обозримом пространстве находился всего один-единственный человек.
Друг и недавний соратник Сергея, ныне не желавший его видеть. Они переговаривались только по внутренней селекторной линии и лишь в случае крайней необходимости, чтобы определить, кому сегодня идти за водой или передать упаковки пищевых концентратов.
Хорошо хоть эта линия связи пока еще продолжала действовать.
Сергей отметил непонятную избирательность в волне отказов различных систем и технических устройств их бывшей подземной крепости, постепенно и необратимо превращавшейся в тюрьму… А время неумолимо шло вперед, оставляя их обоих за бортом всех главных событий…
Фермера Игната Мирошкина начали преследовать дьяволы, и случилось это некстати, в день, когда наконец после долгой борьбы с председателем сельского совета Каржановским ему удалось оформить купчую на землю и он вступил во владение десятью гектарами.
Начиналась совершенно другая жизнь, о которой он мечтал все последнее время, к которой тщательно готовился, изучая прессу и новые правительственные постановления о правах собственности на землю — и вот, в тот момент, когда он сам стал наконец собственником, появились дьяволы.
Они поджидали его вечером около недостроенного коровника. Мирошкин возвращался домой с долгожданной купчей в кармане и тут увидел дьяволов.
Первый из дьяволов, похожий на дородного мужчину в длинном, до земли плаще, отделился от стены сарая, где только что никого не было, и обратился к Игнату с приветственной речью, которая звучала примерно так:
— Не пугайтесь! Я не сделаю вам ничего плохого! — Как будто всем не было известно, что любой дьявол начинает свою речь именно с такого обещания. — Вас избрали для ответственной миссии! — А вот это уже была прямая ложь. Никто его никуда не избирал, да и баллотироваться в районный совет, несмотря на страстное желание поквитаться с его председателем Каржановским, он не собирался.
— Вам предлагают участвовать в захватывающем эксперименте! — Словно он с самого начала перестройки в нем не участвовал. — Вы можете отправиться на освоение земель в совершенно новом мире!
Он и в старом-то не успел десяти гектаров освоить и потому, во избежание недоразумений, поспешил заявить:
— Никуда я не отправлюсь! — Ему было прекрасно известно, куда именно отправляют людей дьяволы. Совсем недавно в вечерней проповеди их новый пастор, прибывший почему-то из Америки, подробно просветил прихожан на этот счет.
Но сразу же после того, как Игнат выразил свой решительный отказ последовать за первым дьяволом в его «новый» мир, появился второй. Этот был посуше и ростом поменьше, хотя вылез из той же самой стены сарая. Коверкая слова, словно изучал русский язык у сельского пастора, второй дьявол с ходу вступил в беседу:
— Послушайте, мистер Мирошкин! Вы не понимаете всей важности возложенной на вас миссии! Любой человек мечтает о том, чтобы продвигать демократию как можно дальше и глубже! А вас избрали именно для этого! Как вы можете отказываться? В случае согласия вам будет выплачена значительная компенсация за землю и за все, что вы здесь оставите! — сообщил ему, заговорщицки подмигнув, второй дьявол.
Так вот в чем дело! Наконец-то они проговорились! Им понадобилась его земля! Правда, он не мог сообразить, для чего дьяволам может понадобиться этот жалкий, запущенный клочок земли, наполовину утонувший в болотах, но это дела не меняло, и не ему разбираться в дьявольских кознях. Пусть этим занимается новый пастор. В конце концов, это его прямая обязанность.
— Изыди! Иначе реинкарнирую! — Это модное словечко он подцепил из старого американского фильма, который совсем недавно прошел в сельском клубе под грифом «Премьера». Однако волшебное слово, вопреки ожиданиям Мирошкина, не произвело на дьяволов ни малейшего впечатления. Возможно, оттого, что он перепутал его значение.
— Сколько вам лет, товарищ Игнат? — поинтересовался первый дьявол, видимо, по старой партийной привычке решивший обращаться к нему с этим устаревшим и изрядно обруганным словом «товарищ».
— А вам что за дело, сколько мне лет?! — Мирошкин вместо страха почему-то чувствовал только возмущение, возможно, оттого, что дьяволов на своем не таком уж длинном веку он повидал немало, и двумя больше, в сущности, ничего не меняло.
— Вам тридцать два года, мистер Мирошкин! — произнес второй дьявол, заглядывая в какой-то свой гроссбух, похожий на модный ноутбук. — За все это время вы не смогли обзавестись семьей! — В тоне дьявола появились осуждающие нотки. — У вас даже детей нет! Да и где их тут рожать, а главное, что с ними будет, какая судьба их ждет на вашей искалеченной земле?
— Наша земля — не ваше дело! Проваливайте! — закончил разговор Мирошкин и решительно двинулся к дому, обогнув стоявших у него на дороге дьяволов. Те, однако, немедленно последовали за ним и, взяв его с двух сторон в плотную спортивную «коробочку», продолжали увещевать.
— Подумайте, какие возможности вы потеряете! Такое предложение может повстречаться лишь раз в жизни! Упустишь удачу и все оставшиеся годы будешь жалеть о несбывшейся мечте, гоняясь за воздушными шариками! — Первый дьявол определенно пробовал себя на лирической стезе и наверняка добился на ней значительных успехов.
— Хорошо, — неожиданно произнес Мирошкин, которому уже начала надоедать вся эта дурацкая история. — В чем заключается это ваше предложение?
— Вот это деловой разговор! — сразу же обрадовался второй дьявол. — Будем соблюдать консенсус.
— Так в чем дело, любезнейшие, что вам от меня на самом деле нужно?
— Нам нужно, чтобы вы согласились участвовать в грандиозном эксперименте по освоению новых миров, — терпеливо повторил первый дьявол.
— Это мне понятно. Что, кроме этого? — спросил Мирошкин, иезуитски глядя на дьявола, словно просвечивая его на детекторе лжи.
— Кроме этого, вы станете переселенцем первой волны, солдатом нашего великого легиона!
— Ну так бы сразу и сказали, что речь идет об иностранном легионе! — «Вроде я вчера у Силушкина практически не пил, откуда же они взялись?» — тихо произнес Мирошкин в сторону, удрученно качая головой. — А почему вы, уважаемые, обратились с этим предложением именно ко мне? У нас есть для вашей миссии гораздо более достойные люди. Вот, к примеру, председатель сельсовета, гражданин Каржановский, светлая, избранная народом личность! Он буквально родился для вашего легиона!
— Пригодность кандидатов определяем не мы, — грустно произнес первый дьявол. — Наше дело их подготавливать и отправлять в назначенное место.
Только теперь Мирошкин наконец ощутил липкий холодок страха. Получалось, что касающееся его дело было уже твердо и окончательно решено.
— Понимаешь, дорогой, времени нам на уговаривание каждого кандидата отпущено совсем немного, — почти с искренним сожалением сообщил второй дьявол и решительно взял Мирошкина под руку. По этому жесту и особенно по обращению «дорогой» Мирошкин понял, что дело совсем плохо.
Он попытался вырваться, но из этого ничего не вышло — сухощавый и щупленький с виду дьявол обладал нечеловеческой силой. Неожиданно и как-то незаметно он развернул Мирошкина, и тот вдруг понял, что идет уже не к дому, а обратно, к сараю. Вся его самоуверенность мгновенно улетучилась.
— А компенсацию мы выплатим твоим родственникам, можешь не сомневаться. Сам укажешь, кому именно следует ее выплачивать, — продолжал увещевать его второй дьявол, на ходу ласково поглаживая по плечу, словно уже считая фермера своей законной добычей.
После этого Мирошкин отчаянно заорал и стал всерьез вырываться. Но услышал его разве что пес Разгон, некормленный со вчерашнего дня из-за мытарств со справками, необходимыми для земельного отдела, и потому не поддержавший воплей хозяина. Он лишь демонстративно зевнул и стал выкапывать из-под своей будки высохшую кость, припрятанную там на такой вот черный день.
Не задерживаясь ни на секунду, один из дьяволов прыснул Игнату чем-то в лицо, после чего ноги у Мирошкина подкосились и возможность сопротивляться напрочь исчезла, хотя он по-прежнему оставался в здравом уме и твердой памяти.
Дьяволы, подхватив его под обе руки, поволокли в сарай, где уже было развернуто переносное дьявольское кресло, в которое Мирошкин и был немедленно усажен без всяких помех с его стороны.
— Ты еще будешь нам за это благодарен, товарищ! — Дьявол достал лист бумаги, на котором было написано, что это акт добровольного согласия на перемещение с упоминанием суммы компенсации. Где он и проставил какую-то фамилию в графе «получатель», скорее всего, свою собственную.
Затем в качестве печати был использован большой палец на правой руке Мирошкина, предварительно измазанный пастой из черного фломастера.
— Ну вот. Все готово. Зачитывать будем?
— Вот еще! И так обойдется. Какая ему теперь разница?
— И то правда, — согласился первый дьявол, нажимая на своем переносном пульте большую красную кнопку.
Первое дежурство дочери Игнатенко в доме коменданта прошло без всяких происшествий. Копылов не стал форсировать событий, решив, что свободных мужчин в поселке, кроме него, все равно нет, а молодой женщине рано или поздно надоест быть одной. Тогда он сможет добиться своей цели, не прибегая к насилию и не накаляя обстановку в поселке. К тому же в этот четверг, по его расчетам, могло состояться следующее прибытие, если в работе телепортатора будет соблюдаться какая-то периодичность, и он все свободное время уделял подготовке этого значительного события. Но на этот раз его ожиданиям не суждено было сбыться — вместо новой женщины в колонии появился молодой и совершенно свободный мужчина…
К концу второго месяца колония «Путь», так коротко и просто назвал свое детище комендант Копылов, была практически сформирована. Несмотря на первоначальные трения с каждым вновь прибывшим, коменданту удавалось упрочить свое влияние и постепенно внедрить в жизнь устав, заставляя колонистов выполнять простые правила, направленные на их же благо.
Подбор людей для колонии производился весьма разумно, и Копылов был искренне благодарен этому неизвестному вербовщику. После кузнеца в «Пути» появились фермер, охотник, мастеровой, повар, лекарь, скотовод. Скотина, правда, почему-то задерживалась, возможно, предполагалось, что они должны обзавестись ею из местной фауны. Но Копылов никого не выпускал за силовое ограждение, даже охотника, которому, ввиду этого обстоятельства, так и не удалось ни разу поохотиться, что, естественно, отражалось на запасах продовольствия не лучшим образом, однако вот-вот должен был подоспеть первый урожай зелени, за нею последуют бобовые, картофель, а там, глядишь, придет пора убирать и зерновые.
На подготовленной и удобренной местной почве все росло как на дрожжах.
Копылов испытывал к миру за изгородью стойкую неприязнь и не желал иметь с ним ничего общего, навязывая свое отрицательное отношение к опасным экспедициям и всем остальным колонистам. Сделать это оказалось нетрудно, поскольку цифровой пароль для прохода в силовом поле, окружавшем поселение, был известен только ему одному.
Кардинально упрочить свое положение в поселке и ввести в действие все, даже самые неприемлемые для остальных, пункты устава ему удалось после прибытия семьи механизатора, притащившего за собой двух оболтусов, сыновей-одногодков, которые добровольно последовали за отцом с одной-единственной целью — скрыться от призыва в армию, а очутившись в «Пути», почувствовали себя как рыба в воде, особенно когда узнали, что, исправно служа коменданту, могут рассчитывать на любую женщину поселка, по собственному выбору, не слишком заботясь о ее согласии.
Первоначально Копылов доверял им только холодное оружие, но постепенно, когда они усвоили простую истину, что их вольготная жизнь в колонии в качестве «стражей порядка» полностью зависит от коменданта, он вручил им даже пистолеты.
Любой серьезный заговор практически исключался благодаря постоянному скрытому наблюдению за коттеджами поселенцев, которому Копылов посвящал все свободное время. Он даже завел досье на каждого колониста, куда заносил наиболее подозрительные поступки и высказывания персонажей своего любительского театра, в котором судьбой, или минутой собственной храбрости, когда он не побоялся броситься под гусеницы чудовищного инопланетного танка, ему была отведена роль режиссера.
Со временем он стал замечать, что наблюдение за постельными делами своих подопечных доставляет ему большее удовольствие, чем непосредственное общение с женщинами. Хотя женщины его небольшой колонии, после того как он провел публичное судилище над наиболее строптивыми мужьями и на неделю отправил их в холодный подвал, а затем лишил провинившиеся семьи продовольственного пайка, уже не смели отказать ему ни в чем.
Все складывалось замечательно. «Путь» шел по предначертанному его рукой пути до той самой поры, пока в один прекрасный день на подлокотнике красного телепортационного кресла он не увидел женщину, прекрасней которой никогда раньше не встречал…

ГЛАВА 29

Проснувшись от сигнала будильника, Сергей с отвращением приоткрыл глаза. Его окружала опостылевшая темнота. И такая же тишина подземелья давила на плечи, словно могильная плита. Пора было вставать и начинать новый день с десятка мелких незначительных и опостылевших действий. Одеваться, готовить холодный растворимый кофе, поскольку микроволновка не действовала, а разводить костер с утра было лень.
Покончив с этим, он совершил ставший уже привычным утренний ритуал — прошел в кабинку местного телепортатора, сел в кресло и повернул рычаг выключателя. Разумеется — ничего не произошло. Приемный портал был разрушен взрывом, но надежда оставалась. В тот первый раз, когда они открыли это подземелье, а внешней базы у них еще не было, этот телепортатор перенес их всех, одного за другим, в подмосковный лес, вот только теперь сюда не поступала энергия, и было совершенно необъяснимо с точки зрения нормальной логики, зачем Сергей совершал эти бессмысленные действия.
Видимо, давящее на психику, мрачное и темное подземелье постепенно изменяло само понятие «нормального».
Самым странным было то, что у Сергея все реже возникало желание что-то изменить в сложившейся критической ситуации. А может быть, такое желание все-таки было, наличествовало в глубине его души, но он старался избегать даже мыслей, связанных с конкретной деятельностью.
Он ждал от Алексея хоть какого-то знака, для того чтобы предпринять новую попытку к примирению, но такого знака не последовало, а рисковать своим драгоценным самолюбием еще раз ему не хотелось. Хотя он отлично понимал, что помириться с Алексеем придется.
Алексей, лишившись любимой женщины, возненавидел весь мир, а заодно и Сергея, которого, без особых на то оснований, считал чуть ли не главным виновником трагических событий, приведших к уничтожению городской базы.
А, впрочем, так ли уж необоснованны претензии его друга? Долгими ледяными ночами, глядя в потолок постепенно умиравшего подземного корабля, Сергей думал об этом и, в свою очередь, не мог простить Алексею телепортации дочери Митрохина, которая, как выяснилось лишь теперь, занимала в его мыслях неожиданно большое место.
Похожие до отвращения дни тянулись один за другим.
У них было достаточно воды и пищи в концентратах и консервах, хуже всего дело обстояло с энергией. Как только отключились энергетические установки «танка», им оставалось надеяться только на аварийные аккумуляторы, зарядить которые было уже негде.
Каждую ночь холод подземелья пробирался в их металлическое убежище, от него не спасала никакая одежда, используемая вместо одеял. Хуже всего было то, что в подземелье не было привычной смены дня и ночи. Ночь царила здесь постоянно и лишь ждала своего часа, той минуты, когда в аккумуляторах кончится последний заряд, чтобы окончательно сомкнуть над невольными узниками свои мягкие лапы. Сергей знал, что человеческая психика не способна выдержать долгое подземное безмолвие и полную темноту. Если он собирался что-то предпринимать, то делать это надо было немедленно, без фонарей они и шагу не смогут ступить в этих катакомбах, где неосторожному путнику ежеминутно грозило неожиданное падение в пропасть.
После первой попытки поговорить с другом он выждал целую неделю, предоставляя Алексею возможность прийти в себя. И все это время помнил о том, что Алексей, замкнув рубильник дальнего теле-портатора, совершил насилие над ни в чем не повинной женщиной, отправив ее в неизвестность.
Если бы знать, куда вел этот канал… Впрочем, это-то как раз он мог выяснить… Сесть в то самое кресло, в котором сидел Митрохин… В него-то энергия поступала… Единственное устройство во всем многочисленном оборудовании подземной базы, которое еще действовало.
Начиная операцию по ликвидации Митрохина, он надеялся получить доказательства того, что цель иновремян не имеет ничего общего с теми мотивами, о которых ему говорил Павел. Ну вот он их получил, заплатив за это страшную цену. И даже это открытие не имело теперь никакого значения. В подземной тюрьме, где, казалось, остановилось само время, он был лишен возможности участвовать в дальнейших событиях.
Ночь была похожа на день, в аккумуляторах оставалось все меньше энергии, и недалек тот час, когда подземная тьма полностью сомкнет над ними свои мягкие смертоносные крылья…
Сергей понимал — нужно что-то предпринимать, но не было ни желания, ни воли разорвать порочную цепь обстоятельств и собственных мыслей, лишившую его возможности активных действий.
Совершенно равнодушно, словно это его совсем не касалось, Сергей думал о главной причине своего странного состояния.
Медленно, по каплям, из него выкачивали жизненную энергию, и он даже не противился этому процессу. Оборвать его было довольно просто, надо было лишь снять с шеи ладанку с каменным яйцом, найденным в сейфе Митрохина.
Но именно это он не собирался делать. Не мог или не хотел? Мысленными разглагольствованиями он теперь подменял любые конкретные действия, даже самые простые, не требующие для своего воплощения в жизнь никаких особых усилий.
Что-то там происходило внутри этого яйца, что-то очень важное, и пока он не узнает, чем закончится процесс, прерывать его не следовало. По крайней мере, эта мысль показалась ему убедительной, полностью оправдывавшей его бездействие.
Если бы кто-нибудь, находившийся вне его замкнутого на себя мирка, спросил Сергея о причинах такого странного решения, он бы, возможно, сумел оценить свое положение со стороны и прийти к определенным выводам. Но в том-то и дело, что спрашивать было некому…
Казалось, их ссора, подкрепленная ледяным молчанием, полностью устраивала Алексея, и Сергею пришлось с этим смириться. В конце концов его все более редкие попытки прекратить размолвку сменились ответным равнодушием.
Раньше, в минуты просветления, он еще предпринимал небольшие экспедиции внутри корабля, стараясь определить запас энергии, оставшийся в аккумуляторах, и работоспособность отдельных систем, но такие вылазки случались все реже.
Ничего нового он уже не мог выяснить. Из всех механизмов только телепортационное кресло все еще оставалось включенным, о чем свидетельствовал зеленый индикатор, горевший под его рубильником. Но проверить, работает ли канал, они могли одним-единственным способом — усадив в него очередную жертву.
Желающих пока не находилось. Возможно, позже, когда полностью израсходуется энергия аккумуляторов, кто-то из них решит воспользоваться каналом. У Сергея не было уверенности в том, что канал доставит его в то самое место, куда отправился Митрохин с дочерью. Путешествие вполне могло закончиться в мире, населенном смертоносными тварями, подобными тем, что прорвались в дом Чургина, когда тот производил какие-то манипуляции с порталом.
Шанс найти Жанну был невелик. Да и память о ней постепенно тускнела в тисках охватившего его равнодушия ко всему миру.
Если уж быть до конца честным с самим собой, выбор у них все-таки оставался. Можно было попытаться пробиться наверх по подземным туннелям. Но это требовало слишком больших усилий. Никчемных и невозможных в его теперешнем положении.
Силовое ограждение, еще совсем недавно прикрывавшее все выходы с базы, сейчас не работало. Шесть или семь туннелей обрывались в подземном зале, где они находились, и каждый из них вел в неизвестность.
Не было ни плана, ни возможности восстановить маршрут движения подземного корабля от подмосковных катакомб к его теперешнему местонахождению.
Тысячи поворотов, десятки различных уровней, никто не смог бы их запомнить. Да они и не пытались это делать, полностью положившись на технику иновремян, которая, казалось, обладала безграничными возможностями. Они были слишком самонадеянны, слишком увлеклись предложенной им ролью «спасителей человечества» и теперь расплачивались за это.
Вновь наступившая ночь была похожа на десятки предыдущих, о ее приходе свидетельствовал лишь светящийся циферблат наручных часов. Сергей долго ворочался с боку на бок, тяжело дышал, пытался считать несуществующих овец. Раньше это дурацкое упражнение помогало ему уснуть, но сегодня все было бесполезно.
Лишь в середине ночи ему удалось ненадолго задремать, но почти сразу же он дернулся от резкой боли и окончательно проснулся.
Ладанка жгла ему грудь. Когда он прикоснулся к ней, то сразу почувствовал, что ее поверхность необычно горяча.
Пришлось впервые за все время снять с себя кожаный мешочек, распространявший резкий запах перегретой кожи. Брошенная на пол ладанка в темноте продолжала светиться.
Тогда он открыл мешочек и выкатил яйцо наружу, пытаясь сообразить, насколько опасен исходивший из него яркий свет.
Это умственное усилие окончательно его разбудило, и, сев на кровати, Сергей уставился на полыхавшее голубым светом яйцо. Оно стало намного больше и продолжало увеличиваться у него на глазах. Этот процесс теперь продолжался слишком быстро, настолько быстро, что он не успел ничего предпринять. Через считаные секунды яйцо достигло размеров футбольного мяча и лопнуло с оглушительным треском. Из развалившейся светящейся скорлупы показалось странное создание, внешне похожее на огненного цыпленка. Впрочем, походило оно на цыпленка весьма условно, только общими очертаниями, а не размерами и уж никак не поведением.
Цыпленок прошелся по полу вдоль его кровати, затем сложил свои куцые, поросшие курчавыми огненными завитками крылышки за спиной и, уставившись на Сергея пылающими бусинками глаз, спросил недовольным писклявым голосом:
— Долго еще собираешься здесь валяться?
— Что?! — не понял Сергей, не привыкший общаться с говорящими огненными цыплятами.
— Вставать пора, вот что!
— Ты кто такой?
— Я твой птенец.
— Какой такой птенец?! Нет у меня никакого птенца! Убирайся!
— Ты меня высидел, и теперь я никуда не уберусь.
— Что за чушь?!
— Хватит препираться! Вставай. Ты меня напоил своей жизненной энергией, помог избавиться от скорлупы, и теперь я обязан о тебе заботиться, хотя мне самому это не слишком нравится. Для начала ты должен сменить свою телесную оболочку, эта уже пришла в полную негодность, износилась, пропиталась ленью и энтропией.
— Перестань морочить мне голову научными терминами. Ты мне снишься, и этот сон мне совершенно не по душе. Убирайся!
— Обожженная во сне кожа не болит. Хоть это ты знаешь?
Сергей ощупал грудь, сморщился от резкой боли и вновь уставился на своего неожиданного собеседника.
— Ну что, убедился?
— Кто ты такой? — во второй раз спросил Сергей, не слишком надеясь на вразумительный ответ.
— Твой птенец, — безапелляционно и нагло заявил огненный цыпленок, продолжавший, хоть и значительно медленней, чем это делало яйцо, увеличиваться в размерах.
— У людей не бывает никаких птенцов! — заорал Сергей и запустил в птенца подушкой.
Подушка пронеслась сквозь тело цыпленка, не причинив ему ни малейшего вреда, чего нельзя было сказать о самой подушке — в ее центре отчетливо обозначились выжженные контуры его невероятного гостя.
— Веди себя прилично. Разумеется, это не ты снес яйцо, из которого я вылупился. Но ты согрел его, наделил энергией своего тела, и теперь я обязан вернуть тебе долг.
— Не нужно мне никакого долга! Я ничего не знал! — Происходящее с ним все меньше походило на сон и все меньше нравилось Сергею.
— Вы, люди, слишком часто делаете вещи, не задумываясь о последствиях, к которым они могут привести.
Что-то подобное Сергей уже слышал, и воспоминание об этом неприятно кольнуло его.
— Может, разойдемся по-хорошему? — протянул он, прекрасно понимая, что из его предложения ничего дельного не получится.
— Сначала верну долг, потом можем и разойтись. Вставай, или мне придется сделать тебе больно.
После того как Сергей ощупал полыхавшую болью кожу на своей груди, он в этом нисколько не сомневался. Еще раз взглянув на обожженную подушку, он спросил, пытаясь потянуть время:
— Куда ты собираешься идти, и почему сейчас? Не лучше ли дождаться утра?
— Не хитри со мной! Здесь не бывает утра.
— Но ты ведь только вылупился! Разве ты не должен еще немного подрасти, прежде чем отправляться в поход?
Вместо ответа цыпленок вспрыгнул к нему на кровать, и, ощутив полыхнувший от него жар, Сергей счел за лучшее больше не препираться и быстренько покинул свою уютную постель.

ГЛАВА 30

То и дело натыкаясь на каменные выступы, Сергей брел в полумраке за своим провожатым, пытаясь самому себе хоть как-то объяснить происходящее. Но никакие объяснения не помогали. Больше всего появление Птица (так назвал его про себя Сергей) походило на кошмарный сон. Однако тысячи мельчайших деталей и ощущений не подтверждали этого простейшего объяснения.
«Не бывает огненных цыплят, которые следят за каждым твоим шагом, поднимают тебя с постели среди ночи, а потом ведут неизвестно куда! А разве живые модели яхт бывают? А танки, превращающиеся в подземные корабли, бывают?» — возразил он сам себе, ударившись головой об очередной сталактит. С этим доводом Сергей спорить не мог и потому угрюмо продолжал плестись за огненным цыпленком, все дальше углубляясь в неизвестный проход и обреченно думая о том, что если вдруг цыпленку придет в голову блажь покинуть его здесь, то обратной дороги ему ни за что не найти.
— Зачем вообще я за ним иду? Ведь можно остановиться и заставить себя проснуться!
Так нет же, он позволил втянуть себя в этот сон, который с каждой минутой все больше и больше походил на реальность.
На тот случай, если происходящее все-таки не было сном, он пытался запоминать бесконечные повороты и ответвления туннеля, но очень скоро потерял даже общее направление. Единственное, что не вызывало сомнений, — постепенно они поднимались все выше к поверхности, пол туннеля у него под ногами довольно круто уходил вверх.
Любой сон алогичен, сюжет его время от времени неожиданно меняется, переходя в совершенно иную плоскость, но этот все длился, накапливая в памяти Сергея многочисленные неопровержимые доказательства того, что все происходит с ним на самом деле.
Пытаясь хотя бы частично вернуть ускользнувшую от него инициативу, Сергей решил передохнуть и опустился на наплыв какого-то сталагмита, похожего на ступеньку лестницы. Вокруг было холодно, сыро и безнадежно. Цыпленок не позволил ему взять рюкзак со снаряжением, сославшись на то, что с грузом идти труднее, а снаряжение ему не понадобится. Почему оно не понадобится, Птиц не соизволил объяснить. Теперь у Сергея не было даже фонаря, и он попал в полную зависимость от своего спутника. Возможно, именно эту цель тот и преследовал, когда убеждал его не брать рюкзак.
До этой остановки они шли около часа, и за это время цыпленок заметно подрос. Теперь своими размерами он уже походил на страуса, и Сергей вновь и вновь спрашивал себя, не является ли его гость порождением того самого мира, борьбе с которым он решил посвятить все свои силы?
Откуда ему знать, какие виды существ имеются в распоряжении иновремян? Он успел прикоснуться лишь к самому краю тайны, окружавшей всю их деятельность. И тем не менее в нем жила уверенность, что Птиц не имеет к ним отношения. Он многое чувствовал интуитивно и привык доверять своим ощущениям.
Огненный Птиц, заметив наконец, что Сергей больше не следует за ним, вернулся и остановился в метре от него, касаясь головой потолка туннеля. В туннеле сразу же стало светло, как днем, а жар, исходивший от Птица, легко прогнал холод, до этого продиравший Сергея до самых костей.
— И долго ты собираешься здесь сидеть? — спросил Птиц. Теперь Сергей иначе и не называл своего спутника, отдавая дань его внушительным размерам и, несомненно, мужскому роду, выражавшемуся в решительном поведении и в интонациях голоса.
На цыпленка это огромное существо походило все меньше. Даже форма тела у него изменилась, пропорции стали стройнее, оформились крылья, удлинился хвост.
Бросив на Птица затравленный взгляд, Сергей наконец ответил:
— Я буду здесь сидеть, пока не отдохну. Я не вижу причины для спешки. Ты даже не соизволил сообщить, куда мы идем!
— Сообщил. Мы идем изменять твой статус. Он слишком низок для того, чтобы выполнить возложенную на тебя задачу.
— Какую еще задачу? Нет у меня никаких задач! Были, да все сплыли!
— У каждого человека есть предназначение. Если его не выполнить, плохим будет посмертье.
— Плевать мне на мое посмертье! Я в этой жизни не сумел сделать ничего стоящего! Растерял друзей, взялся за невыполнимую задачу и вот теперь расплачиваюсь за все. Огненные птицы мне, видите ли, мерещатся!
— Никто тебе не мерещится. Я существую на самом деле, и у меня тоже есть свое предназначение.
Несколько секунд Сергей сдерживался, не задавая ожидаемого от него вопроса. Но и Птиц молчал и даже не смотрел в сторону Сергея. Казалось, он может стоять так целую вечность. В конце концов Сергей не выдержал:
— Давай выкладывай! Какое отношение ко мне имеет твое «предназначение»?
— Я должен подготовить тебя.
— К чему?
— К тому, чтобы ты смог выполнить свое предназначение.
— Перестань молоть чепуху и говорить загадками! Что я должен сделать?
— После того как друг твоего детства построил машину времени, провел ее испытание и прорвал мировой континуум, он перешел в другой временной слой и попал в плен к Дейлам.
Пока действует случайно созданный им «дикий» туннель, Дейлы могут проникать на Землю.
— Кто такие «Дейлы»?
— Те, кого вы называете «иновремянами». Те, что помогли тебе устроить аферу с очисткой Москвы от скверны.
— Зачем им это понадобилось?
— Прежде всего им надо было привлечь тебя на свою сторону, чтобы создавать опорные точки для будущего вторжения. Ты частично расстроил их планы, после того как предпринял неожиданную атаку на Чургина. Им пришлось срочно ликвидировать твою организацию и изолировать тебя самого.
— Значит, это были они… Я догадывался, но доказательств не было.
— Они хорошо умеют заметать следы, они мастера интриг и различных афер. Помнишь историю с ваучерами? Разве это не гениальная идея заставить все население страны носиться с фальшивыми бумажками, в то время как под руководством их эмиссаров разворовывалось все национальное достояние некогда великой державы?
— Значит, уже тогда…
— Конечно. Они готовили вторжение много лет. Они могут предвидеть основные события в будущем и сумели подготовиться к тому моменту, когда континуум был прорван и открылась дорога для прямого вторжения на вашу планету.
— Что я должен сделать, что я могу сделать?
— Сидя здесь — ничего. Но если ты пройдешь через реинкарнацию, я смогу направить тебя на планету, где сейчас находится профессор Северцев. Найди его, помоги вернуться и исправить ошибку.
— Что ты подразумеваешь под реинкарнацией?
— То же, что и ты. Реинкарнация — это смерть и новое рождение. Твое нынешнее тело слишком тяжело для перемещения. Тебе придется заменить свою изношенную, побитую жизненными невзгодами и неудачами шкуру.
— Оставь мою шкуру в покое! Она меня вполне устраивает.
— Тебя, может, и устраивает, а меня — нет. Тебе предстоит кое-что совершить. Хотя бы для того, чтобы исправить свои ошибки и помочь собственному народу выбраться из той ямы, куда его столкнули.
— Подобные задачи один человек решить не в состоянии! В этом я уже убедился.
— Помнишь вашего ученого Архимеда? Помнишь его знаменитую фразу: «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир»? Так вот — это не пустые слова. Во времени существуют такие опорные точки, когда усилие одного человека способно сдвинуть чашу весов с места и направить мир по другой дороге.
— С чего ты взял, что я собираюсь что-то там совершать? Я простой ученый перестроечного периода.
— Ты уже дворник, а не ученый. Дальше будет еще хуже.
— Может, тебе лучше оставить меня в покое и обратиться к кому-нибудь другому, более достойному?
— Но ведь это ты нашел яйцо, в котором я родился, ты снабдил его необходимой энергией. Теперь и я обязан кое-что для тебя сделать!
— Спасибо! Огромное спасибо! Это простая случайность! Кто угодно мог оказаться на моем месте! Кто угодно мог найти это проклятое яйцо! Я освобождаю тебя от всех обязанностей! Ты мне ничего не должен! — Сергей почти кричал, его голос срывался, и только Птиц оставался совершенно спокоен.
— Случайностей не бывает. Все в этом мире взаимосвязано. До тебя яйцо побывало в руках у нескольких человек. Чургин мечтал о нем, надеялся обрести во время перевоплощения небывалую силу, но у него ничего не вышло. Жадные не способны делиться. Только ты сумел отдать мне часть своей жизненной энергии.
— Я этого не хотел. Мне пришла в голову дурацкая идея — сделать это яйцо моим талисманом, и теперь я расплачиваюсь за собственную глупость!
Птиц посмотрел на него задумчиво, оценивающим взглядом.
— А кто отправил Митрохина в иновременье? Кто заставил Чургина сделать свой последний шаг в водоворот? Знаешь, почему Дейлам удалось так легко добиться от тебя согласия участвовать в их планах, направленных против твоей расы? Потому что ты был к этому внутренне готов.
— К чему это я был готов?! — вскинулся Сергей, чувствуя в словах Птица какой-то подвох, но все еще не понимая, куда тот клонит.
— К тому, чтобы управлять чужими судьбами. К тому, чтобы взять на себя роль мессии.
— Ты преувеличиваешь, передергиваешь факты! Все это не более чем недоразумение. Уверяю тебя. Если я изложу историю своей жизни, ты поймешь, что ошибаешься!
— Как-нибудь в другой раз. По-моему, ты просто боишься расстаться со своей старой шкурой и тянешь время.
На этот раз Сергей разозлился по-настоящему. Он резко вскочил, больно ударившись макушкой о нависавший над ним сталактит, и прошипел сквозь зубы:
— Черт с тобой, пошли дальше! Надеюсь, этот поход когда-нибудь закончится! Так или иначе, мне удастся от тебя избавиться, когда я проснусь!
Дальше они шли молча. И Сергей с возмущением думал о том, с какой стати он должен избавляться от своей старой шкуры? Если отбросить всю словесную шелуху, ведь это означает смерть! Будет реинкарнация, не будет — это еще бабушка надвое сказала. Откуда ему знать, что будет потом? И кто в здравом уме способен добровольно согласиться на собственную смерть? Доводы казались безупречными, но, несмотря на это, он продолжал плестись за красноватым свечением, маячившим впереди.
Чтобы не обжигать Сергея своим огненным дыханием, Птиц опередил его шагов на десять. Теперь Сергею все время приходилось ускорять темп движения. В противном случае он мог отстать от поводыря и заблудиться в бесконечных поворотах туннеля.
Километров пять ход, то сужаясь, то расширяясь, шел на подъем, постепенно приближаясь к поверхности, но неожиданно закончился глубоким, почти вертикальным колодцем, по стенкам которого сочилась ледяная вода.
Птиц прыгнул в колодец и теперь поджидал его на дне. Сергею ничего не оставалось, как лезть вслед за ним.
Вскоре его защитный комбинезон промок насквозь, он едва не сорвался со скользкой стены, но в конце концов сумел благополучно добраться до дна.
— У меня нет крыльев, чтобы сигать за тобой во всякие колодцы! — заявил он Птицу, но тот, скорее всего, его вообще не услышал. Голос Сергея потонул в величественном реве подземной реки.
Она пробила туннель, наискось пересекавший пещеру, в которую упиралось жерло колодца, и теперь нашла себе другой путь, уходя в неведомые глубины подземного мира. Перед ними было только это узкое отверстие старого русла и никакого другого хода. Сергей содрогнулся, представив, что ему придется продираться сквозь этот лаз, и с надеждой посмотрел на еще больше подросшего за время их пути Птица.
— Тебе здесь не пролезть! Пора возвращаться!
Ему приходилось кричать, чтобы перекрыть рев подземного водопада.
— И не надейся. Мое тело способно легко изменять свою форму.
После этого заявления Птиц без всякого усилия нырнул в узкий проход, мгновенно вытянувшись и становясь похожим на какую-то огненную ящерицу.
Сергей, к сожалению, вытягиваться не умел, и ему пришлось ползком протискиваться между острыми клыками камней, еще не остывших от прикосновений огненного Птица. Изрыгая проклятия, он медленно продолжал двигаться по проходу.
Трудно было представить, что ждет их за следующим поворотом этого лаза, и оставалось только надеяться, что его провожатый выбирает дорогу не наугад. Надежда на то, что этот бесконечный, переходящий в реальность сон завершится благополучно, давно оставила Сергея.
В конце концов, узкий лаз закончился довольно обширным пустым пространством, перегороженным, как показалось Сергею в неверном красноватом свете, исходившем от Птица, какой-то бетонной стеной.
До спуска в колодец они поднялись настолько высоко, что это сооружение вполне могло оказаться фундаментом одного из московских домов, но, как выяснилось позже, здесь был совсем не фундамент.
— Вот мы и пришли… — в голосе Птица чувствовалось непонятное сожаление. — Настала пора проститься. Возможно, мы еще увидимся, возможно, нет.
Это зависит не от меня. Конец пути ты обязан проделать самостоятельно, без моей помощи.
— Какой конец? — спросил Сергей почему-то охрипшим голосом. Неожиданно предупреждения Птица о его расставании со своей телесной оболочкой приобрели угрожающий и вполне реальный смысл. — Ты хочешь меня оставить? Бросить одного в этом подземелье?
— Я же говорю, мы пришли. Вон там, в бетоне, есть трещина. Достаточно широкая, чтобы в ее верхней части ты мог просунуть сквозь нее свое хилое тело.
— И что там меня ждет?
— Скоро ты это узнаешь, — голос Птица стал подозрительно печальным. — Главное, ничего не бойся. Помни о том, что тот, кто повстречал Феникса в конце своего жизненного пути, никогда не умрет настоящей смертью.
Затем Птиц протянул к его груди тоненький лучик света. Сергей, почувствовав болезненный укол, от неожиданности вскрикнул. Ощущение было такое, словно к его груди прикоснулись раскаленным железом. Он начал было говорить все, что думает об этой последней шуточке Птица, но слова замерли у него на губах, потому что Птиц растаял, ненадолго превратившись в огненное облако, постепенно исчезнувшее в верхних горизонтах пещеры. Сергей остался один.
Но темнота не сомкнулась вокруг него полностью после исчезновения источника света, сопровождавшего его всю длинную дорогу через катакомбы. Сквозь трещину в бетоне пробивался мертвенный синеватый свет.
Весь этот сумасшедший поход Сергей желал избавиться от своего невероятного спутника, но после его исчезновения не испытал ни облегчения, ни радости.
В его ушах звучали последние слова Птица о конце жизненного пути, а грудь жгла боль от полученного прощального ожога. Холодок настоящего страха проснулся наконец в его сознании. Происходящее с ним больше не походило на сон…

ГЛАВА 31

После исчезновения Птица путь у Сергея был только один — вперед, в ту самую трещину, о которой говорил Феникс. Но он все не решался сдвинуться с места, пытаясь вспомнить, что ему известно о мифической огненной птице. Нехорошее предчувствие не оставляло его ни на секунду. Предупреждения Птица обрели реальный и зловещий смысл.
Легенду о Фениксе первыми придумали египтяне. О ней встречались упоминания еще у Геродота. Феникс символизировал собой солнце, умиравшее и возрождавшееся каждое утро. Эта птица была посвящена богу Ра и прилетала каждую тысячу лет, чтобы умереть в жертвенном пламени храма и возродиться вновь…
Ее предсказания, если верить древним грекам, переводившим египетские папирусы, имели нехорошее свойство сбываться…
Из всего происшедшего единственное обстоятельство не вызывало у Сергея сомнений — рано или поздно ему все равно придется пролезть сквозь трещину в стене, что бы ни ожидало его на той стороне. Обратного пути без провожатого для него практически не существовало, там, в бесконечных коридорах и коварных ловушках, притаившихся в полной темноте, он мог найти только верную гибель.
У самого пола трещина была недостаточно широкой, чтобы в нее мог пролезть человек. Но выше она вроде бы расширялась… Уцепившись за скользкий бетонный край разрыва, Сергей вставил ногу в пролом и полез вверх. Фонаря у него не было, так что выяснить, есть ли наверху достаточно широкий проход, он мог одним-единственным способом: исследовав всю трещину, что называется, на ощупь.
Поднявшись на несколько метров над полом, он лишний раз убедился в том, что его огненный провожатый не ошибался… В своей верхней части трещина расширялась настолько, что он смог протиснуться внутрь ее без особого труда. Его поразила толщина бетонной стены, расколотой этой трещиной. Непонятно, какая сила смогла разорвать бетон. Тектонических подвижек в Москве вроде бы не наблюдалось, скорее всего, подземная река, изменившая с годами свое русло, подмыла основание стены, она просела в своей центральной части и не выдержала собственного веса, но сколько же лег должно было пройти, чтобы все это произошло? Стена не могла быть слишком старой. Железобетон изобрели не так уж давно, а это был именно железобетон. Сергей едва не напоролся на острый конец разорванной железной арматуры. Кому могло прийти в голову сооружать под Москвой подобную крепость со стенами двухметровой толщины, способными выдержать прямое попадание тысячекилограммовой авиабомбы?
Но дело было в том, что он знал ответ на этот вопрос и этот ответ отнюдь не прибавлял ему мужества…
Продвинуться внутрь стены ему удалось всего на полметра, дальше бетон опять сужался, но выше, над головой Сергея, трещина вновь расширялась, и он полез вверх, постепенно все больше протискиваясь в глубь стены.
Сырость в пещере пропитала все, и поэтому бетон был скользким, к тому же его покрывала какая-то слизь, и двигаться вверх в мокром комбинезоне, рискуя каждую минуту сорваться, оказалось намного труднее, чем это представлялось снизу, но теперь уж возвращаться не было никакого смысла.
Наконец, на высоте примерно десяти метров от пола пещеры, трещина расширилась настолько, что можно было попытаться пробраться внутрь помещения, которое скрывалось за стеной. Если это и в самом деле сталинский бункер — у него должен быть выход наружу. Хотя, если бы этот выход оставили открытым, бункер давно бы обнаружили…
Кто-то отдал приказ законсервировать и запечатать подземное сооружение. Так что, вполне возможно, Сергея не ждало впереди ничего, кроме новой подземной ловушки или чего-нибудь похуже…
Свет, пробивавшийся из помещения, отгороженного стеной, постепенно усиливался и желтел, сейчас он стал похож на огни обычных электрических ламп, и Сергей, почувствовав прилив надежды, ускорил движение. Раз там горит свет, значит, за стеной находятся люди. А это означало, что его сумасшедшее путешествие может завершиться благополучно.
Наконец он сумел просунуть голову за внутренний край стены и увидеть помещение, которое за ней скрывалось.
Перед ним лежал туннель метрополитена, заканчивавшийся тупиком.
Внизу, у ржавых стальных балок, перегородивших путь, стоял один-единственный покореженный вагон метро с выбитыми стеклами. Но внутри его почему-то продолжала светиться тусклым желтоватым светом уцелевшая лампочка. Откуда-то поступала электроэнергия, хотя на рельсах валялись обломки камня, и ничто, кроме этого освещенного вагона, не напоминало о том, что здесь когда-то были люди.
Слишком заброшенным, оставленным много лет назад выглядело здесь все. И если бы не лампочка, Сергей бы, наверно, повернул обратно. Однако свет лампочки производил довольно странное впечатление. Стоило отвернуться, и он менял свой желтый оттенок на мертвенный синий, но это все же был свет — пусть даже такой, едва справлявшийся с темнотой и не суливший ему ничего хорошего.
Спуск вниз, в заброшенный туннель метрополитена, оказался опасным. Ему пришлось спускаться по отвесной скользкой стене из-под самого потолка, не имея даже страховочной веревки. Но, благополучно преодолев это последнее препятствие, минут через пятнадцать Сергей уже стоял на каменных плитах платформы перед искореженным вагоном.
Проржавевшее насквозь железо свисало клочьями. Чудовищная сила, которая расколола стену, не пощадила и вагон, так что теперь трудно было определить, что он собой представлял раньше… Выбитые стекла, распахнутые настежь двери… Прогнившая насквозь кожаная обивка сидений…
«Кожаные сиденья? Когда это в вагонах московского метрополитена на сиденьях использовали обивку из натуральной кожи?» Эта мысль оживила и подкрепила тайные страхи, поселившиеся в его душе после разговора с Фениксом. Ничего хорошего не ждало его здесь, но раз уж человек сделал шаг навстречу своей судьбе, обратно поворачивать поздно… Но если отмежеваться от этих полумистических страхов, если заставить себя вернуться к реальности и ее насущным проблемам, то прежде всего необходимо выяснить, почему горит лампочка в этом проржавевшем скелете вагона.
Странное ощущение вошло в его ладонь, едва он прикоснулся к изогнутому поручню с внутренней стороны двери… Ощущение мертвящего тепла, которое исходит от еще не остывшего трупа… Другому теплу неоткуда было взяться в этом насквозь продрогшем от холода и давно умершем подземном мире. Где-то он уже сталкивался с чем-то подобным… Может быть, в другом вагоне метро? В том самом, который унес его на свидание с Павлом?
Но даже эта мысль не могла остановить Сергея. Он шагнул внутрь вагона, и в тот же миг с отвратительным визгом двери за его спиной закрылись. Этого не могло быть, но это случилось.
Он рванулся обратно, уже понимая, что произошло, но все еще пытаясь вырваться на свободу — поздно. Двери ловушки захлопнулись, а стены, минуту назад рассыпавшиеся от ржавчины, теперь у него на глазах восстанавливали былой вид и прочность.
Внизу, под полом, загудели, пробуя свою утраченную былую силу, электромоторы. Сергей бросился к разбитому окну. Но прочное бронестекло уже оказалось на своем месте.
Медленно раскачиваясь и словно перебирая отросшими вместо колес лапами, вагон двинулся вперед, через завалы щебня, преграждавшие ему путь.
Вскоре он уже несся по темному туннелю, постепенно набирая скорость и все сильнее раскачиваясь. Сергею ничего другого не осталось, как опуститься в уютное кожаное кресло, полностью восстановившее свой былой облик.
— И куда теперь? — спросил Сергей у пустого вагона, понимая, что вопрос прозвучал глупо. Но ответ все-таки пришел в виде однообразного гула колес, упорно выстукивающих на стыках рельсов издевательское: «Туда! Туда! Туда!»
Примерно через полчаса сумасшедшей гонки сквозь темный туннель, на стенах которого не видно было даже немногочисленных лампочек, освещающих привычный мир московской подземки, впереди показались огни.
Вагон резко замедлил скорость и остановился посреди платформы небольшой станции, отделанной мрамором и напоминающей станцию «Маяковская» в миниатюре. Платформа была короткой, рассчитанной всего на один вагон, и вдоль нее у каждой колонны, расположенной напротив дверей вагона, стояли солдаты с автоматами на груди.
Но с какими автоматами! Это были «Калашниковы» образца сорок второго года, с круглыми дисками магазинов, столь непривычными взгляду современного человека.
И если у Сергея еще оставались сомнения по поводу того, что произошло, то они развеялись после того, как двери вагона распахнулись и внутрь вошел капитан с клоком седых волос, выглядывавших из-под фуражки синего цвета, с зеленым околышем и скрещенными мечами на эмблеме. «Особый отряд „Смерш“! Только этого мне сейчас и не хватало», — обреченно подумал Сергей.
— Пропуск, пожалуйста! — вежливым тоном произнес капитан, протягивая руку за документом и всем своим видом показывая, что находится при исполнении даже сейчас, во время этой пустой формальности.
— Простите, но у меня нет пропуска… — растерянно произнес Сергей, инстинктивно хватаясь за нагрудный карман, словно там совсем еще недавно лежала вожделенная бумажка.
— Документы! — уже совершенно другим, официальным тоном рявкнул капитан, расстегивая кобуру своего «Макарова».
Дрожащей рукой Сергей протянул ему паспорт гражданина Российской Федерации, с которым не расставался из-за частых проверок документов в столице.
Капитан смерил Сергея уничтожающим взглядом, развернул паспорт и, глянув на него всего один раз, вновь уставился на Сергея.
— Это что еще за липа?! Как вы попали в вагон?
— Сел, на конечной станции… Там, где тупик и такая большая трещина.
— Все ясно. Пройдемте со мной.
Время здесь было тяжелое. Военное время. Хоть и шел уже сорок третий год и победа была не за горами, но с предателями и шпионами некогда им было церемониться, и лучше отправить под топор десяток невиновных, чем пропустить одного настоящего шпиона, проникшего в святая святых столицы. Человеческая жизнь в те годы стоила дешево. Этим принципом и руководствовались. Особенно хорошо он действовал, когда встречались с чем-то непонятным.
Объяснять ничего не нужно. А думать положено начальству. Подлый враг идет на любые выкрутасы, лишь бы усыпить бдительность, озадачить, заставить думать…
— Откуда у вас этот паспорт?
Следователь, который допрашивал Сергея, задавал этот вопрос в десятый раз, то вскользь, как бы походя, то вот так, как сейчас, в упор, со сверканием глаз и направленным в лицо ярким светом.
— Я же вам объяснял… Мне его выдали в паспортном отделе московской милиции…
— В каком году вам его выдали?
Все возвращалось на круги своя — разговор не имел никакого смысла. Они не верят ни одному его слову, да и кто бы на их месте поверил?
— В каком году вы родились? — Ну вот, опять… Война, которую они вели, уже кончилась, когда он родился… А их потомки разворовали победу, которую они завоевали ценой такой крови, этого они не поймут и не смогут простить…
— Так что это за государство, Российская Федерация? Гражданином какой страны вы являетесь?
И опять точно рассчитанные удары в лицо и в почки, пока не упадет на пол, не потеряет сознание, затем вода в лицо, и снова все те же вопросы… Вопросы — на которые не было вразумительных ответов, а в награду за это — боль.
Хорошо хоть он не чувствовал времени. Спроси его, когда начался допрос, год или месяц назад, он бы не смог ответить. И давно бы ответил на любые вопросы своих палачей, если бы знал, что им на них отвечать…
Но они спешили. То ли в силу военного времени, то ли по какой другой причине. Тройка собралась быстро…
«…За вражескую пропаганду и клевету на Советское государство (эту статью удружил ему российский паспорт с двуглавым орлом на обложке), за незаконное проникновение на секретный объект ноль—один… (А этой он добился своими собственными стараниями… Нужен был тебе этот бункер? Так получи его по высшей мере…) Трофимов Сергей Николаевич приговаривается к расстрелу. Ввиду военного времени приговор привести в исполнение немедленно».
Потом были два угрюмых конвоира с автоматами и бетонная стена подвала. Из бункера его не выводили, это он точно помнил, и почему-то колпак с головы сняли перед расстрелом, хотя он твердо помнил, что полагалось это делать наоборот…
И вот он снова стоял, прижавшись спиной к бетонной стене. Эта стена была небольшим пятиметровым квадратом, заляпанным чем-то темным, со следами пуль на ней… И наступили те самые, последние секунды, когда вся жизнь человека сжимается до немыслимо тонкого листочка — и он вдруг, в одночасье, понимает все, что было ему непонятно. Только вот поздно, поздно… Ничего уже не исправишь, ничего не изменишь… Мгновенно Сергей осознал среди тысяч разных вещей, что Алексей был прав, считая его виновным в гибели своей Наташи. А он до сих пор оправдывал себя в глубине души, объясняя все нелепой случайностью и собственной, Алексея, непредусмотрительностью. Зря, выходит, оправдывал… Если судить по большому счету… Вот только дыхания для этого не хватало и даже страха смерти, от которого люди падали на пол, выли, катались, умоляли их простить, — ничего этого в нем не осталось.
И тогда, в эту самую последнюю секунду, он понял, почему оказался у этой стенки… Не без его участия, пусть даже неосознанного, Павел изготовил машину времени и провел ее испытание. Удар по временному континууму перемешал его слои, разорвал равномерную структуру времени, и время теперь повернулось к нему своей оборотной стороной — прошлое стало будущим.
То самое прошлое, что, затаившись в подземельях и бункерах, ждало своего часа, теперь вырывалось наружу…
А потом пришла запредельная боль, и последний вопль перечеркнутого автоматными очередями тела утонул в грохоте выстрелов…

ГЛАВА 32

С большим трудом Копылову удалось оторвать взгляд от сказочного видения, возникшего на подлокотнике телепортационного кресла, и перевести его на того, кто сидел в самом кресле, на спутника этой женщины, за которую, как он предвидел, вскоре разгорится жестокая борьба, если он не сумеет сразу же, в эту первую минуту, поставить все на свои места.
Копылову очень не понравились глаза сидевшего в кресле человека. Словно два стальных холодных дула уперлись ему в лицо, и никакой растерянности не было в них, как будто он только что перенесся не через немыслимые бездны пространства, а просто перешел из одного дома в другой… Но, возможно, этот тип не понял, что с ним произошло? В любом случае права и обязанности новому колонисту следовало разъяснить немедленно. Со звонким щелчком захваты на подлокотниках разомкнулись, освобождая вновь прибывшего. Это происходило каждый раз, и каждый раз ошарашенный переходом человек еще долго не мог покинуть свое транспортное средство.
Однако на этот раз, едва Копылов успел раскрыть свой гроссбух со сводом правил и произнести хотя бы слово, его голова оказалась повернутой на девяносто градусов влево и прижата к стальной стенке кабины с такой силой, что он едва не потерял сознание, а правая рука вместе с гроссбухом была заведена за спину и вывернута настолько, что еще пару сантиметров, и захрустят сломанные суставы.
Но самым ужасным, самым непонятным во всем происшедшем было то, что у него уже не было никакого оружия, все оно совершенно непостижимым образом успело перекочевать в руки вновь прибывшего. Хриплый голос за спиной Копылова спросил с ледяным спокойствием:
— Ты кто?
— Я комендант этой колонии! — с искренним возмущением, все еще не понимая, что ситуация изменилась коренным образом, проблеял Копылов, стараясь хоть немного отстраниться от стены и все еще надеясь, что с минуты на минуту здесь появятся его стражи порядка, вооруженные карабинами, и все расставят на свои места. Но сразу же последовал следующий вопрос, и, секунду промедлив с ответом, он понял по стремительно возраставшей боли в вывернутом суставе, что отвечать все равно придется, причем отвечать правду.
— Сколько здесь еще вооруженных людей?
— Их двое! Всего двое! Не давите на мою руку! Мне больно!
— Конечно, тебе больно, и будет еще больней, если начнешь врать. Кто тебя назначил комендантом?
— Я сам! Сам себя назначил! Я прибыл первым, и потому…
— Сколько здесь людей?
— С вами четырнадцать семей! Все коттеджи уже заполнены, но я могу потесниться…
— Да уж, тебе придется потесниться, и ты даже не подозреваешь, насколько сильно.
Потом ему связали за спиной руки и грубо бросили на железный пол. И самым унизительным оказались слова, произнесенные нежным женским голоском:
— Не нужно его бить, дорогой. Этот человек уже не представляет опасности.
И, не заботясь больше о Копылове, вновь прибывший оставил его на попечении женщины, а сам, с пистолетом в руке, отправился «регулировать», как он выразился, обстановку.
Жанна склонилась над Копыловым и стала осторожно вытирать своим кружевным платочком кровоподтек у него на лбу, немало не заботясь о веревках, впившихся ему в руки.
— Вам не слишком больно?
— Лучше бы ослабили веревки!
— Отчим рассердится, а его не стоит сердить. Расскажите мне, пока его нет, как вы тут живете? Чем занимаетесь и когда мы сможем вернуться домой?
— Домой вы уже не вернетесь. Для тех, кто попал сюда, — это навсегда. Здесь другая планета — не Земля.
— Я читала о подобном в фантастических романах, но на самом деле этого не может быть. — Ее уверенность в том, что жизнь устроена именно так, как ей представляется, обескураживала. Было в этой девушке что-то наивное и жестокое одновременно. Вдалеке грохотнул карабин, и сразу же ему ответили два пистолетных выстрела. После чего стрельба прекратилась.
— Ваш отчим не слишком церемонится с людьми?
— Он суровый человек, но справедливый. Вы еще в этом убедитесь. Ему приходилось управлять на Земле огромной деловой империей, и очень скоро он наведет здесь порядок.
— В этом я нисколько не сомневаюсь. — Смотреть на Жанну, лежа на полу со связанными руками, казалось Копылову слишком унизительным. Он прекратил разговор и молчал до тех пор, пока не вернулся Митрохин, неся в руках два карабина.
— Вы их убили? — поинтересовалась девушка.
— В этом не было необходимости. Каждая лишняя пара рабочих рук в этом месте должна цениться на вес золота. — Небрежно бросив оружие в угол и не обращая на лежащего Копылова никакого внимания, Митрохин отправил Жанну, как он выразился, «принимать хозяйство». Затем подобрал с пола отлетевший в сторону свод правил Копылова и стал внимательно его изучать.
— Здесь есть ценные мысли, но не учтена местная обстановка.
— Откуда вы знаете, какая здесь обстановка! Вы только что прибыли! Развяжите меня! — Копылов чувствовал, что еще немного, и истерика возьмет верх над его здравым смыслом.
— Не сейчас. Во-первых, мы не закончили беседу, а во-вторых, я еще не решил, стоит ли вас оставлять в живых.
— Вы хотите сказать, что можете вот так, запросто, убить беспомощного, связанного человека? — проблеял Копылов неожиданно изменившимся голосом.
— Мне приходилось это проделывать много раз, и знаете, что в этом деле самое неприятное? — Не дождавшись ответа на свой риторический вопрос, он закончил: — Уборка трупа.
После этого Копылов начисто забыл о своих правах и не требовал больше, чтобы его развязали. Теперь он лежал тихо, стараясь не обращать на себя внимания, как будто это могло ему помочь избавиться от присутствия этого ужасного человека.
— Нет. Здесь все нужно переделать! — заявил Митрохин, закончив перелистывать свод правил. — Прежде всего необходимо ввести телесные наказания. — И он задумчиво посмотрел на Копылова, как будто примеряя его к новой роли, отчего журналист дернулся так, словно экзекуция уже началась.
— Вас когда-нибудь пороли в детстве? — Замерев, словно заяц, попавший в зубы к волку, Копылов молчал. — Уверен, что нет. Эта процедура воспитывает в человеке жесткость, целеустремленность, умение сопротивляться обстоятельствам. В вас эти качества отсутствуют. Пожалуй, я введу здесь несколько видоизмененное мусульманство. Суд шариата, знаете ли, публичные порки, многоженство… В этом что-то есть. Хотите стать муфтием?
— Но я же… Я же православный!
— Это не имеет значения, да и часто ли вы вспоминаете о том, что вы православный? Мы обратим вас в новую веру. Построим для вас мечеть.
— И что я буду в ней делать?
— Жить, разумеется, и читать по утрам молитвы!
— Мусульмане совершают намазы!
— Ну, вот видите! Вы разбираетесь в этом лучше меня. Ну, так что, по рукам?
— Вы беспринципный человек!
— Вовсе нет. У меня есть свои принципы. Если вы не согласны быть муфтием, я предложу вам другую должность.
— Какую? — со стоном спросил Копылов, пытаясь занять на полу более удобное положение.
— Ну, кто-то же должен охранять двор, запасы в доме и все прочее. Вы будете моим сторожевым псом.
— Вы хотите сказать… В переносном смысле?
— Зачем же в переносном? Я сделаю вам ошейник, построю будку, поскольку других псов здесь не предвидится, будете выполнять свой долг в прямом смысле.
— Почему вы издеваетесь надо мной? Что я вам сделал?
— Вы маленький, глупый человечек, который воспользовался ситуацией и вообразил себя комендантом. А я не люблю комендантов. Всю жизнь ненавидел комендантов, какие бы ипостаси они ни принимали. Я понятно объясняю? — Страдальчески сморщившись, Копылов кивнул.
— Ну, так что, будете принимать мусульманство?
Выполняя поручение отчима, Жанна спустилась в подвал, туда, где стояли затянутые инеем холодильные установки.
Что-то она должна была сделать, что-то подсчитать, выполнить очередной приказ отчима… Но вместо этого молодая женщина остановилась, прислонилась к полке и задумалась.
Мысли ей в голову лезли какие-то странные, незнакомые в прежней земной жизни. Почему-то она сразу же приняла как факт то обстоятельство, что они оказались в совершенно другом мире.
Может быть, в этом сыграли свою роль объяснения черноглазого парня, который смотрел на нее с таким восхищением, когда вез на свидание с отчимом… Она привыкла к восхищенным мужским взглядам, но здесь было что-то иное, не связанное прямо с ее внешностью. Если бы черноглазый знал побольше о ее жизни под опекой отчима, он бы не восхищался, и вместо того огонька, что она приметила в его глазах, она бы прочла в них одно презрение.
И хотя Жанна знала, что достойна презрения за ту роль салонной, высокопробной шлюхи, которую навязал ей отчим, она не чувствовала за собой особой вины. Выбора у нее не было. От этого человека, контролировавшего половину столицы и распоряжавшегося жизнями тысяч людей, невозможно было сбежать, его невозможно было ослушаться…
Но это было верно там, в Москве, где за спиной отчима стояла целая криминальная империя… А здесь? Здесь его власть кончилась. Он сделает все, чтобы как можно скорее обрести ее вновь. И поэтому, если она собиралась что-то изменить в своей жизни, надо было спешить и действовать немедленно.
Можно, конечно, и дальше играть роль беспомощной куклы в.руках этого страшного человека, сломавшего ее молодость, а можно попробовать изменить все в одночасье. Если не сейчас, то когда же? Именно сейчас, пока старый волк не набрал на новом месте прежней силы, надо от него бежать.
Сейчас у нее еще есть шанс — пусть небольшой, но есть. Новое место, новые люди, которые пока еще не знают, что собой представляет ее отчим… Кто-то наверняка ей поможет… Отбросив в сторону блокнот с хозяйственными записями Копылова, тихими легкими шажками она прокралась по лестнице наверх. Проскользнула неслышной тенью сквозь приоткрытую дверь коттеджа, и пока Митрохин упивался своей идеей создания великого каганата в отдельно взятой колонии, Жанна, никем не замеченная, очутилась на улице поселка и, прижимаясь к заборам, от одного дома к другому, направилась к самой дальней усадьбе, к своей новой судьбе…
Лишь через какое-то время, не сразу обратила она внимание на то, как сильно отличается этот мир от того, к которому она привыкла. Два солнца и лесные испарения, свободно проникавшие через силовой барьер, наполняли поселок влажной духотой тропиков. Странная форма деревьев не испугала ее, только удивила, заставив подумать о том, как разнообразна вселенная вокруг нас и как мало мы о ней знаем. Но почти сразу же ее мысли перешли на другие, более насущные проблемы.
Где, собственно, она вознамерилась спрятаться от отчима? Поселок слишком маленький, здесь он найдет ее очень быстро и накажет… Жанна слишком хорошо знала, каким может быть подобное наказание… Шрамы на ее спине возобновлялись с завидным постоянством. Сейчас, как никогда, ей нужна была помощь человека, знакомого с этим местом. Но на кого она могла рассчитывать?
Женщины при виде ее настораживались, сразу же безошибочно угадывая в ней возможную соперницу. Оставались мужчины… Но она не была уверена, что в их обществе, в этом изолированном мире будет чувствовать себя в безопасности. Раньше ее защищал пугающий ореол, окружавший отчима, — где бы она ни появлялась, в любом, самом непредсказуемом ночном заведении Москвы, осторожный шепоток «Дочь Митрохина…» сопровождал ее повсюду. Перед ней расступались, и страх перед отчимом всегда преобладал в поведении мужчин, избегавших ее общества.
Проходя мимо последнего дома поселка и стараясь не выходить на открытую часть улицы, она с удивлением заметила, что ближайшие ветви деревьев изогнуты в сторону от поселка какой-то неведомой силой. Создавалось впечатление, что они наталкивались на невидимую стеклянную стену.
Но прежде чем она успела понять, что это такое, калитка, около которой она остановилась, приоткрылась, и пожилой, измазанный сажей мужчина в рабочем комбинезоне поманил ее, предлагая войти. Она колебалась недолго. Любой ее поступок был теперь связан с опасностью, но Жанна хорошо понимала, что сейчас важнее всего как можно скорее найти укрытие, пусть даже ненадежное и временное. Чтобы осмотреться и решить, что делать дальше.
Нельзя сказать, чтобы побег Жанны остался совсем незамеченным. Митрохин, развязав наконец будущего муфтия, усадил его за пульт в мониторной и заставил объяснять назначение каждой кнопки, каждого рычажка и переключателя.
Не все ему объяснил Копылов, кое-что скрыл, ссылаясь на несовершенное знание инопланетной техники. Например, не показал он того, как открыть проход в силовом барьере одному ему известным кодом. И ничего не сказал о том, что заметил угловым зрением на одном из боковых мониторов легкую и стремительную фигурку девушки, покидавшей коттедж.
Лишь незаметным касанием отключил этот монитор, чтобы не выдать беглянку. Далеко убежать она все равно не могла. До самого дальнего коттеджа всего каких-то четыреста метров дороги, а за этой усадьбой, принадлежавшей мастеру Ивлеву, недавно сменившему там прежнего хозяина Игнатенко, семья которого была переведена в более удобную усадьбу, девушка упрется в силовой барьер, открывать который Копылов не собирался для ее же пользы.
Но пока суд да дело, пока Митрохин будет укреплять свою власть в поселке, пока организует поиски, Копылов надеялся что-нибудь придумать, чтобы обратить бегство его дочери себе на пользу.
Но ничего придумывать ему не пришлось. Мастер Ивлев, тот, что поманил Жанну пальцем в свою калитку, уже все придумал.
В свои сорок лет, показавшихся Жанне, с вершины ее девятнадцати, чуть ли не старческим возрастом, он так и не встретил настоящую женщину.
На московском автозаводе женщину в комбинезоне было почти невозможно отличить от мужчины, а те, что проносились мимо него, когда он спешил со смены к ближайшей станции метро, не обращали внимания на Ивлева. В поезде случайные попутчицы даже в давке московского метро стремились отодвинуться подальше. Как ни отмывайся после смены, вся его кожа насквозь пропиталась запахами металла и масла.
Так и оставался он одиноким, пока двое незнакомцев не уволокли его в свой трейлер и не усадили в красное кресло…
На новом месте жилось ему немного получше, вот только с женщинами и здесь был полный прокол. Не было здесь лишних женщин, а те, что были, ценились на вес золота, и все как одна безропотно выполняли прихоти местного коменданта.
И вдруг он увидел ее… Глаза синие, на пол-лица, походка легкая, словно у балерины… Откуда только такая красота взялась? И кто же такую обидеть осмелится? Однако осмелились. Бежала она от кого-то, пугливо оглядываясь, вжимаясь в забор. Не комендант ли решил и на эту наложить свои грязные лапы? Ну, уж нет, этого он не допустит!
И Роман решительно направился к калитке. Была у него одна тайная вещь в доме, про которую коменданту до сих пор разузнать не удалось, и как тут разузнаешь, если на первый взгляд эта вещь походила на старый поношенный плащ, какие носили десантники еще в Великую Отечественную? Да вот только во внутреннем кармане этого плаща была крохотная потайная кнопочка, нажмешь ее, и плащ становится невидимым. И все, что под ним находится, тоже мгновенно исчезает из глаз.
Роман много с тем плащом экспериментировал — развлекался. Однажды даже присутствовал на тайной оргии коменданта, когда тот свою власть над чужими женами устанавливал. Да и потом не однажды Игнат плащом пользовался, убеждался в его надежности. А теперь, увидев эту девушку, сам не зная, почему эта нелепая, глупая мысль пришла ему в голову, решился отдать плащ ей. Понял своим защемившим сердцем, что не для глупого развлечения будет она использовать его подарок. И о награде он не думал, когда ей плащ отдавал и объяснял, как им пользоваться. А когда Жанна неожиданно исчезла из виду, вдруг почувствовал, как тонкие, невидимые руки обвились вокруг его плеч и что-то нежное, как вздох ласточки, коснулось его огрубевших губ.

ГЛАВА 33

Сергей очнулся от собственного крика. Он захлебнулся этим криком, как захлебываются кровью. Он вскочил на своей жесткой постели в кромешной тьме ледяного железного дома, дома, который раньше был живым, но теперь умер.
Несколько секунд Сергей сидел на кровати, бессмысленно глядя в темноту и пытаясь вспомнить, что с ним произошло во время последнего страшного сна, слишком похожего на реальность.
Грудь болела, и если закрыть глаза, можно было увидеть желтоватые вспышки автоматных очередей. В ушах до сих пор стоял грохот недавних выстрелов.
Шатаясь, он встал и, накинув куртку, пробрался к выходу. Ему нужно было проверить одну вещь, чтобы убедиться в том, что все происшедшее с ним было ночным кошмаром, не имеющим отношения к реальности.
Он отыскал нашлемный фонарь и направился к тому штреку, по которому шел во сне. И лишь сейчас вспомнил, что шел по этому проходу не один… Видимо, он еще не до конца пришел в себя, мысли путались, и воспоминания недавнего сна причудливо вплетались в реальность. Его рабочая куртка оказалась мокрой, но это его ни в чем не убедило. Здесь слишком сыро, и вещи, не убранные в помещение, пропитываются влагой.
Штрек он нашел сразу — вход в него был отмечен сталактитом причудливой формы, похожим на голову ящера. Этот сталактит он запомнил во сне и теперь нашел наяву, но и это еще ничего не доказывало. Он мог видеть его и раньше, в то время, когда база была жива, когда они проводили здесь исследования и пытались составить схему ближайших проходов. Так что вид этого знакомого камня ровным счетом ничего не доказывал. Человеческая память часто подсовывает сознанию такие вот неосознанные явно детали.
В одном из научных трудов, который он штудировал, когда собирал материал для своей несостоявшейся диссертации, утверждалось, что даже