лампы.
Шестнадцатый прикрыл его одеялом.
— Ушли они. В Большой мир. Рафаэль ожил, и Богиня увела всех четверых. А в Замке без конца кто-то плачет.

Глава 16

— Прости. Я не хотела тебе всё испортить. — Хозяйка машинально двигала подсвечник с тремя свечами. В свете трепещущих язычков рубины в ее диадеме казались черными, и лишь изредка посверкивали алмазы. Вторая такая же диадема лежала на столе, среди тарелок с остатками недоеденного гостями сыра, между Хозяйкой и Лоцманом.
Шестнадцатый пилот улетел, не забыв на прощание выбранить охранителя мира за упрямство и оставить ему новый вертолет связи. Лоцман по отголоскам плача отыскал в ночном Замке Хозяйку и привел в столовую. Теперь они сидели у стола, друг против друга, и молчали — долго, враждебно. Красавица заговорила первой.
— Прости, — повторила она. — Я не думала, что диадема принесет тебе вред.
— Ты хотела смерти Анны?
— Да нет же! У нее разболелась бы голова, только и всего.
— Я намеревался с ней поговорить. С ней и с Ителем.
— А я не желала, чтоб ты с ней разговаривал. — Хозяйка поглядела исподлобья. В прорезях полумаски глаз не было видно — там было темно, словно черный шелк прикрывал ход в подземелье. — Ты… как взял ее под руку, как повел… — Щеки красавицы потемнели от внезапного румянца.
— Повел — ну и что?
— Я подумала: еще минута — и она его разглядит, увлечется… — Ее голос от слова к слову делался тише. — Мне не хотелось… — Она совсем умолкла, смущенно разглаживая складку на скатерти.
Хозяйка приревновала его к Анне! Вот уж нелепица.
— По-твоему, я бы прельстился нашей Богиней?
— Ну…
— Я что, спятил?
— Откуда мне знать? — Красавица рассердилась. — Наверно, спятил, раз взялся оживлять актера, когда сам еле дышишь. И вообще, какого Змея тут расселся? Они давным-давно в Большом мире; ступай, приведи их обратно.
Злится, оттого что проговорилась и дала понять, что Лоцман ей небезразличен? О том и раньше можно было догадаться. Он улыбнулся и протянул руку, коснулся ее нежных пальцев. Хозяйка отпрянула и встала из-за стола:
— Лоцман Поющего Замка! Твои актеры вырвались в Большой мир. Ступай за ними!
— Не указывай, что мне делать.
— Глупый мальчишка, — бросила красавица и исчезла. Не отступила, растворясь в сумраке комнаты, — попросту исчезла, словно ее и не было.
Обескураженный, охранитель мира пожевал сыр, съел побитый, потекший персик, глотнул вина. Надо немедля двигаться вслед за актерами, в этом Хозяйка права. Но Змей их всех задери, должен ведь человек поесть. На голодное брюхо границы не перейдешь; перед глазами то и дело всё начинает дрожать и плыть.
Внезапно он вскинул голову, прислушался. Как будто зовут? Далекий плачущий крик: «Лоцман! Лоцман!» Хозяйка?! Он рванулся бежать.
В Замке было темно. Натыкаясь на скульптуры и бесполезные, никогда не загорающиеся светильники, охранитель мира промчался по коридору, ощупью нашел лестницу, взлетел на свой третий этаж.
— Ло-оцман!
Зовут из его комнаты.
— Хозяйка! — крикнул он, подбегая к двери. Толкнул. Снова толкнул, со всей силы. Дверь не дрогнула — изнутри закрыто на засов, который он сам сотворил.
— Лоцман! — прозвучал новый, совсем близкий, призыв.
— Эстелла! — узнал он. — Что там у вас?
— Иди скорей! Здесь ужас что… — Актриса за дверью шмыгнула носом. И вдруг завизжала на отчаянно высокой ноте; визг оборвался, перешел в крик, с которым она, видно, побежала прочь: — Инг, стой! Не надо! Ингмар, стой!
Топор — Лоцман и сам не заметил, как инструмент появился в руках. Он с остервенением рубил тяжелую дверь, пока лезвие не зазвенело по металлу. Проклятый засов! На кой ляд они его заложили?! Лоцман сунул лезвие в щель, нажал на топорище, выломал доску, за ней другую. Пролез в дыру, кинулся к зеркалу.
В Зазеркалье тоже была темнота, но иная, чем в Замке, — коричневая, прозрачная. На полу лежал прямоугольник света: дверь в соседнюю комнату была открыта. Вытянув перед собой руки и не ощутив сопротивления, охранитель мира шагнул в Большой мир, в рабочий кабинет Богини.
Окно было задернуто шторами, за ним плескалось и шуршало галькой море. Открытая дверь вела в гостиную. Там с недовольным видом сидел в кресле Итель, пропускал сквозь пальцы свою курчавую бороду. У стены находился стол, на котором были выставлены бутылки, бокалы, блюда с бутербродами и ваза с грушами. Анна, в лучшем из Эстеллиных платьев и в сапфировом ожерелье, бессмысленно перебирала эти груши, передвигала бокалы. Вид у нее был невеселый, губы сжаты и вытянуты вперед, что делало Богиню старой и некрасивой. Эстеллы с Ингмаром не было видно.
Лоцман почувствовал себя неуютно. В Большом мире оказалось чрезвычайно плотное, насыщенное информационное поле; насыщенней, чем в Кинолетном городе, — буквально голова кругом. Он постучал костяшками пальцев по дверному косяку:
— Добрый вечер.
Вздрогнув, Анна обернулась. Итель в кресле вздернул голову:
— А, вот и вы. Проходите, господин Лоцман. — Богиня набрала в грудь воздуху:
— Должна сказать, ваши люди совершенно не умеют себя вести. Просто удивительно! Такие милые, приветливые в Замке — и чуть только попали сюда, распоясались беспредельно. Эстелла скандалит, Ингмар хамит, Рафаэль с Лусией ведут себя в высшей степени непристойно. Кто бы мог подумать — с виду такая юная, целомудренная девушка… Господин Лоцман, приведите их в чувство, иначе…
— Это ВАШИ люди, Анна, — прервал он словоизвержение Богини. — Почему вы увели их, не спросив у меня?
— Во-первых, вам было плохо. Лежали пластом после визита в винный погреб, — ответила она ядовито. — Затем, тот летчик повел себя возмутительно! Позволил себе оскорбительные выражения в мой адрес, в адрес Пауля… Он меня попросту выставил вон!
Кажется, пока не стряслось ничего страшного. Однако Эстелла так кричала, так звала…
— Где они сейчас?
— Пошли к морю. Взгляните, — Итель кивком указал на открытое, не задернутое шторой окно. И добавил, пряча в бороде улыбку: — Ингмар отнял у Анны драгоценности, которые ей дали поносить. Она отвоевала только ожерелье.
— Эстелла их подарила! — ощетинилась Богиня. — Положим, заколки мне ни к чему, я волосы не закалываю — и всё равно, как он посмел?
Лоцман подошел к окну. Закатившееся солнце оставило на небе розовые, лиловые, белые, золотистые разводы. Высокие кучевые облака громоздили в небе разноцветные замки, верхушки которых сияли золотом и белизной, а основания казались высечены из серого камня. Под замками лежало укутанное сумерками море — тихое, с едва волнующимися отражениями. Засыпанная галькой прибрежная полоса выгибалась подковой, справа и слева от дома в море уходили два пологих мыска.
На сером фоне галечника двигались четыре ярко освещенные фигуры: Эстелла в платье из серебряной парчи, Лусия в белом, с накинутым на плечи алым шарфом, Ингмар в костюме из коричневой замши, на которой поблескивали бронзовые бляшки, Рафаэль в черном бархате, в шляпе с белым плюмажем. Охранитель мира невольно поискал взглядом прожектора, которые столь эффектно освещают актеров. Да нет же — это их собственный свет. Как у мишеней, по которым стрелял бывший Лоцман Отверженного Завтра.
— Какая красота, — вздохнула ставшая рядом Анна. — Они ошалели от того, что попали в настоящий мир. Думаю, их поведение извинительно; правда, Пауль?
— Наверное, — буркнул издатель. — Господин Лоцман, вам загонять их… созывать обратно. Анна на радостях пригласила гостей, желая похвастаться… то есть познакомить их… кхм… Короче, сейчас здесь будет вся ее писательская шатия.
Лоцман насторожился.
— Анна, вы позвали тех, с кем писали «Последнего дарханца»?
— «Дарханца»? М-м… Но я писала его сама, — отозвалась она неуверенно.
— Неправда. Вас было трое.
Богиня сочла нужным не заметить его резкость.
— По правде говоря, мы сочиняли вместе с Марией. Но это было так давно…
— А кто был третий?
Охранитель мира поймал испытующий взгляд Ителя. Враг силился постичь, кто такой Лоцман, что ему известно и откуда.
— Третий — лишний, — примирительно улыбнулась Анна. — Не было такого, уж поверьте. — Она стремилась выдержать роль приветливой хозяйки дома.
— Это был мужчина.
— Бог с вами! Мы были девчонки — восемнадцать лет…
Лоцман посчитал, что проще расспросить Марию.
— Она придет сюда?
— Нет. Мы… не общаемся. Но вы увидите всех прочих. Занимательный народ — вам будет интересно.
— Позовите своих людей, — добавил издатель. — Только предупредите их, чтобы без эксцессов. Писатели, конечно, многое простят, но всё же пусть ваши люди будут поскромнее.
— За этим обратитесь к Анне. Она им навязала такие роли. — Лоцман оторвал взгляд от берега, где резвились выхваченные из сумерек лучами несуществующих софитов актеры: Ингмар с Рафаэлем гонялись за Лусией и пытались бросить ее в воду; Эстелла сидела на берегу, подбирала гальку и швыряла ею в мужчин. — И пожалуйста, пригласите Марию.
— Но мы в ссоре, — запротестовала Анна. — К тому же… — быстрый взгляд на Ителя, — они с Паулем друг дружку не переваривают.
— Тем лучше. То есть сейчас это не имеет значения. Анна, речь идет о жизни людей.
— Актеров? — уточнил издатель.
— Да. Анна, телефон. — Лоцман повернул ее к стоящему на столике в углу аппарату. Телефон был светло-сиреневого цвета, и эта нежная сирень внезапно связалась в его сознании с незнакомой пока Марией, и защемило сердце, как от чтения «Последнего дарханца». — Если хотите, я сам поговорю.
— Нет уж. — Богиня взялась за трубку. — Мария испугается, что ее преследует маньяк.
На звонки долго не отвечали. Лоцман стоял рядом с Анной и слушал тягучие гудки в трубке.
— Алло? Наконец-то!
— Мария? Привет, дорогая, — защебетала Анна. — Слушай, давай забудем ссоры. У нас такие чудеса!
— Ты расплевалась с Паулем? — перебила Мария. Лоцман отчетливо слышал ее насмешливый голос. — Какие еще чудеса могут случиться в наше время?
— Не угадала. С тобой хочет познакомиться интересный молодой человек. Приезжай ко мне.
— У меня есть муж.
— Брось шуточки. Речь идет о жизни людей, — проговорила Богиня таинственным шепотом.
— Ты пьяна?
Охранитель мира забрал у Анны трубку.
— Мария, здравствуйте. — Заколотилось сердце. — Я — Лоцман Последнего Дарханца… Простите, это не объяснишь в двух словах, по телефону. Если можно, пожалуйста, приезжайте сюда.
— Кто это? Вы все там нарезались?
— Мария, вспомните «Последнего дарханца». Вам с Анной было по восемнадцать лет.
— Да, в самом деле. А-а! — Мария вообразила, будто до нее дошло. — Вы хотите издать «Дарханца»?
— Хочу! — заявил Лоцман, готовый любой ценой завлечь ее в дом Анны.
— Но он же, простите, в безобразном виде. Детское баловство.
— Об этом мы поговорим. Приедете?
— Ладно, — весело согласилась Мария. — Если вам вздумалось издать что-то наперекор Паулю, одно это заслуживает аплодисментов.
Через несколько минут пожаловали гости. Они подкатили на трех машинах, втиснули их на маленькую площадку перед домом. На Лоцмана и — в окно — на актеров глядели с любопытством, однако правдивому рассказу Анны никто не поверил. Посчитали, что она пригласила актеров с киностудии, что платье ее оттуда же, из костюмерной, а сапфировое ожерелье — цветное стекло. Впрочем, выдумку сочли остроумной, имитацию сапфиров — великолепной, а предложенные вина — выше всяких похвал. Только к охранителю мира гости отнеслись с подозрением, чувствуя, что он — чужой.
Лоцман стоял у окна, одновременно наблюдая и за актерами, и за писателями. Светящиеся фигуры на берегу, видно, притомились, уселись рядком на гальке. Оттуда долетал то смех, то визг, то крики. Итель больше не настаивал, чтобы актеров привели в дом; наверное, опасался скандала. Гости много пили и громко разговаривали.
— Так вот: я хочу тост произнести! За благополучное окончание моей повестухи. И, так уж и быть, твоей тоже. — Тост предложил самый молодой из гостей, полный белобрысый юноша с голубыми глазками, которые маслено глядели на поджарую черноволосую красотку в алых брюках. Красотка и толстячок звонко чокнулись, выпили. — Недурственно, — подвел он итог. — Повторим?
Некая бледная личность в очках что-то бубнила, обращаясь к их спинам, посмеивалась собственным остротам, которых никто не слышал. Анна обнимала за пояс яркую блондинку с распущенными волосами и в платье, которое было слишком тесно для ее пышных форм. Девица с жаром толковала про концепцию нового романа; судя по лицу хозяйки дома, Анна едва улавливала, о чем речь. Двое бородатых парней подсели к издателю и с заискивающими интонациями что-то с ним обсуждали. Лоцмана вдруг словно толкнули, и он стал прислушиваться.
— Я вам еще раз повторю: читателю это не нужно, — с терпеливым видом объяснял Итель. — Мы знаем требования рынка, и мы должны им отвечать. Ваш роман покупать не будут.
— Но, Пауль, — возражал один из бородатых, — люди во все времена любили посмеяться. Это веселые приключения затерявшегося в джунглях взвода…
— Вот, — поднял палец издатель. — Вы сами вынесли себе приговор. На веселые приключения спроса нынче нет! Появится завтра — милости прошу ко мне, обеими руками подпишу договор. А сегодня — увы. Если б вы предложили роман, где ваш взвод, человек за человеком, гибнет в этих самых джунглях; где на них охотятся туземцы и тигры-людоеды; где они сами звереют от укусов змей и москитов, и начинается поножовщина — вот когда вы всё это опишете в подробностях, тогда будет роман, и будем издавать. И главное, читатель его купит. — Лоцман шагнул к ним:
— По-вашему, сейчас время извращенных чувств? Время перевернутой нравственности? Насколько я понимаю — за подвиг почитается то, что раньше считалось постыдным?
В комнате стало тихо. Все головы повернулись к охранителю мира, поднятые бокалы опустились.
Издатель усмехнулся:
— Не драматизируйте. Есть литература, и есть жизнь. Одно — само по себе, другое — само по себе.
— Книги формируют нравы, — заметил один из отвергнутых бородатых авторов.
— Ерунда. Это чтиво, которым заполняют безделье. Мое дело как издателя — угадать, чем наш читатель с наибольшим удовольствием займет свой досуг. Порнографией — я дам ему порно, романтическими страстями — я дам ему страсти, душегубством и кровищей — я дам резаные головы и вывалившиеся кишки. И вы это напишете. Не хотите писать — разговору нет. И контрактов нет — пишите в стол. Ждите, когда на вас появится спрос.
— Пауль, как всегда, проповедует? — раздался в дверях новый голос.
Издатель кисло поморщился.
— Мария! — ненатурально обрадовалась Анна. — Проходи, мы давно тебя ждем.
Она была седа. С короткой стрижкой, высокая, спортивная, в цветастой юбке и белых сандалиях. Умное волевое лицо, прямой взгляд подведенных зеленоватых глаз, такой же тонкий, суховатый нос, как у Анны.
— Это Мария, — обратилась к Лоцману хозяйка дома. — Моя кузина. Мы с детства с ней очень дружны. А этот молодой человек представится тебе сам, — сказала она кузине.
Мария насмешливо улыбнулась; насмешка была адресована Анне.
— Были дружны, пока не разругались из-за… — она запнулась и медленно закончила, разглядывая Лоцмана: — разных подходов к жизни. Это вы говорили о «Последнем дарханце»?
— Я. — Ноги неудержимо понесли его ей навстречу. Богиня — вот она, настоящая Богиня! Та, что не предала и не продала своего Лоцмана, та, что дарила ему крупицы жизни. Он поглядел в глубину ее зеленоватых глаз — в них было удивление. — Мария…
— Бог мой, кто вы? Верь я в инопланетян, сказала бы, что вы — пришелец.
— Он и есть пришелец, — сообщила Анна. — Только они все, — она имела в виду гостей, — не верят и смеются. Это Лоцман Поющего Замка.
— И Последнего Дарханца, — добавил он.
Мария потрясла седой головой. Как и Лоцман, она поседела намного раньше назначенного природой срока.
— Разыгрываете?
Издатель поднялся из кресла, отвергнутые авторы поднялись вслед за ним.
— Самое скандальное во всей истории, — заявил Итель, — что Анна рассказывает правду. И этот господин — на деле Лоцман не пойми чего. Мы с Анной были в Поющем Замке и привели оттуда десант. Полюбуйся, — он указал на окно, за которым лиловело угасающее небо. — А господин Лоцман, я думаю, расскажет тебе подробности.
— Лоцман Последнего Дарханца? — переспросила Мария, не отводя глаз от охранителя мира и придвигаясь к окну. — Вы не похожи на идиотического фэна.
— Разумеется, нет. Вы знакомы с Анниным Поющим Замком?
— Пойду-ка и я послушаю, как он будет морочить ей голову. — Эффектная брюнетка в алых брюках, прихватив стакан и белобрысого толстячка, двинулась через комнату.
Лоцман поглядел в лицо красотке, в голубые глазки юноши… Сердце екнуло.
— «Леди Звездного Дождя», — заявил он. — И «Отверженное Завтра».
Красотка вскинула брови, белобрысый подскочил на месте, как мячик.
— Ничего себе разведка! Как вы узнали? Я ж ни единой живой душе… Только в набросках. — Толстяк уставился на Лоцмана с растущим изумлением.
— Кто писал «Эльдорадо»? — негромко спросил охранитель мира, оглядел присутствующих, остановил взгляд на пышнотелой блондинке.
— Я. — Девица смутилась, точно ее уличили в чем-то непристойном, одернула тесное платье.
— Ясно. И все четверо — с Анной вместе — продались Ит… Паулю. Подписали контракт на романы, которых требует сегодняшний читатель.
— Так и есть, — подтвердила Мария. — Молодой человек, я вижу, вам не по нраву издательские идеи Пауля? Тогда я с вами. Вот моя рука. — Мария шутливым и одновременно искренним жестом протянула руку. Он сжал ей пальцы.
— Идемте к морю. — Потянув Марию за собой, охранитель мира махнул в открытое окно, с хрустом приземлился на гальку.
Мария не подвела: опершись одной рукой на его ладонь, другой — на подоконник, она гибким движением спрыгнула вниз.
— Вот это да! — Она засмеялась — видно, сама не ожидала от себя такой прыти.
Из окна высунулись три головы: брюнетка, белобрысый и пышнотелая.
— Эй, куда пошли? Мария, тут отличные вина!
— Я за рулем, как и вы… Господи, какая красота! — ахнула Мария, разглядев актеров метрах в тридцати от дома.
Актеры неспешно удалялись по прибрежной полосе. Эстеллино платье сияло серебром, Лусия в белом плыла, как неземное видение, ее алый шарф пламенел. Рафаэль обернулся, заметил Лоцмана, однако актеры продолжали уходить.
— Идемте к ним, — сказал обеспокоенный охранитель мира. Куда это они направляются, хотелось бы знать. — Мария, постарайтесь мне поверить.
Он ей всё рассказал: о Поющем Замке, об умирающем Дархане, о Кинолетном городе, о том, как разорвал границу и вызвал Анну в свой мир. Услышав историю про Эстеллины заколки, Мария засмеялась:
— Так похоже на Анну! Она всю жизнь была без ума от побрякушек. Никогда их, впрочем, не имела — дорогих. Я вам уже на четверть верю. А как погляжу на это чудо — на актеров, — верю почти совсем. Хотя «почти совсем» не говорят. Господин Лоцман… А можно по-простому, без «господина»? Спасибо. Скажите: как вы чувствуете себя в нашем мире?
— Скверно. Я здесь чужой. А вот актерам, кажется, хорошо. Дорвались до желанного.
— Когда вы говорите, что литературные персонажи уходят в Большой мир, — раздумчиво промолвила Мария, — это, знаете ли, фигурально. Они живут среди нас — в сознании людей, воздействуя на умы и сердца. Пауль со мной не согласен. Он полагает, будто книги людей не воспитывают — и он, издатель, вместе с авторами никакой ответственности не несет. Опасное заблуждение.
— Еще бы, — мрачно заметил Лоцман, вспоминая разгорающуюся войну в Кинолетном. Он поклялся убить Ителя — но разве можно карать смертью самоуверенного коротышку, который понятия не имеет о том, что из-за него творится в иномирье? Надо ему объяснить. Положим, Итель поверит, однако остановит ли его это знание — большой вопрос. — Мария, как вы писали «Дарханца»?
Она улыбнулась.
— Писала Анна, а сочиняли мы вместе. Идеи были в основном мои, исполнение — ее. Вы бы знали, что это было за время! — вздохнула она с теплой грустью. — Такой радости жизни, такого восторга я не знала уже никогда. Ну, только если перед свадьбой и в медовый месяц, но то — другое… Мы с Анной упивались своими выдумками, всей этой игрой. Мы буквально жили там, на Дархане; и он был здесь, вокруг нас. Наши герои были живые, стояли перед глазами; у нас было столько друзей! Мы были в них чуть ли не всерьез влюблены.
— Вы не дописали вещь.
— А не пошло. Придумали до конца — конец, помнится, там трагический, в духе нашего развеселого девчоночьего удальства. Ведь мы еще ничего не знали о горе и смерти. А написать не получилось. Мы с Анной — пока не рассорились из-за Пауля — много раз вспоминали. Даже не повесть, а то время, когда были мы молодые и беспечные. Знаете, так хочется туда вернуться…
Анне тоже хочется, подумал Лоцман — не зря образовался туннель в горах. Мария продолжала:
— Пауль уверовал, будто понимает требования момента. Что, если раньше книги учили светлому и доброму, теперь должно быть всё наоборот. Зло непременно должно побеждать и ни в коем случае не осуждаться.
— Простите, — учтиво прервал Лоцман, — давайте вернемся к «Дарханцу». Мир питается вашей памятью, если вы вспомните его, он оживет.
Мария прошла несколько шагов молча. Под ногами похрустывала галька.
— Я почти готова допустить, что вы говорите правду. Да и Пауль уверял, что так, а уж он — человек трезвомыслящий. Скажите честно: вы напоили его и Анну каким-то галлюциногеном?
Лоцман указал на движущиеся впереди фигуры:
— Это — тоже галлюцинация? Когда я успел опоить вас?
— Ох, не знаю, — промолвила она с внезапным отчаянием. — Если всё это правда — оно подрывает основы мироздания. Весь мир оказывается не таким, как нам представлялось. И мы, писатели, — какая на нас сваливается ответственность! Не только за качество книги, но и за актеров, кино и Лоцманов. Счастье, что я не подписывала контракта с Паулем, не марала рук. А то продашься — и неожиданно узнаешь, что из-за этого умирает твой Лоцман… Застрелиться можно. Я поняла: продажа Лоцмана — это когда предаешь собственное нравственное чувство. Вы правы — писатель после этого погибает, остается в лучшем случае ремесленник. Или халтурщик. Бог мой! Как была права мудрая Мария, когда не подписала ОБЯЗАТЕЛЬСТВО… ой, заговорилась! Не подписалась пахать на Пауля.
— «Последний дарханец», — напомнил Лоцман. — Мария, поймите: там Стэнли умирает.
Она взглянула на него — он угадал — с упреком:
— Думаете, я помню что-нибудь, кроме названия?
— Я расскажу. Или нет — принесу книгу.
— Во-первых, то был блокнот. Во-вторых, он валяется где-то у меня в гараже, среди прочего хлама.
— А у меня есть книга. Мария, обождите здесь; я позову актеров, и мы вернемся в дом.
Оставив Марию, охранитель мира ускорил шаги, нагнал своих.
— Меня удивляет: отчего никто не поинтересуется, чем заняты их Лоцман и Богиня. Идемте обратно.
Актеры остановились. Отрешенные, чужие лица, призрачный свет.
— Инг, пойдем — Богиня зовет. И вообще, пора возвращаться.
— Куда возвращаться? В Замок?
В голосе Ингмара слышалась враждебность. Рафаэль, прищурясь, покусывал губу, Эстелла смотрела исподлобья, Лусия — с вызовом. Лоцман ощутил острую тревогу. Их надо немедленно отправить домой.
— Эст, ты меня звала. Ты кричала: «Приходи, здесь ужас что!» И теперь я, твой Лоцман, говорю: пойдем со мной в Замок. Я не позволю Анне глумиться над вами дальше.
— Это ты над нами издеваешься. — Лусия передернула плечами, охваченными алым шарфом. — Цель актера — попасть в Большой мир. Мы попали. Что нам еще?
— И ты здесь больше не Лоцман, — добавил виконт. — По крайней мере нам не Лоцман.
— Ребята, родные, — тихо сказал охранитель мира. — Мы не можем остаться здесь. Вы не должны — не имеете права. Не в этих ролях. Вспомните последний сценарий: Анна сделала из вас чудовищ.
— То есть мы не должны поганить собой Большой мир? — подхватила Эстелла с сарказмом; мимолетное просветление, когда она призывала Лоцмана на помощь, исчезло без следа. — Этот мир для нас слишком хорош?
— Если хочешь — да! Вы честные, добрые люди…
— Были, — перебил Ингмар. — А стали такие, как нужно. Ты слышал, что сказал Итель? На нас есть спрос. Мы — то, что надо.
Лоцман оглянулся, услышав топот за спиной. Подобрав юбку, Мария со всех ног неслась к дому.
— Анна! — закричала она, пробежав полпути. — Анна!
— Инг, неужто ты уйдешь от своей Богини? — Остановить их, удержать, любой ценой. — Эст, ты умоляла ее принять от тебя подарки, неужели ты ее покинешь? Рафаэль, ты откажешься от той, перед кем с благоговением стоял на коленях? Немного же вы тогда будете стоить! Лу, хорошая моя, пойдем. — Лоцман взял девушку под руку. Она не попыталась вырваться, но и не тронулась с места.
От дома навстречу Марии спешила Анна, на крыльцо высыпали гости, последним вышел Итель. Мария бросила кузине несколько взволнованных фраз.
— Нет, нет, нет! — заголосила Богиня и ринулась к актерам, оступаясь в гальке на высоких каблуках. — Никаких «уходим»! Вы — почетные гости в доме!
Они сразу поникли, и даже призрачный свет, казалось, потускнел.
— Будь ты проклят! — бросил Рафаэль охранителю мира и первым двинулся навстречу Анне.
За ним потянулись остальные, покорные своей Богине.
— Анна, они должны сейчас же вернуться в Замок, — сказал Лоцман, когда и актеры, и гости возвратились в дом.
— Что вы! Наш праздник только начался. — Богиня смотрела глупыми глазами — словно нарочно не желала понимать, во что ввязалась.
— Я вам обещаю праздник. Едва их роли — ваши роли, Анна, — полностью возьмут над ними верх. Вы уже жаловались мне, вам мало?
— Бросьте, — отмахнулась она. — Вы видите: я крепко держу их в руках.
— Пауль, объясни Анне… — с жаром начала Мария, окончательно принявшая сторону Лоцмана.
— Уволь, — перебил он, усмехаясь в бороду. — Специалисты по неведомому здесь вы, писатели. Пусть всё идет, как идет.
— Что будем делать? — обернулась Мария к охранителю мира.
— Займемся «Последним дарханцем». — Он увел ее из шумной гостиной в кабинет, нашарил у двери выключатель, щелкнул.
— Что это?! — Мария уставилась на высоченное, до потолка, зеркало в чеканной серебряной раме — такое же, как стояло у Лоцмана в спальне. — Этого раньше не было. Почему оно черное?
— Там темно, — ответил охранитель мира, удивляясь. Лично он видел в зеркале три свечи на столе и освещенную их пламенем Хозяйку.
Красавица поднялась со стула, лицо в полумаске обратилось к Марии. Богиня Последнего Дарханца с опаской потрогала стекло, отдернула руку.
— Холодное — жуть.
— Я сейчас вернусь.
Лоцман беспрепятственно шагнул в Зазеркалье, Оглянулся на Марию: у нее округлились глаза, и от изумления открылся рот. Очевидно, с ее точки зрения, Лоцман ступил в черноту и пропал.
— Я подумала: когда ты вернешься, тебе понадобится свет, — сухо заговорила Хозяйка. — Как повеселился в Большом мире?
— Веселье там никуда не годится. Я потом расскажу. — Охранитель мира шарил под подушками. — Да где же он?
— Кто? — спросила красавица невинным тоном, который выдал ее с головой.
— «Последний дарханец». Ты забрала?
— Я. Взяла почитать.
— Великий Змей, нашла время! Его нужно отдать Марии.
— Попроси. — Она надменно усмехнулась, давая понять, что так просто книгу не отдаст.
— Слушай, кокетство и шутки оставь на потом. Мария ждет, а Дархан умирает.
— А на Хозяйку тебе наплевать.
— Пошли со мной. Возьмем книгу — и вместе сходим в Большой мир.
— Хозяйка не покинет свой Замок. Не в пример некоторым.
— Некогда мне с тобой пререкаться! — вскипел Лоцман. — То диадему подбросишь, то книгу украдешь. Оставь эти игры…
— Ты ни о чем меня не попросишь?
Он промолчал, удержав грубость. Хозяйка добивается капли внимания — но Змей ее побери, не сейчас же! Он сосредоточился, вспомнил картины, порожденные в мозгу прочитанными главами «Дарханца». Глубоко вздохнул. Зажмурился, сжал кулаки, напрягся…
— Ей плохо, — раздался голос Хозяйки.
Он схватил с постели появившуюся книгу, обернулся. Мария в Зазеркалье побледнела и, держась за грудь, на неверных ногах брела к дивану. Проскочив зеркало, Лоцман метнулся к ней.
— Мария!
— Ничего, ничего… сердце что-то схватило.
Он поддержал свою Богиню, усадил на диван. Выроненная книга шлепнулась на пол.
— Вызвать врача?
— Не надо. — Мария слабо улыбнулась. — Отпускает понемногу. Никогда такого не случалось. Как ножом взрезали.
Лоцман глянул в зеркало. Хозяйка стояла, надменно выпрямившись. Поймав его взгляд, она скривила губы, указала на «Последнего дарханца» на полу, затем на Марию. Мотнула головой и загасила свечи, пальцами прижав фитили. Охранитель мира нагнулся поднять сотворенную книгу.
— Вам лучше? Смотрите: я принес.
— Дайте. — Мария, еще очень бледная, взяла у него из рук томик в сером переплете, провела пальцем по тисненому названию.
— Чудеса. Наверное, это не наш «Дарханец». — Она раскрыла наугад. — Хм. Странно и, я бы сказала, удивительно. Анна! Не слышит. — Мария листала страницы, прочитывая понемногу там и тут. — Знаете что? Мы этого, конечно, не писали. Здесь нормальный, человеческий текст — а мы были совсем желторотые и так не умели. И в то же время это всё наше, я узнаю…
— Может, книга отражает не то, что вы написали, а что придумали? — предположил Лоцман.
Мария открыла последнюю главу — там, где повествование обрывалось.
— Смотрите: мы сочинили до конца, а здесь Таи еще только встречает пришельцев. Это место, где мы бросили писать. Ну да, вы почти правы: мы нацарапали то, что сумели положить на бумагу, а здесь, — она постучала ногтем по переплету, — содержится всё, что мы знали, но не смогли отразить. Поразительно. Кто бы подумал… Давайте так: я почитаю, а вы идите, приглядите за своими.
Лоцман вышел в гостиную. Где актеры? Всего-то отсутствовал несколько минут. Анна здесь, Итель, двое бородатых, бледная личность и пышнотелая с распущенными волосами; красотка в алых брюках пьет одна. Недостает белобрысого толстячка — и четверых актеров. Анна что-то азартно доказывает Ителю и бородатикам. Куда ж ты смотрела, глупая курица?!
Охранитель мира высунулся в окно. На побережье пусто, на подкове прибрежной полосы ни искры света. В сильной тревоге он выскочил на крыльцо. Опять никого? Ах нет — как будто слабый стон.
Лоцман слетел по ступеням:
— Где вы?!
Стон повторился — за кустами, увитыми хмелем с висящими шишечками. Лоцман нырнул за кусты. Сюда добирался слабый свет двух фонарей, установленных на площадке. И в этом свете охранитель мира увидел толстое коротконогое тело, навзничь лежащее на траве. Казалось, голова была отсечена — однако она просто оказалась в глубокой тени под ветками. Рубашка толстяка была изрезана, и на краях каждого пореза темнела кровь.

Глава 17

Порезы были неглубоки, и белобрысый автор пострадал в основном морально. Лоцман вдвоем с Ителем затащил его в спальню, затем издатель, брезгливо морщась, вышел. Лоцман снял с толстяка рубашку, обработал порезы и, как умел, закрыл: вата, кусок ткани, лейкопластырь. Бинтов в доме не оказалось, и вместо них в дело пошла наволочка — Мария стояла с ножницами и кроила из нее куски. Писатель в полуобмороке лежал на Анниной тахте и слабым голосом стонал. Пышнотелая девица сидела возле него с бокалом вина, уговаривала выпить:
— Бенедикт, а, Бенедикт? Ну, давай глоточек. А?
Анна и красотка в алых брюках боязливо жались к стенке, бородатикам от вида крови стало худо, и они удалились в гостиную к недопитым бутылкам.
— Надо звонить в полицию, — сказала Мария, когда Лоцман оставил стонущего автора с семью нашлепками на теле и отошел.
— Ты что, с ума спятила? — откликнулась Анна, и одновременно донесся голос Ителя из гостиной:
— Не стоит торопиться. Господин Лоцман, — коротышка появился на пороге, — ваши люди отделали Бенедикта и скрылись. Что ими двигало?
— Ваши идеи о том, какими должны быть книги, — ответил охранитель мира, сдерживаясь. — Они актеры. И поступают согласно сценарию… так, как пишет про них автор. Анна, будьте добры переодеться — мы отправляемся их искать.
Богиня испуганно схватилась за ожерелье, провела пальцами по декольте:
— А ну как они мне горло перережут?
— Тогда вызывайте полицию. Делайте что хотите, но их нужно немедля найти! Говорил я вам…
— Никакой полиции, — встряла брюнетка. — Это же чудо, поймите! Люди явились из иного мира — а их будут ловить, как преступников, скуют наручниками. Разве к ним можно подпускать полицейских?
— Анна, переодевайтесь, — велел Лоцман и вышел из спальни — одежный шкаф стоял именно там. — У вас две минуты на сборы.
— Я бы не впутывал ни полицию, ни журналистов. — Издатель плеснул себе вина в бокал. — Представляете, какой подымется шум? Я всегда молил Бога, чтобы всяческие инопланетяне не появились во плоти. Иначе литература, которой мы занимаемся, умрет.
— Анна! — рявкнул Лоцман, поскольку дверь в спальню не закрывалась и никаких подвижек не происходило.
— Успокойтесь. — Итель взял из вазы грушу и принялся смачно жевать. — Анна сейчас сядет к компьютеру и нашлепает что-нибудь… веселенькое, не драчливое. Где все друг дружку нежно любят.
— Не поможет. — Охранитель мира стал у окна, оглядел сереющий возле темного моря берег. Пока здесь мелют языками, одержимые ролями актеры могут натворить бед.
Из спальни вышла пышнотелая девица, за ней выскочила брюнетка, хлопнула дверью.
— Ну и ничего страшного, — заявила красотка. — Подумаешь, несколько дохлых порезов.
Пышнотелая одернула свое туго сидящее платье. Поддержала брюнетку:
— Когда таких толстых режут, им не больно. Жир — он нечувствительный.
— Я вообще не понял, из-за чего весь шум, — подала голос невнятная личность в очках. Впервые за вечер слова личности оказались различимы. — Озорная шутка, только и всего.
— Не так много и досталось, — продолжила брюнетка. — Я бы добавила, пожалуй.
— Ничего себе! — подскочил один из бородатиков. — Тебя саму бы ножом… — Он поперхнулся, умолк. В лице что-то переменилось. — Хотя… оно, наверно, да. Стоило бы жирок-то посрезать — лишку Бенедикт на себе носит.
Они принялись полушутя обсуждать, откуда и по скольку граммов жира срезать с толстяка. Издатель поначалу вытаращил глаза, затем усмехнулся:
— Одно слово — писатели. Врали и балаболы.
Лоцману стало нехорошо. Шутливость в разговоре испарялась, уступая место серьезности намерений. Что с ними стряслось, отчего они сделались такие? Похожие на сбежавших актеров.
Он постучал в дверь спальни.
— Анна! Вы готовы? — Ему открыла Мария.
— Я готова. — Ее цветастая юбка висела на спинке стула, а одета она была в потертые джинсы. Джинсы были ей коротковаты и широки в поясе. — У Анны взяла, — объяснила Богиня Последнего Дарханца. — Идемте. Анна трусит.
— Минуту. — Лоцман прошел мимо нее в комнату, захлопнул дверь, тряхнул стонущего автора за плечо. — Бенедикт, вставайте.
В ответ послышались новые стоны, выразительней и жалостнее прежних.
— Бенедикт! Анна, вы сможете отвезти его домой?
— Зачем? Оставить гостей?
— Ваши гости сейчас сговариваются его прирезать. Бене…
Толстяк подпрыгнул и сел на тахте, спустив ноги. Голубые глазки уставились на охранителя мира.
— Что такое?
Всей кожей ощущая отчетливую угрозу, Лоцман повернул ключ в двери. Распорядился:
— Анна, откройте окно. Вылезайте, быстро. Бенедикт, втяните живот и лезьте.
Толстяк с удивительным проворством выскочил из дома, за ним — спортивная Мария. Лоцман выпрыгнул третьим и принял на руки запутавшуюся в юбках Анну.
— Как я объясню гостям? — мямлила она. — И Пауль там остался…
Мария повлекла ее за угол дома к автомобилям на площадке. Бенедикт резво припустил следом.
— Если что, я и сам могу за руль, — сообщил он Лоцману, на глазах наполняясь жизнью.
Мария затолкала в машину Анну и была готова упаковать туда же толстяка.
— Вы сами вышли из дома, или актеры вас увели? — спросил его охранитель мира, прислушиваясь к выкрикам в гостиной.
Там шло жаркое обсуждение плана действий.
— Затрудняюсь сказать. — Бенедикт почесал голый бок с белыми нашлепками. — Я как бы выключился на минуту. Только что был в доме — и вдруг уже спустился с крыльца, а рядом эта девушка в белом. Такая, знаете ли, привлекательная особа. Стройные брюнетки — мой тип.
— Что было дальше?
— Кто-то ухватил меня сзади за шею и поволок. Я всего-то и увидел, как перед глазами мелькнул и опрокинулся фонарь.
— Дальше.
— Мне зажали рот, — с оскорбленным видом поведал Бенедикт. — Я даже не мог закричать. И, по правде говоря, зажмурился. Было чертовски больно.
— Они говорили что-нибудь, когда резали вас?
— Ну… да. Они, знаете ли, клялись на крови. Что не нарушат заповедей, что будут верны идеям и духу и так далее.
— Клялись на крови? — переспросила Мария. — На твоей?
— А то на чьей же? — буркнул автор. — На своей клянутся люди порядочные, а не черт-те кто. А еще они толковали про какую-то богиню и произносили слово «итель». И «сценарий».
— Поезжайте.
Бенедикт с готовностью нырнул в машину, и жадно слушавшая Анна тоже захлопнула дверцу. Темный «фольксваген» не очень ловко развернулся и уехал.
— Как будем искать? — Мария повернулась к Лоцману.
— Вы останетесь здесь.
— Засяду под окнами в кустах и буду кормить комаров?
— Примерно. Я боюсь, как бы Аннина шатия не принялась громить дом. В случае чего от соседей вызовете полицию.
— Лоцман, я не пущу вас к актерам одного.
— Следите за домом. — Он отвернулся от света фонарей. Вгляделся и вслушался в темноту. Мысленно позвал, как в мире Поющего Замка: «Ингмар! Эстелла!»
— Вы их зовете? — спросила Мария шепотом. — Я слышу, как вы их зовете!
«Мария?» — окликнул он молча.
— Я вас слышу! — Ее изумлению не было предела. — Лоцман!
Он указал на кусты, и она забралась под ветки, тихонько кляня цепкий плющ. «Отзовитесь! — приказал охранитель мира. — Ингмар, Рафаэль!» Они находились где-то неподалеку — он ясно ощущал их присутствие.
«Ох, Лоцман!» — всхлипнула-откликнулась Эстелла.
Он двинулся по связывающей его с актерами невидимой нити. Пересек площадку, прошел несколько метров по подъездной дорожке. Вокруг чернели скульптурно подстриженные кусты: домик, жираф, заяц…
«Не ходите!» — всполошилась Мария.
«Ингмар, нам надо поговорить».
«Нам не о чем разговаривать», — черной тенью долетел ответ.
«Инг, дружище, неужто тебя радует эта роль? Эст, а ты? Разве тебе по душе роль злобной стервы? Вам же это не надо».
Впереди виднелось шоссе, обсаженное деревьями; сквозь них желтыми звездами проглядывали фонари. На фоне деревьев мелькнуло что-то белое. Лусия! Темнота — враг актеров, во тьме их высвечивают незримые софиты. Лоцман по-прежнему надеялся уговорить их добром. «Ребята, мы не можем жить в Большом мире. Мы здесь чужие, и мы здесь не нужны. Богиня увела вас сюда, не подумав, и теперь сама сожалеет».
Опасность. В доме за спиной растет напряжение. У шоссе снова показалась Лусия: белое видение, плечи как будто залиты кровью. Исчезла. Опасность!
Он метнулся вбок, упал во влажную газонную траву. Декоративный куст прошило нечто светящееся, стукнулось о землю. Перекатившись, Лоцман глянул. Кинжал. Источающая свет рукоять сама просилась в руку. Скользнув по траве, он хотел подобрать оружие. Опасность!
Он вскочил на ноги. В метре от него стоял Ингмар. Еще мгновение назад северянина здесь не было, Лоцман мог бы поклясться. Так же вдруг, из ниоткуда, левее Ингмара возник Рафаэль. Руки у обоих были пусты.
— Уходи в Поющий Замок, — сказал северянин. — Или к Последнему Дарханцу — куда хочешь. Но уходи.
— Мы уйдем вместе. — Почуяв присутствие за спиной, Лоцман оглянулся. Позади него стояла Лусия, глядела бесстрашно и безжалостно. В руке светился кинжал — похоже, тот самый, который он не успел подобрать. Лоцману стало зябко. Лусия скорее пустит клинок в ход, чем любой из мужчин.
— Уходи, не то будет поздно. — Рафаэль по-своему желал охранителю мира добра, надеялся убрать его с дороги, не проливая крови.
Лоцман сосредоточился. По-хорошему не хотите — я заставлю. Раз! Два! Три! Актеров опутали прочнейшие нейлоновые сети. Сотворить их оказалось проще, чем он привык в последнее время. «Лоцман!» — долетел испуганный вскрик Марии. Охранитель мира кинулся к Ингмару, намереваясь первым тащить его обратно в Замок, — однако светящиеся фигуры северянина и виконта внезапно исчезли, белые сети опали наземь. Лоцман обернулся. Там, где стояла Лусия, лужицей светлел пустой нейлон, и звучал тонкий серебристый смех.
«Лоцман!» — снова позвала Мария. Слабый, едва ощутимый призыв.
Могучие руки Ингмара завели ему локти за спину, и над ухом раздался насмешливый голос:
— Ты погубишь свою Богиню.
«Отпусти!» — мысленно приказал Лоцман. Сосредоточился, вложил всю волю в требование подчиниться. «Отпусти!»
Хватка северянина ослабла. Лоцман высвободился. «Пошли со мной!» Его воля сильнее воли актера, она сломит сопротивление, разрушит навязанную роль. Пусть он — охранитель мира нездешнего, но всё-таки охранитель, и актер должен ему подчиниться. «Пошли!» Северянин покорился. Первый замедленный шаг, второй. Роль отпускала его неохотно — но всё-таки отпускала. «Инг, идем со мной!» Третий шаг, шире. Актер должен повиноваться Лоцману, он иначе не может. «Дружище, идем же, скорей!»
Удар в спину. Из легких вышибло воздух. Ингмар в тревоге повернулся к своему охранителю — и неуловимым скачком оказался метрах в пяти. Роль снова держала его в своей власти.
Лоцман обернулся.
— Не смей тут командовать! — Эстелла держала большой камень.
Лоцман ударил актрису по руке; камень со стуком упал ей под ноги. Охваченный внезапным бешенством, охранитель мира ощутил в пальцах баллончик с кислотой, чуть не сунул в злобное, искаженное личико Эстеллы. Вовремя удержал руку. Да что он — ума лишился?! Распылить кислоту, изуродовать это когда-то милое лицо? Нет!
«Лоцман… Лоц…ман…» — долетел зов Марии.
Эстелла опомнилась. Испуганно шарахнулась к Ингмару, затем вовсе исчезла из виду. Над темным газоном, среди чернеющих диковинными скульптурами кустов, раскатился звонкий и жестокий смех Лусии.
— Ты убьешь свою Богиню, Лоцман. И умрешь сам. — Актриса мгновение помолчала и добавила нежным голоском: — Умирай же скорее.
Охранитель мира машинально сунул баллончик с кислотой в карман. Вокруг никого не осталось. Он прислушался. Уходят.
«Мария?»
Молчание.
Он бросился назад к дому. «Мария!»
Она лежала без чувств. Здесь, в Большом мире, Лоцман творил, напрямую забирая энергию у своей Богини, и это обходилось ей слишком дорого. Он взлетел на крыльцо, кинулся в гостиную. Здесь стоял шум и крики. Раздался треск — двое бородатиков высадили дверь в спальню. Толкая их в спины, брюнетка и пышнотелая с визгом протиснулись в комнату.
— Никого нет!
— Ушли!
— Вот гады!
Бледная личность в очках со звоном швырнула на пол фруктовые ножи, которые только что собрала со стола; они серебряными рыбками разлетелись по паркету. Итель стоял, прислонясь к стене, запустив пальцы в курчавую бороду, и беззвучно смеялся.
— Ну, писатели! Юмористы! — воскликнул он, заметив Лоцмана.
Охранитель мира схватил телефонную трубку, застыл, улавливая нужный номер, потыкал кнопки. «Скорая помощь» отозвалась тут же.
— Врача! — крикнул он, боясь, что его не услышат сквозь вопли, которые неслись из спальни. — Женщине плохо с сердцем. Пауль, адрес! — Издатель смеялся. — Минуту! — бросил Лоцман в трубку, замер, процеживая информационное поле. — Приморское шоссе, сто семьдесят четыре. Пожалуйста, скорее. Она без сознания.
— Приморское, сто семьдесят четыре, — повторил в трубке женский голос.
Беззвучный смех издателя перешел в лающий хохот. В спальне что-то загрохотало, зазвенело стекло. Раздался визг:
— Пусти, сволочь! Пу-усти-и!
— Полиция! — рявкнул Лоцман, едва дождавшись, когда ему ответят на второй вызов. — Приморское шоссе, сто семьдесят четыре. Драка. Скорей приезжайте! — Он бросил трубку и метнулся в спальню.
— А-а-а! — вопила брюнетка и бешено лягалась. Схватив ее за волосы, намотав на руки черные пряди, красотку удерживала пышнотелая. Мягкие туфельки брюнетки били ее по голеням, топтали пальцы — пышнотелая не замечала, словно то был легкий пух. Один из бородатиков тщетно пытался поймать руки пленницы. Это не удавалось, поскольку он старательно берегся от ударов ее крепких кулачков. Второй бородатик топтался рядом; порой ему удавалось изловчиться и рвануть на брюнетке черную блузку. Ворот трещал, но плотная ткань подавалась с трудом. Бледная личность подступила к красотке с двумя осколками стекла — оставаясь, впрочем, на безопасном расстоянии.
Лоцман ударил под колено личность и в бок, под селезенку, — бородатого. Личность с воем повалилась на пол, бородатый проскакал нелепым приставным шагом, наткнулся на постель и тоже рухнул. Второму бородатику, который рвал блузку, досталось в челюсть. Пышнотелая рванулась, опрокинула брюнетку навзничь — не сумела освободить руки от намотанных на них волос. Пока выпутывалась, Лоцман дал ей пощечину — хлесткую, отрезвляющую.
Они все взбесились!
Заходился хохотом, хрипел и стонал Итель.
Громко, со всхлипами дыша, с пола поднялась брюнетка. Лоцман выволок ее в гостиную, взял со стола бокал, налил вина и протянул девице:
— Пей.
Она глотала, всхлипывая и давясь. На глазах выступили слезы. Красотка придвинулась к Лоцману, привалилась к нему, вцепилась в руку.
— Не уходи!
Он повел ее с собой из дома. У девицы подгибались ноги.
— Леди Звездного Дождя предъявила тебе счет, — сказал охранитель мира, спускаясь с крыльца. Брюнетка якорем висела на руке. — Помнишь пытки в подземелье?
— Не помню, — пискнула она.
Он стряхнул ее и усадил на ступеньку. Окликнул:
— Мария? — И затем мысленно: «Мария!»
Она отозвалась. Лоцман сунулся под куст — плющ тут же вцепился в волосы — и вытащил на свет свою Богиню. Она слабо улыбнулась, шепнула:
— Вот не думала, что я такая развалина… Холодно. — Стоя на коленях, Лоцман приподнял ее, прижал к груди, пытаясь согреть.
— Сейчас «скорая» приедет.
На шоссе коротко провыла сирена. В доме лаял и кашлял Итель, истерически зарыдала пышнотелая.
— Не уходите, — прошептала Мария, оперлась о землю коленом.
Наверно, я неудобно ее держу, подумал Лоцман, но не выпустил Богиню из рук.
— Я буду всё время думать о Стэнли, — продолжала Мария. — И о Ловце Таи, и о поселке. Только не уходите.
На подъездной дорожке появились две фары с красно-синей мигалкой над ними. Полиция прибыла первой. Сразу за ней с шоссе завернула «скорая».
Полицейская машина остановилась, не доехав до площадки. «Скорая» тоже остановилась, посигналила. Из нее выскочил врач, заспешил к дому. Охранитель мира дожидался, не отпуская Марию; ее бил озноб.
— Сюда, пожалуйста, — позвал он врача.
— Сердце барахлит, — виновато сказала Мария. И добавила, охваченная внезапной тревогой за Лоцмана: — Это мой сын.
Из салона «скорой помощи» вылезли двое санитаров, стали, ожидая указаний. Из полицейской машины никто не выходил. Автомобиль стоял между скульптурных кустов, на крыше мигали красный и синий огни.
— Извините. — Лоцман отпустил Марию.
Подошедший врач кликнул санитаров. Прикрыв ладонью глаза от света фар, охранитель мира вгляделся. За кустом возле дорожки почудилось белое свечение. Лусия! Он бросился туда.
Актриса стояла метрах в двух от полицейской машины, протянув к ней руки. Тонкие пальцы шевелились, нежное личико светилось вдохновением и восторгом, зеленые глаза сияли. Салон автомобиля наполнял свет фар от стоящей впритык к нему «скорой», и Лоцман четко различил три фигуры в форме. Ни малейшего движения, отрешенные лица. Тихо урчал незаглушенный двигатель.
— Лусия! — Охранитель мира схватил ее за руки, рванул. — Пошли со мной. — Он едва не упал, не ощутив сопротивления: актриса исчезла, испарилась, прошла сквозь пальцы. Белое свечение мелькнуло вдалеке, серебряным бубенцом прозвучал короткий смешок.
Патрульная машина тронулась с места, подрулила к крыльцу. Трое полицейских вылезли. Лоцман пошел к ним; навстречу ему санитары несли на носилках Марию. «Не уходите», — попросили ее глаза.
Один из полицейских поставил на ноги сидящую на ступеньке брюнетку, вместе с ней поднялся на крыльцо. Второй двинулся в дом вслед за ними, третий прошел вдоль стены, остановился на углу, неподалеку от разбитого окна спальни.
«Я найду вас», — мысленно пообещал Лоцман Марии. «Скорая помощь» отъехала. Охранитель мира вернулся в дом.
В гостиной лежал в кресле обессиленный Итель, тяжко дышал, потирая слезящиеся от хохота глаза. Бородатик, которого Лоцман двинул в челюсть, покачивался, обеими руками опираясь на стол. Пышнотелая рыдала в спальне, сидя на полу; ее платье лопнуло по шву на бедре. Бледная личность ползала на коленках, собирала осколки стекла. Второй бородатый сидел на постели, морщился и держался за бок.
Брюнетка, которую привел полицейский, беспомощно оглянулась на вошедшего Лоцмана, поправила надорванный ворот блузки. Ломающимся голосом заговорила, обращаясь к представителям закона:
— Они… вздумали рисовать на мне… стеклом. За волосы держали. — Она хлюпнула носом. Выкрикнула, ткнув пальцем в сторону бородатого: — Он блузку стаскивал! А тот гад со стеклом подбирался! — Она указала на бледную личность.
Полицейские переглянулись. Оба плотные, сытые. Добродушные. Добродушие так и сочилось изо всех пор.
— А вы кто? — спросил один у Лоцмана.
— Он меня защитил, — сообщила брюнетка. — Всем надавал — они так и летели вверх тормашками!
— Драться нехорошо, — с укоризной протянул полицейский. — Что ж это получается? Ребята молодые, кровь горячая. Повеселиться хотели, расшалились. А вы — сразу драться. Некрасиво. Девушку до слез довели. — Он имел в виду пышнотелую.
Ее рыдания стали стихать.
— Они меня стеклом хотели резать! — крикнула красотка.
— Ну так что же? Обычное дело… — Он с укором покачал головой. — А вы — драться, полицию вызывать. Зачем? Обычное дело, — повторил он и повернулся к выходу. — Пошли, Берт.
Берт похлопал по плечу нависшего над столом бородатого автора:
— Ну, ну, ничего. Всяко бывает. — Бородатый клюнул носом. Берт его поддержал:
— До свадьбы заживет. — Благодушие полиции было бесконечным. — Вы уж ребят не обижайте. — Последнее относилось к Лоцману. — Всего доброго, до свиданья.
Полицейские удалились, машина уехала.
— Они что — рехнулись?! — Брюнетка кинулась к охранителю мира.
— Вам не нравится жить по законам ваших книг? — спросил он горько. — А как же пытки в подземелье «Звездного Дождя»?
— Это совсем другое.
— Теперь это станет одно и то же.
Лоцман отошел к окну, вдохнул прохладный морской воздух. Надо срочно что-то придумать. Он бы переловил своих актеров поодиночке, у него достанет сил переправить их в Поющий Замок — однако они держатся вместе. А с четверыми ему не сладить.
— Лоцман, — окликнул лежащий в кресле Итель, — что-то вы пригорюнились.
— Я хочу домой, — прохныкала брюнетка. — Кто меня отвезет? — Она с надеждой поглядела на охранителя мира.
— Я жду Анну, — отозвался он сухо.
— Пауль, отвези меня.
— Не могу. Устал.
— Я вызову такси, — Лоцман двинулся к телефону.
— Ладно уж, сама доеду. Не утруждайтесь. — Голос красотки сделался холодней льда. — Тоже мне, защитники! — ворчала она по пути к двери.
— Я вам сказал: отныне всё будет как в ваших книгах. — Охранитель мира обернулся к Ителю. — Вы довольны?
Издатель усмехнулся, расслабленно шевельнул рукой.
— Если бы вам, господин Лоцман, — заговорил он с паузами, — довелось наблюдать, как ваши собственные идеи нежданно-негаданно воплощаются в жизнь… вы были бы по меньшей мере изумлены.
Из спальни, утирая зареванное лицо, выбралась пышнотелая.
— Вы ударили женщину! — обличающе бросила она Лоцману.
— И напали на того, кто слабее вас. — Следом за девицей показался второй бородатик, демонстративно держась за бок.
Бледная личность в очках прошмыгнула через гостиную молча, лишь с порога бросила на охранителя мира злобный взгляд.
— Уехали.
— Анне пора бы возвратиться. — Итель с хрустом потянулся. — Долгонько ее нет, вы не находите? — Он лениво поднялся, прошел к телефону, набрал номер. — Алло, Бенедикт? Это Пауль. Анна еще у тебя? Ага, уехала. Тогда ждем. — Он положил трубку, искоса глянул на Лоцмана. — У вас что-то вертится на языке?
— Почему вы не боитесь, что я вас убью?
— За каким, позвольте спросить, чертом?
— Вы что, не видели, что натворили ваши хваленые идеи, воплощенные в жизнь? Люди сошли с ума!
— Во-первых, немного посходить с ума невредно, — возразил издатель. — Во-вторых, господин Лоцман, заметьте: джинна из бутылки выпустили вы. Кто вас просил открывать дорогу в Поющий Замок? Я не приглашал сюда актеров. Это ваши люди — и с вашей легкой руки они зачаровали этих дурачков и натравили на Эльвиру. Ну, не зачаровали, а… скажем, запрограммировали. Да. Назовем наукообразно, нейроэнергетическим программированием.
— И полицию обработали, — добавил Лоцман. — Опять виноват я?
— А кто же? — Итель хмыкнул, посмотрел невинно. — Вы заварили кашу — вам и расхлебывать.
— Пауль, запомните: я поклялся вас уничтожить. — Коротышка усмехнулся в густую бороду:
— Не много ли берете на себя, уважаемый Лоцман?
Охранитель мира отвернулся, мысленно позвал: «Мария! Как вы?» «Мне лучше. Спасибо», — донесся отклик. Лоцман вслушался в окружающий мир. Актеры где-то здесь, неподалеку. Великий Змей, скорей бы Анна возвратилась. Может, она сохранила на них влияние, сумеет загнать их в Замок? Где же она? «Анна!» — попробовал он дозваться. Безнадежно. Продавшая Лоцмана Богиня его не услышит.
Издатель поглядел на часы:
— Пора бы ей и приехать. Хотя она всегда еле тащится.
Охранитель мира сделал круг по гостиной, вышел на крыльцо. На подъездной дорожке темнота, шоссе за высокими деревьями не видно, только свет фонарей простреливает кроны.
Слева замелькала бегущая звездочка — свет фар, пробившийся сквозь листву. Звездочка остановилась, недотянув до поворота на подъездную дорожку. Анна? Лоцман спустился на одну ступеньку. Звездочка тронулась и побежала дальше. Миновала дорожку.
В висках застучало. Зачем останавливалась машина? Подобрать и куда-то увезти актеров? Но они сами умеют перемещаться. Он вслушался в мир. Актеры здесь, никуда не делись. Ему почудилось, будто донесся тонкий смешок Лусии.
Растущее беспокойство погнало его к шоссе. Где Анна?
Прямая, освещенная дорога была пустынна. Лишь справа, куда уехал тот автомобиль, виднелись красные точки габаритных огней и белые фары встречной машины. Лоцман вышел на середину шоссе, присмотрелся. Огни не двигались.
Он пустился бежать. Досадно: актеры могут перепрыгивать через пространство, а он — нет. Не зря машина тут притормаживала…
Он мчался, не чуя под собой ног. Приблизившиеся красные точки вдруг стали удаляться. Глядящие на Лоцмана фары оставались на месте.
— Анна! — закричал он. — Анна!
Подбежал, дернул дверцу. Богиня повалилась из-за руля ему на руки. Шитое золотом Эстеллино платье было разорвано и сползло с плеч, сапфировое ожерелье пропало. На спине и плечах кровоточили порезы.
— Лоцман! — Анна вцепилась ему в рукава. — Меня остановили… ограбили… изувечили!
Он с трудом оторвал ее пальцы, усадил Богиню на сиденье. Обошел машину, сел рядом. Анну трясло, она безуспешно пыталась натянуть платье обратно на плечи.
— Это ваша книга, Анна. Ваши роли. Если актеры, по выражению вашего издателя, запрограммируют весь мир — что мы станем делать?
— Не знаю, — жалобно отозвалась Богиня. Вряд ли она поняла, о чем речь. — Поедем домой. Позвоните в полицию.
— Полиция вас не спасет. Поймите: актеры программируют людей, насылают на них безумие. Они остановили машину, с которой вы только что имели дело. Они заставили тех людей вас ограбить.
Анна помолчала, осмысляя услышанное. И вдруг повалилась грудью на руль, зарыдала в голос. Рыдания показались Лоцману несколько наигранными, однако страх ее был неподдельным.
— Я боюсь! — вопила Богиня. — Спрячьте меня! Спрячьте в Поющем Замке!

Глава 18

Совладать с Богиней оказалось невозможно. Сколько Лоцман ни уговаривал ее, как ни просил, под конец даже рявкнул — она твердила, что желает укрыться в Поющем Замке. Уяснив, что в Замке актеры в ее власти, а в Большом мире всё наоборот, Анна билась в истерике, пока охранитель мира не сдался.
— Хорошо, я отведу вас, — промолвил он устало, и Анна сейчас же утихла.
Он решил, что даст ей время прийти в себя и образумиться, а затем, если до той поры сам не управится с актерами, потребует ее участия. Богиня быстро собралась: натянула брюки и любимую зеленую блузу, уложила зубную щетку, пасту и полотенце, прихватила домашние тапки.
— Нельзя ли забрать туда компьютер? — осведомилась она, обводя последним взглядом разгромленный гостями дом.
— В Замке нет электричества, — напомнил Лоцман.
— И правда. Тогда я возьму ручку и бумагу. Может, что-нибудь напишу. — Анна успокоилась и повеселела. — Пауль, тебе тут прибираться и смотреть за домом. Вызови стекольщика и этого… который починит дверь.
— Ты вознамерилась осесть там надолго?
— Как получится, — улыбнулась Богиня. — Вы уж постарайтесь всё поскорее уладить. Идемте, господин Лоцман, Я готова.
Повесив сумку с пожитками на локоть, она думала первой войти в Зазеркалье — и с воплем отскочила, ударившись в непроницаемое черное стекло.
— Жуть какая! Жжется! Ах, пакость… — Она трясла руками, словно пытаясь освободиться от липкой грязи.
— А не лезьте. — Лоцман опробовал ладонью ход в иномирье, переступил через раму, обернулся на границе двух миров. — Дайте руку.
— Ты подумала, как вернешься? — спросил у Анны издатель.
— Ну-у… я же один раз ушла. Господин Лоцман меня в беде не оставит, — сказала Богиня с надеждой и, преодолев робость, взяла охранителя мира за руку. Зажмурилась и проскочила в Замок.
— Ох, темнотища! Тоже ночь, да? Надо ложиться спать?
Сквозь зеркало в комнату падал свет из кабинета. Итель с задумчивым видом поглядел вслед исчезнувшей в зазеркалье Анне, расчесал пятерней бороду и ушел, выключив в кабинете свет. Оказавшись в полной темноте, Богиня испуганно охнула.
Лоцман сотворил язычки пламени на свечах, которые оставила Хозяйка. Анну это не коснулось — она не схватилась за сердце, как Мария. Лоцман взял подсвечник и двинулся к разломанной двери, которую недавно рубил топором, чтобы попасть в свою комнату.
— Странно, — заметила Богиня. — Везде двери изуродованы: и у меня, и у вас.
Охранитель мира вышел в коридор, толкнул соседнюю дверь и первым переступил порог.
— Прошу вас. — Он опустил подсвечник на столик в изголовье кровати.
Анна с любопытством огляделась. В этой комнате деревянные панели доходили до потолка и были покрыты резьбой на охотничью тему: луки, ружья, охотничьи ножи, добытая дичь — утки с бессильно висящими головками, вытянутые тушки зайцев. На спинке кровати замерла, изготовясь к прыжку, деревянная рысь; на полу лежала тигровая шкура. Слабо отсвечивал голубой атлас покрывала, которое свешивалось до пола.
Богиня сделала несколько осторожных шагов:
— Ох, высплюсь…
Покрывало всколыхнулось, словно под кроватью прошел ветер. Дрогнуло и пригасло пламя на свечах. Рысь на спинке кровати с деревянным хрустом потянулась и зевнула, показав внушительные клыки и длинный язык. Зашевелились, поднимая головки, утки на стенах, насторожили уши убитые зайцы, тигриная шкура на полу вздыбила шерсть. Со скрипом распахнулись дверцы шкафа в углу, открыв коллекцию звериных черепов.
Анна кинулась к Лоцману за защитой.
— Это… это нечестно! — пролепетала она. — Сколько можно меня пугать?!
«Хозяйка!» — позвал охранитель мира.
«Слушаю тебя, мой Лоцман».
«Прекрати, пожалуйста».
Красавица не отозвалась, однако дверцы шкафа закрылись, вздыбленная тигриная шерсть опустилась, дичь на стенах утихомирилась.
— Господи! — Анна прижималась к Лоцману, боязливо озираясь. — Что это было?
— Хозяйка шалит.
— А… разве не я в Замке хозяйка?
— Вы — его Богиня. Устраивайтесь. — Лоцман проверил, свежее ли на постели белье. В этой комнате прежде никто не жил, но мало ли что. — Спокойной ночи. Завтра увидимся. — Он приготовился уйти.
Анна вцепилась в него обеими руками:
— Стойте! А если Хозяйка снова?.. Я боюсь одна.
— Великий Змей! Я тоже боюсь — за ваш мир, в котором шастают актеры. Анна, ложитесь спать, мне скоро понадобится ваша помощь.
Повинуясь его резкому тону, Богиня с опаской присела на постель. Деревянная рысь шевельнула лапой, скребнула когтями по спинке кровати. Анна выронила сумку с пожитками, с мольбой уставилась на Лоцмана.
— Скажите ей… чтоб не шутила… Я прошу вас!
— Скажу. Но вам не будет покоя ни в том мире, ни в этом — пока ваши актеры бродят на свободе.
Он вышел, в сердцах захлопнул дверь. Ощупью выбрался на главную лестницу дворца, позвал:
«Хозяйка! Приди, пожалуйста».
Замок звенел и посвистывал, и его пение заглушило шаги красавицы. Охранитель мира заметил ее присутствие, когда на ступени упал свет фонаря, который Хозяйка принесла с собой. Лоцман обернулся:
— Здравствуй.
Хозяйка остановилась двумя ступеньками выше, поставила фонарь, отгородившись им от Лоцмана. Всё то же длинное платье, плащ с откинутым капюшоном, полумаска. Вздернутый подбородок, твердо сжатые губы, руки скрещены на груди.
— Здравствуй, — мягко повторил Лоцман.
— Зачем ты притащил ее в Замок?
— Спать.
— Вот еще! Спать, видишь ли, она желает! В моем Замке — не позволю. — Лоцман улыбнулся:
— Пойми: мне надо, чтобы Анна помогла вернуть актеров.
— Ага! Уже помогает! Продала тебя, дрянь эдакая, а ты на нее надеешься?
— Честно сказать, не очень. — Охранитель мира поднялся ступенькой выше, переступил через фонарь. — Ты не будешь над ней издеваться и пугать?
— Буду. Всю ночь до утра.
— Хозяюшка, я тебя прошу.
Ее скрещенные на груди руки разошлись и медленно опустились. Красавица отвернула лицо, однако не отступила, когда Лоцман взял ее за плечи.
— Хозяюшка. — Он привлек ее к себе, провел по спине ладонью. — У меня никого нет — только ты да Мария.
— Да твой пилот, — подсказала она. — Да еще эти дарханцы. И половина Кинолетного города, и Большой мир в придачу. Это у меня никого нет, кроме тебя. — Она прижалась виском к его щеке и шепотом призналась: — Я до смерти боюсь тебя потерять.
— Родная моя. — Он смаковал свежий, странноватый запах ее волос. — Ты бы знала, как я устал быть проданным. Господином Никто.
— Это неправда. — Хозяйкины руки несмело обняли его за пояс. — Ты — настоящий Лоцман, ты справишься. К тому же нашел свою другую Богиню, — промолвила красавица с удивившей его горечью.
— Тебе не нравится Мария?
— Нет, почему же? Но… она потребует тебя на съемки… и отнимет у меня.
Лоцман еще не обдумывал такой поворот событий.
— До новых съемок надо дожить. — Он с нежностью погладил Хозяйку по волосам.
Она вдруг отпрянула, отвела его руки.
— Не трогай меня! — Хозяйка подхватила фонарь и пустилась бежать; свет погас.
Что у нее такое с волосами, отчего их нельзя трогать? И лицо нельзя видеть — так и не снимает свою полумаску. Что если лицо обезображено, а на лысой голове парик? Драгоценная диадема, которую носит Хозяйка, — вполне возможно, что она как раз парик и держит. Скажем, проданные Лоцманы превращаются в падаль, а Хозяйки дурнеют и лысеют… Вздор.
А если не так, то что? Его неожиданно осенило. Ну конечно! Как же я раньше-то не додумался? Он затрясся от беззвучного смеха. Хозяюшка, глупыха моя, я тебя разгадал!
«Хозяйка, — окликнул он, держа про себя догадку, которая одновременно и насмешила его, и умилила. — Ты не обидишь Анну? Я на тебя рассчитываю».
Она промолчала.
«Я принесу тебе что-нибудь из Большого мира. В подарок».
«Лучше сам поскорей возвращайся». Охранитель мира улыбнулся: в кои-то веки расстались по-хорошему. Впрочем, некогда разводить антимонии, дела зовут. Он придвинулся к перилам, положил руку на каменный поручень. Для пущей устойчивости прислонился к перилам бедром, сосредоточился, напружинился… Получилось!
Лоцман схватился за поручень обеими руками; его повело в сторону, он с трудом устоял. Кажется, с творением придется завязать: в Большом мире едва не угробил Марию, здесь, того и гляди, отдашь концы сам.
Он отдышался, ощупью нашел то, что сотворил. На ступеньке лежали пять цветков с длинными стеблями, четыре пары наручников, моток веревки, стилет и револьвер. Револьвер никак не вписывался в концепцию здешнего мира и, возможно, не обладал должной энергетической стабильностью, поэтому пришлось сосредоточиться еще раз, добавить ему надежности. Оружие, принесенное из Поющего Замка, в Большом мире должно действовать безотказно; будем надеяться, что оно не пригодится…
Лоцман посидел на ступеньке, малость пришел в себя. Вымотался — еле жив. Сейчас бы завалиться спать, как Анна, — так нет же, какой тут сон?
Пробравшись во мгле по коридору, он постучался к Богине:
— Анна? Как вы?
За дверью безмолвствовали. Он неслышно повернул рукоять и заглянул. На столике горели три свечи, а на постели лежал длинный рулон, в который превратилась завернувшаяся в покрывало Богиня. Похоже, Анна даже уши заткнула — не услышала стук и зов. А может быть, ей удалось заснуть. Лоцман ушел.
Через четверть часа, наскоро перекусив и упаковав вещи, он вышел из зеркала в кабинет Анны. Принесенные из иномирья цветы засветились. Изумрудом отсвечивали стебли и резные листья, а пышные головки источали такое же золотисто-розовое сияние, как витражи в столовой дворца. Лоцману это великолепие не слишком понравилось, однако Марии оно покажется экзотикой.
Итель и не подумал прибраться ни в столовой, ни в спальне.. При свете бра он в одежде лежал на Анниной постели, запустив руку в бороду, и задумчиво мурлыкал себе под нос:
— Ту-ту-ту… дю-дю-дю… ту-ту-дю…
Лоцман неслышными шагами пересек гостиную, где был потушен свет, и, не привлекая к себе внимания, выскользнул из дома. На Анну надежды мало, надо обратиться за помощью к Марии. Он спустился с крыльца и, чутко прислушиваясь, позвал свою Богиню. Она молчала. Он перепугался было, но тут же сообразил, что Мария скорее всего спит. Еще не знает, что это собственный Лоцман подсуропил ей сердечный приступ. Нет, будить ее сейчас он не станет. Подождет до утра.
А где наши актеры? Он вслушался. Кто-то из них здесь. Как будто один. Неужто и впрямь один? Ах нет, с ним женщина. Либо Ингмар с Эстеллой, либо Рафаэль с Лусией. Ну, голубчики, недолго вам осталось бегать на свободе.
Лоцман открыл дверцу оставшегося на площадке автомобиля Марии, сел за руль, положил рядом цветы и сверток с оружием и наручниками. Скрестил руки на руле, опустил на них подбородок и стал прослушивать информационное поле — чтобы освоить приемы вождения и правила дорожного движения. И сам не заметил, как от усталости задремал.
А проснулся в огне. Желто-красное пламя плясало на обоих капотах, на крыльях, лизало стекла; в салон просачивался едкий дым. Лоцман взметнулся, распахнул дверцу и вылетел из машины, кинулся за угол дома, упал плашмя в траву. На площадке оглушительно рванул бензобак, дохнуло горячим воздухом. Охранитель мира приподнялся и обнаружил, что в левой руке сжимает увесистый сверток с металлом. Надо же — прихватил… Великий Змей, что это было?! Отчего загорелась машина? Неужто актеры?
Ни один актер не подымет руку на охранителя мира. Однако же Ингмар… да и Рафаэль тоже. Они уже напали раз — в винном погребе. Почему бы и здесь не попытаться? Его прошиб холодный пот. Актеры думали прикончить своего Лоцмана! Лоцмана, оберегать которого — их святая обязанность. До чего докатился мир…
Он вышел из-за угла дома. На крыльце стоял Итель, очумело таращился на пылавшую машину. Заметил Лоцмана:
— Это ваши штучки?!
— Ваши, господин издатель. Ваши.
Лоцман вслушался. Актеры удирают. Подумать только — подкрались, облили машину бензином и подожгли. Он с горечью смотрел на яркое, по-киношному эффектное пламя. Анну бы сюда. И всех ее собратьев по перу, которые продались Ителю.
Автомобиль догорел, остался один почернелый раскуроченный остов с высыпавшимися стеклами. Ни в полицию, ни пожарным никто не позвонил, и те не приехали.
Внутри машины что-то слабо светилось. Охранитель мира подошел. На месте сгоревшего сиденья лежали присыпанные копотью цветы — неповрежденные, неувядшие. Огонь Большого мира был им нипочем — однако их сотворил Лоцман; а окажись он сам в бензиновом пламени? Жар горячего металла охватил пальцы, когда он сунул руку в окно. Не достанешь. Придется ждать, пока остынет.
«Лоцман!» — донесся неожиданный зов Эстеллы.
Он вздрогнул, выпрямился.
«Эст, я слушаю тебя».
«Лоцман, прости! Это не мы! Это роли!»
«Я понимаю».
Эстелла умолкла. Бедняги — они борются как могут, порой им удается ненадолго вырваться из плена ролей. Лоцман стиснул зубы. Он принес стилет и револьвер, он не задумываясь заколет или пристрелит своих актеров — но только если не останется иного выхода.
На рассвете он на Анниной машине въехал в растянувшийся на морском побережье город. Не имея никаких документов, Лоцман уповал лишь на то, что полиция не проявит интереса ни к нему, ни к автомобилю. Машина была крохотной, как игрушка, не в пример могучему «дракону», и охранитель мира чувствовал себя за рулем неуютно.
Вслушиваясь в информационное поле и тщательно соблюдая правила движения, он разыскал больницу, куда «скорая» привезла Марию. Поставил машину на парковочной площадке и долго сидел на каменном основании ограды, за которой зеленел большой парк.
Было еще слишком рано для впуска посетителей, когда Мария проснулась и откликнулась на зов, поэтому Лоцман попросту перемахнул через ограду и двинулся не к самому зданию больницы, а остановился на аллее, не дойдя до белого корпуса метров тридцать. Он огляделся, высмотрел скамью и объяснил Марии, куда приходить.
Она явилась через три минуты — оживленная, бодрая, не в больничном халате, а в Анниных джинсах, которые не доходили ей до щиколоток и были широки в поясе. Сегодня Богиня была без косметики, но понравилась Лоцману еще больше. Она весело приветствовала его издалека:
— С добрым утром! Видите? Я уже на ногах. Еще вчера домой, просилась, но врач уперся… Боже! — Мария заметила цветы на скамье. В тени деревьев они чуть приметно светились. — Какое чудо!
— Это вам. Простите, они запылились немного. — Лоцман пытался сдуть с цветов копоть и даже полоскал их в воде, однако черный порошок намертво прилип к лепесткам. А может, их всё же повредило огнем.
Мария зарылась носом в головку цветка, чихнула и подняла на Лоцмана удивленные глаза.
— Почему они пахнут горелым?
Он почувствовал себя кругом виноватым.
— Простите. Недоглядел. Они горели вместе с вашей машиной. И со мной.
— Вы шутите?
Лоцман рассказал о ночном приключении. Мария пришла в ужас:
— А что они сделают с вами дальше? Бомбу бросят?!
— Не успеют. Мне нужна ваша помощь, вы должны как можно скорее вернуться к себе. Где вы живете — в доме, в квартире?
— У нас с мужем дом, как у Анны. Но дальше от моря, там не слышно прибоя.
— А где ваш муж?
— В Германии, на конференции. Научной. Мне лезть с вами через ограду или дождаться, когда врач выпишет?
— Лучше полезем. — Лоцман повел свою Богиню через парк. — Мария, вы пишете сейчас что-нибудь?
— Нет.
Она ответила так резко, что он лишь после долгой паузы осторожно спросил:
— Почему?
Она провела пальцами по губам. Лоцман почувствовал, что невольно причинил