. А ты бомбу сварганил и жив остался! Чудеса.
Офицер открыл рот, намереваясь выкрикнуть: «Молчать!» — и захлопнул его, ничего не сказав. Прозрачные синие глаза под светлой челкой перебежали с пилота на Лоцмана. Взгляд сделался растерянным, смятенным; охранитель мира ясно ощутил моральное превосходство — свое и вертолетчика. Пилот прошел между солдатами, словно меж двух столбов, миновал офицера, который отодвинулся, уступив дорогу.
— Шагай. — Летчик махнул рукой в сторону вертолетов. — Домой полетишь. Да особо не радуйся, не с чего. Ишь, расцвел! Дома-то взвоешь, жизнь станет не мила.
— Почему?
— Сам увидишь, — пилот устремился через площадку к своей машине.
Лоцман направился следом. Не слыша солдатского топота за спиной, оглянулся. Армия осталась на месте, за краем асфальтового покрытия. Автоматчики глазели по сторонам, не интересуясь бывшим подконвойным, но офицер не спускал с него глаз. От ненависти во взгляде отступника у Лоцмана захолодели лоб и затылок. Видать, очень дорого было то, что предал бывший охранитель мира, раз он так ненавидит не пожелавшего предать. Дошли до вертолета.
— Тебя куда — сразу в Замок? — спросил пилот, сдвигая вбок дверь салона.
Лоцман обрадованно закивал, но спохватился:
— Сперва — откуда меня забрали: там мотоцикл пропадает.
— Как скажешь. Залазь, чудик. — Пилот— хлопнул его по спине.
— Ты — первый, кого после продажи везут домой.
Зарокотал двигатель, тронулись с места лопасти несущего винта. Лоцман устроился в кресле, пристегнул ремни. Что-то подсказывало: он не прощается с Кинолетным городом навсегда.
…Вертолет вынырнул из солнца, со стекол убрались щитки. Лоцман нетерпеливо привстал, разглядывая мир снаружи. Да, похоже на мир Поющего Замка: зеленая всхолмленная степь, кольцо синих гор. Лишь самого Замка не видно. Неужто исчез? Что тут стряслось за время, когда охранитель мира обретался на чужбине? Он прошел в кабину, тряхнул за плечо глядевшего вперед пилота. Тот подпрыгнул, вертолет клюнул носом.
— А, чтоб тебе! — парень выправил машину. — Чего вскочил?
— Где мой Замок?! — крикнул Лоцман, перекрывая рокот двигателя. — Ты куда завез, змееныш?!
Летчик заорал в ответ:
— Замок слева по курсу. Не видишь?
Лоцман вгляделся. От напряжения заболели глаза.
— Не вижу! Пустая степь. Разыгрываешь? — спросил он с надеждой.
— Вон там! — Пилот ткнул пальцем в стекло. Охранитель мира помотал головой и, расстроенный, вернулся в салон. Наверное, Поющий Замок на месте, но его стены и башни теряются в зеленоватой дымке, сливаясь со степью. Неужели проданный Лоцман первым делом теряет зрение?
Хотелось бы знать, где Богини продают своих Лоцманов. За пределами наших миров, утверждают пилоты. Ну, Итель, берегись: я тебя разыщу. Узнаешь, как скупать Лоцманов по дешевке.
С другой стороны, что значит — «купить Лоцмана»? «Продать» — понятно: Богиня избавилась от ненужного ей охранителя мира и получила деньги. А таинственный Итель? Он ничего не обрел взамен: Лоцманы умирают либо становятся офицерами, но реальной выгоды Ителю от этого нет. По крайней мере, отсюда ее не видно.
Вертолет приземлился возле скальной стены. Вот и «дракон» под обломком лежит — намяло бока бедолаге. А туннель в другой мир, смотрите-ка! После устроенного Лоцманом землетрясения он опустился почти к самой земле и вырос в размерах — хоть в полный рост шагай, только голову нагнуть. В ближайшее время надо будет его исследовать.
Вдвоем с пилотом они отвалили каменный обломок и освободили мотоцикл. У него оказался изрядно помят бензобак и поцарапано кожаное седло, но в остальном «дракон» не пострадал.
Летчик осмотрел приборный щиток:
— Компаса нет?
— Не завел.
— А Замка не видишь?
— Увы.
— Тогда держи прямо на солнце. Проедешь километров семьдесят, и чуть левее будет Замок. Бензина хватит?
Лоцман завел двигатель, глянул на бензомер.
— Дотяну. — Он поднял с земли и обтер от пыли шлем. — До встречи.
Летчик сунул руки в карманы, смущенно потоптался.
— Не знаю, свидимся ли. Ну, в общем… счастливо тебе. — Он полез в кабину.
«Проданный Лоцман — не жилец», — вспомнились слова чумазой девахи. Надо поспешать — вдруг начну превращаться в ходячую падаль? Садясь в седло, он усмехнулся.
Время у