Дегтярев
Условный переход (Дело интуиционистов)

Редакция – 4



Аннотация

Детективу Федру Ильинскому, работающему в фаонском Отделе Оперативных Расследований (сам он предпочитает называть свою контору «Редакцией») получено разыскать некого загадочного «Человека с гвоздем». И роботов. Роботов пожалуй даже в первую очередь!

Максим Дегтярев
Условный переход
(Дело интуиционистов)

1

Если бы не мультимиллионер Джорж Йорк-старший, Шеф никогда бы не взялся за это дело. Письмо от Йорка пришло в понедельник днем, когда Шеф был по уши в делах, а когда Шеф в делах, он не то что письмо от мультимиллионера, он счет за перерасход боекомплектов не прочитает, хотя я раз пять напоминал, грозясь, что на следующее задание пойду с одним ножом для колки льда. В ответ на угрозу Шеф достал из верхнего ящика стола точилку для карандашей (натуральный антик, черт знает, откуда он берется в его ящиках), и кинул мне в руки. «Это все, чем могу помочь», — пояснил он. Я сказал спасибо и убрался восвояси.
Когда у босса такое настроение, нечего удивляться тому, что письмо Йорка пролежало нераспечатанным до десяти вечера. В десять вечера Шеф вдруг понял, что все дела, которые мы вели в это время, близятся к завершению в той или иной степени удачному, и, следовательно, я сижу практически без работы. Потрудись он узнать мое мнение, я бы сказал, что составление отчетов для клиентов — работа тяжелее некуда, потому что убедить клиента в том, что мы отработали гонорар, порою гораздо труднее, чем выполнить само задание. Но в подобных вопросах мое мнение известно только мне одному, поэтому Шеф обратился к почте, куда кроме счетов иногда попадают письма с просьбами о помощи. Ознакомившись с посланием от мультимиллионера, Шеф встал из-за стола, дошел до середины кабинета и остановился, покачиваясь с пятки на носок. Демон, отвечавший за прагматический подход к жизни, боролся в нем с демоном гордыни, и это они его так расшевелили.
Чего хотел Йорк? В сущности, ерунды. Через неделю он прилетает с Земли на Фаон, и требуются люди для обеспечения безопасности его персоны. У него есть своя охрана, но хорошо бы ее укрепить «кем-то, кто знаком с местными обычаями». Вот эти «местные обычаи» и возмутили Шефа до глубины души. В прошлый приезд у Йорка стащили папку с документами, миникомпьютер и перчатки. Про документы и компьютер он уже забыл, но перчатки припомнил — ведь приезжал он в разгар Фаонского лета, о капризах которого Йорка предупредили заранее, и теперь он спрашивал, неужели фаонцы не могли запастись перчатками с зимы. Сколько пар ему захватить с собой на этот раз?
Демон гордыни победил по очкам. Шеф стер письмо и стал проверять, нет ли еще писем от Йорка, чтобы стереть их, не читая. В этот момент нейросимулятор задал вопрос: «А это, что, тоже стираем?».
В иных случаях сообразительный, на этот раз нейросимулятор попал чипом в небо. Настроение начальника Отдела Оперативных Расследований он угадал неверно. Возникая на экране, письмо от некой Лии Вельяминовой едва не столкнулось с письмом Йорка, летевшим без пересадки в мусорную корзину. Чтобы нейросимулятор — не менее самонадеянный, чем миллионер — не уничтожил письмо, Шеф его открыл, ибо открытое письмо так запросто не сотрешь.
Лия Вельяминова просила помочь ей найти некоего человека. Вежливая просьба уместилась в одно короткое предложение. В конце письма стоял номер-код домашнего видеофона, по которому Шеф без труда установил место жительства отправителя. Оно не вязалось с образом богатой дамы, разыскивающей столь же богатого мужа или кого-то, быть может, совсем не богатого, но не менее ценного, чем богатый муж. «Тем хуже для Йорка», — подумал Шеф и перенес просьбу госпожи Вельяминовой в папку «К подробному ознакомлению». Узнает ли когда-нибудь толстосум, на кого его променяли? Догадается ли Вельяминова, что Шеф взялся за ее дело из чувства противоречия? Ответ на оба вопроса — нет.
Следующей в нашей канцелярской иерархии стояла папка «К исполнению». Просьбы, переименованные в «дела», попадают в нее после личной встречи с клиентом. Шеф решил, что поскольку дело госпожи Вельяминовой вероятнее всего будет частным, не стоит приглашать ее в Отдел Оперативных Расследований. Такова традиция Отдела: минимальное расстояние между клиентом и Шефом обратно пропорционально важности клиента. Коэффициент пропорциональности Шеф держит в секрете. Хью Ларсон — наш эксперт по научной части — время от времени обещает этот коэффициент вычислить, но то ли забывает, то ли у него какой-нибудь интеграл не берется.
Мне предстояло встретиться с клиенткой у нее дома. Чтобы сообщить об этом, Шеф вызвал меня в кабинет.
— Верни точилку, — сказал он.
— В скупке краденого за нее дали пятнадцать сотен. Этого хватит на двадцать батарей к «морли». Месяц как-нибудь продержимся. После продадим это кресло. — Я похлопал по замшево-вельветовому подлокотнику, принадлежавшему креслу, вместе с которым Шеф въехал в этот кабинет. Шеф им не пользуется, но оно дорого ему как память — неизвестно, впрочем, о чем.
— Ты продешевил как минимум втрое. После того как поговоришь с Вельяминовой, пойдешь и выкупишь точилку. Кстати, по-моему, ты прекрасно обходишься без оружия, — и Шеф покосился на мои руки.
Я осмотрел ссадины на кулаках и спрятал руки под себя.
— Их было всего трое.
— Вчера ты заявил, что четверо.
— Ночью я много думал, шеф. К утру пришел к выводу, что четвертым был переодетый полицейский, спешивший мне на помощь.
— Из-за тебя мы опять поссоримся с полицией. Позвони Вельяминовой и двигай.
— Двенадцатый час, шеф…
— Тогда завтра. Свободен.

Мне не терпелось увидеть женщину, из-за которой Йорк-старший рискует обморозить руки — ведь стояла зима, и минус десять за бортом считалось оттепелью. Любопытство мое подстегнул тот факт, что Накопитель Фаона не знал о Лии Вельяминовой ровным счетом ничего. Все это было очень интересно, поэтому я позвонил ей из дома тем же вечером. Сначала включился только аудиорежим. Девичий голос подтвердил, что я говорю с госпожой Вельяминовой.
— Вы бы накинули что-нибудь, — сказал я.
— Но вы же меня не видите, — возразили мне. — С кем я говорю?
— Вы нам писали. — И я процитировал: — «зная о вашей занятости, осмелюсь обеспокоить вас личной просьбой, которая касается…» Ваша очередь.
— …розыска одного человека, — окончила она точь-в-точь по тексту. Я предложил:
— На счет три включаем видеорежим.
На том конце хихикнули, и на экране появилось приятное девичье лицо. У девушки отчего-то горели щеки; заметив, что я это заметил, она прикрыла их ладонями.
— Вы хотите, чтобы я рассказала все по видеофону? — спросила она.
— Удобнее где-нибудь встретиться. Например, у вас.
Девушка смущенно огляделась.
— Когда?
— Завтра утром подойдет?
Ее это совершенно устраивало. Мы договорились, что я приду в полдесятого. Она начала диктовать адрес, но я сказал, что адрес мне известен. Сказал я это, разумеется, для солидности.


2

На утро, после первого глотка кофе, я включил новости — как всегда в режиме текста, потому что испытываю раздражение, когда слушаю людей, узнавших о чем-то раньше меня — мне начинает казаться, что они что-то недоговаривают.

Метеорит весом в пятьсот тонн приблизился к Фаону на два миллиона километров. Однако в Службе Наблюдения за Неуправляемыми Космическими Объектами царит спокойствие, ибо дальнобойные деструкторы выведены на орбиту и готовы по первой команде разнести метеорит на молекулы. «Смертельный фейерверк будет удобнее наблюдать с Сапфо», — посоветовал корреспонденту руководитель СНАНЕКОБа доктор Рамуджан.

Раньше они не были так категоричны. Неплохая новость… Но откуда она взялась?
Хорошая новость взялась из-за того, что я забыл включить на компьютере фильтр новостей. Плохие новости, поданные за некалорийным завтраком, мобилизуют сознание. Хорошие новости я слушаю вечером, чтобы спать спокойно. Я включил фильтр. Сообщение моментально укоротилось:

Метеорит весом в пятьсот тонн приблизился к Фаону на два миллиона километров. «Смертельный фейерверк будет удобнее наблюдать с Сапфо», — посоветовал корреспонденту руководитель СНАНЕКОБа доктор Рамуджан.

Правило номер один: не включай фильтр посреди открытого сообщения. Чтобы получить стопроцентно плохие новости, я заново переоткрыл информационный локус. Теперь совсем другое дело:

21.12. 00:10. Отменен запуск экспериментального корабля-деформатора «Гигантропос». О новых сроках запуска будет объявлено в течение ближайшего месяца.
21.12. 03:28. Зверское убийство в Северо-восточном округе Фаон-Полиса. И.о. начальника Департамента Тяжких Преступлений, старший инспектор Виттенгер, отказывается давать комментарии.
21.12. 06:40. Торги межпланетной финансовой биржи открылись падением котировок акций высокотехнологичного сектора. Эксперты сходятся во мнении, что таким образом рынок отреагировал на конфликт, разгорающийся между «Кибертехнологиями» и «Роботрониксом», крупнейшими производителями AI-продукции.
21.12. 06:55. Безуспешно закончились переговоры по совместному финансированию строительства нового Терминала Трансгалактического Канала на отрезке ТКЛ3305 — Система Горштейн-Торквилл-15875.
21.12. 07:13. «Фаон под прицелом мыслящего метеорита!» — под таким заголовком вышла передовая статья очередного номера «Сектора Фаониссимо», малоизвестного научно-популярного журнала, выходящего от случая к случаю — только если есть чем шокировать доверчивых обитателей нашей родной планеты.

Последняя новость была хуже остальных вместе взятых: нас уже начинают цитировать. Надо бы это пресечь, поскольку журнал «Сектор Фаониссимо» служит не для цитирования, а для прикрытия деятельности нашего агентства. В частности, благодаря ему агентство в открытых источниках называется Редакцией — без кавычек и пояснений. Содержание журнальных статей не имеет никакого отношения к нашей работе, поэтому я открыл сообщение «03:28».

Вчера, в двенадцатом часу ночи, в Службе Спасения раздался тревожный сигнал. Вылетев на место, полиция и «скорая» нашли женщину в состоянии истерики, это она, обнаружив изуродованное тело своего мужа, позвонила по 911. С трудом от нее удалось добиться объяснений. По ее словам, примерно в одиннадцать вечера она забеспокоилась по поводу долгого отсутствия мужа, владельца небольшой мастерской по ремонту бытовых роботов. Он и раньше часто задерживался на работе, поэтому по-настоящему она испугалась только тогда, когда муж не ответил ни по одному из своих номеров. Женщина взяла флаер и отправилась в мастерскую, которая находится в Северо-восточном округе Фаон-Полиса, квартал Б-4. Там она обнаружила супруга с проломленной головой. Орудием убийства послужил обычный гаечный ключ, валявшийся рядом с телом. На место преступления прибыл старший инспектор Виттенгер, он заявил, что будет лично контролировать ход расследования. На вопрос корреспондента, не стоит ли искать убийцу среди недовольных обслуживанием клиентов, инспектор ответил, что поскольку мастерская открылась недавно, то маловероятно, что жертва за столь короткий срок успел нажить себе врагов среди владельцев бытовых роботов. От дальнейших комментариев инспектор отказался.

Виттенгер всегда спешит с выводами. Я вспомнил, как два года назад один отставной полковник заставил сантехника чинить водопровод под дулом бластера. Когда отставника везли на психиатрическое освидетельствование, он твердил, как заведенный: «Все течет, но ничего не меняется».
Я допил кофе, нацепил кобуру, вышел из блока и потопал вверх по лестнице, потому что, будучи жильцом сто тридцатого и последнего этажа, имею право парковаться на крыше термитника — дoма, в котором сто тридцать этажей, сотни тысяч жилых блоков, и под миллион, вероятно, жильцов — в общем, это сущая находка для мыслящего метеорита.
Вот для кого бы я не пожалел камешка, так это для мойщика флаеров по кличке Насос. Я посмотрел на небо — оно было цвета жидкого азота. Подходящего метеорита ни над головою, ни под рукою не оказалось. Насос продолжал намыливать лобовое стекло. Он будто бы знал, что в двадцатиградусный мороз я не полезу под куртку за бластером. Продуваемый морозным ветром, я успел порядком заледенеть пока добежал, наконец, до флаера. Насос быстро сдул пену и спрятался за соседней машиной. Свое дело он сделал, вечером придет счет. Я крикнул ему, что он останется без клешни, если только еще раз посмеет приблизиться к флаеру. «Я не поцарапал», — прогундосил робот. «Насос не царапает, но моет», — добавил он. Пререкаться с ним было бесполезно. В споре с человеком последнее слово остается за роботом: они так устроены, не могут не ответить, когда к ним обращается человек. Даже если прикажешь ему заткнуться, он ответит: «Есть заткнуться», — если, конечно, понимает, что значит «заткнуться». Иначе скажет: «Второе слово не идентифицировано. Повторите приказ».
Забравшись в кабину, я велел автопилоту везти меня по адресу Центральный округ, квартал Р-13, дом 5. Это было здание, как раньше говорили, универсального назначения. Его построили во времена первой волны заселения Фаона, и предполагалось, что люди в нем будут и жить и работать. В глубоком фундаменте располагались автономные энергоустановки и средства жизнеобеспечения, стены у основания достигали двухметровой толщины — в три раза больше, чем это необходимо для строения тридцатиметровой высоты. Восьмиугольные окна строители прорубили на ширину плеч крепкого мужчины, исходя, видимо, из того, что агрессивные сапиенсы всегда крупнее людей. Мирные сапиенсы, как известно, ростом с подростка, ходят голыми и спрашивают дорогу до ближайшей галактики нежным дискантом. Таких на Фаоне не боятся. Когда рядом построили деловой центр, все производство из «зданий универсального назначения» перенесли за городскую черту, внутренности перестроили под недорогое жилье, но внешний вид оставили нетронутым — какой никакой, а памятник архитектуры.
Как и везде в центре Фаон-Полиса, парковки здесь были платными. Едва шасси коснулись бетонного пятачка, компьютер транспортной полиции известил меня, что с этой секунды «время — деньги». Я велел ему отправить счет на адрес Отдела и выбрался из кабины.
Путь внутрь здания охраняла замерзшая лужа. Почесывая ушибленное колено, я прошел в холл. Чтобы не застрять в лифте (я и так опаздывал), воспользовался лестницей. Коридор шестого этажа был длинным, темным, с температурой едва ли выше десяти градусов тепла. Дверь, за которой я надеялся застать Лию Вельяминову, открыл нелепый мужик в трусах и майке, с зубной щеткой в руке. Он стирал с губ зубную пасту и одновременно спрашивал, какого черта мне тут нужно. «Кого-то она уже нашла без нас», — мелькнуло в голове. Извинившись, я сказал, что мне назначено, и назвал имя клиентки. Мужик ответил, что такие здесь не проживают. Пора обновить видеофонный справочник, подумал я. На всякий случай взглянул еще раз на номер квартиры. Номер совпадал с тем, что выдал сетевой сканер.
— Дорогой, кто там? — Дама с полотенцем на голове оттеснила мужчину. Я повторил ей, что ищу Лию Вельяминову. На вопрос, кто я такой, я ответил, что я Лиин друг.
— Недавно на Фаоне, а уже какие друзья! — Наверное, это был комплемент в мой адрес. — Это та, что… — и дама, обернувшись к мужчине, повертела пальцем у полотенца. — В конце коридора, последняя дверь направо, — сказала она мне.
Дойдя почти что до цели, я обернулся. Махровый кокон скрылся в дверном проеме; вибрация от хлопнувшей двери прошла по стенам мимо меня в конец коридора, передавшись там окну с треснувшим стеклом. Я продолжил путь по стрелке «К пожарной лестнице».
Кнопки звонка не было, номера на двери — тоже. Не ясно, где здесь могла поместиться квартира. В метре справа от двери находилась лестничная площадка. В метре слева уже вовсю гулял ветер и даже кто-то летал — если мне не показалось. Я постучал: три раза и через паузу — один. Об условном стуке мы не договаривались, но я знал, кaк действует на девушек необусловленный условный стук. Дверь тот час открылась.
— Вы за ночь переехали? — спросил я, ища оправдание ошибке с дверью.
— Здравствуйте, — сказала Лия, показывая рукой, что я вполне могу протиснуться между нею и боковой стеной, начинавшейся сразу за косяком. Я выдохнул, подобрал живот, чтобы не дай бог не коснуться ее груди до знакомства, и стал пролезать. Лии все-таки пришлось попятиться. Она была небольшого роста, средней для ее роста толщины, и двигалась, к моему разочарованию, крайне неуклюже. Я не люблю разочаровываться в людях, и вскоре ее неловкости нашлось пристойное объяснение — это случилось во время маневров среди коробок с книгами и предметов мебели, спасенной из какого-то пожара. Прямохождение изобрели не в этой квартире.
— Вот, — сказала Лия и зябко потерла руки. Она была очень мила в этой своей растерянности. Рассматривая меня, светло-карие глаза прищурились, словно я был маленьким, как точка. На остром носике я заметил красноватый след от очков. Одетая в нечто среднее между халатом и пальто, она не походила на эстета со сдвигом, хотя именно такие носят теперь очки. Русые волосы были подстрижены «так, чтоб не мешали». На вид ей было лет двадцать пять, но лишиться мне лицензии, если ей исполнилось хотя бы двадцать четыре.
— Мне можно позвонить? — спросил я, указывая на видеофон, стоявший на нераспечатанной картонной коробке.
— Конечно. — Ее взгляд быстро метнулся к моему комлогу. Наверное, она подумала, что я уже начинаю экономить на расходах, связанных с ее делом.
На экране, который я благоразумно загородил собою, появился адрес того мужика с зубной щеткой. Она умудрилась-таки подсмотреть, и сама пустилась в объяснения:
— Видеофон перенесли сюда из другой квартиры. Хозяин купил себе комлог и видеофон стал ему не нужен.
— Что здесь не топят, это я понимаю. Но жить без связи!
— Это не квартира. Это подсобное помещение, которое приспособили…
— Для вас?
— Получилось, что для меня… А как вас зовут?
— Ильинский, — я протянул руку.
— А имя?
— Федр.
— То есть Фёдор?
— Можно и так, но не удивляйтесь, если я не буду откликаться. Знакомые приучили меня к более короткому варианту.
— Да и длинный совсем не плох, — сказала она убежденно и пожала, наконец, мою руку. — Присаживайтесь… ой, только не туда, там книги…
Вместо коробки, с виду — прочной, мне предложили диван с прожженным сидением.
— Обогреватель включить? — спросила она и шагнула к ребристому ящику в углу комнаты.
— Для начала я бы выключил кондиционер.
— У меня нет кондиционера. Так включить?
— Если он для гостей, то я, пожалуй, откажусь. Я все-таки не гость.
— Да нет, что вы… — Лия покраснела, — просто одна я боюсь его включать. Он как-то странно гудит и запах какой-то не тот…
— Со мной вам бояться нечего, врубайте.
От обогревателя пошел такой запах, будто внутри него сдох шнырек. Гудел он, как гудят все обогреватели, выпущенные в прошлом веке.
— Итак, — сказал я, — электрика я к вам пришлю. Что еще мы можем для вас сделать?
— Разыскать человека. Я же вам написала.
— Отлично. Мне нужно было убедиться, что вы не передумали. Кстати, вы случайно не с Земли? — Об этом я догадался по ее выговору.
— Да. Я там родилась и выросла. После учебы переехала сюда.
— Давно?
Простой вопрос поставил ее в тупик. Шевеля губами, она что-то высчитывала в уме.
— Не помните? — удивился я.
— Помню, но у вас же другой календарь…
— Не беспокойтесь. Фаонцев с детства приучают пользоваться двумя календарями — и местным, и синхронизированным, то есть земным.
— По земному календарю прошел месяц.
— Тридцать шесть местных суток. Понятно. И кого же мы ищем?
— Мужчину… Можно, я расскажу вам все с самого начала?
Я кивнул. Все бы клиенты придерживались этого правила.
— Как я уже сказала, училась я на Земле. Впрочем, учеба тут не играет роли, потому что Болонья мне быстро надоела, как надоедает очередь на выставку, даже если привезли Джоконду. Летом, во время каникул, я работала экскурсоводом в одном маленьком городке на Адриатике… Почему вы нахмурились? Адриатическое море находится на Земле…
На самом деле я задумался, кто такой Джоконда и почему он не в состоянии передвигаться сам.
— Так вот, — продолжила она и постепенно, слово за словом, стала растворяться в воспоминаниях, как явь во сне:
— Последнее лето промелькнуло не то чтобы быстро, а как-то незаметно, да и было оно дождливым и скучным. В конце сентября дожди зарядили уже не переставая. Туристический сезон заканчивался, поздние туристы прятались от дождя в кафе и барах, столики с узких мощеных улиц занесли внутрь, отчего улицы еще больше опустели. Был поздний вечер. Я сидела в кафе за столиком у окна, передо мной на скатерти в красно-белую клетку лежал иллюстрированный учебник по истории живописи, рядом искрил в пузатом бокале пурпурный глинтвейн. С его помощью я пыталась сначала согреться, а потом, когда согрелась, вдохнуть жизнь в затертые репродукции. За час до этого меня едва не смыло дождем с колокольни святого Михаила. С нее, прежде чем спуститься, я высмотрела это кафе. Оно и прежде было мне хорошо знакомо и в такую непогоду вдруг показалось единственным уютным местом во всем городе. И вот, я сидела у окна, глинтвейн остывал, про учебник я забыла — я смотрела в окно, его омывал дождь. Я представила себя на корабле, отходящем от причала в грозовую ночь. Меня охватила тоска, хотелось плакать вслед за небом, но почему-то не получалось… Мостовая за окном шла под уклон, дождевая вода неслась неоновым потоком к причалу, светящиеся вывески и витрины отражались в мокром камне мостовой, улица помолодела на тысячу лет. Я знала, что дом напротив кафе построили в пятнадцатом веке. Старый желтый камень совершенно скрылся за дождевым занавесом, витрина ювелирного магазина на первом этаже казалась расплывчатой сквозь мокрые окна кафе, перед витриной маячила тень. Тень то поднималась, то опускалась. Нет, я нисколько не подумала, что кто-то собирается грабить ювелирный магазин. Скорее это походило на поиски чего-то очень мелкого — словно покупатель, выйдя из магазина, обронил купленную вещь — кольцо или, быть может, кулон — в общем, что-то мелкое, но дорогое. Я увидела, как тень разогнулась и стала приближаться к кафе. Не знаю почему, но мне представился молодой человек, купивший своей невесте кольцо с брильянтом, и вот, из-за дождя и темноты, его свадьба может совершенно расстроиться. Мне стало смешно от таких мыслей и почему-то совсем не жаль растяпу. За окном мелькнул силуэт, я чувствовала, незнакомец смотрит в окно, и он смотрит на меня. Что он там видит — за мутным от воды стеклом? Шарж… женская голова из-под кисти Фрэнсиса Бэкона… Я умоляла его перестать смотреть и зайти — зайти наконец… Колокольчик над дверью звякнул, и в кафе вошел мужчина, он был гораздо старше того молодого человека, которого я себе представила — лет на десять, я думаю… Правда, с ростом и комплекцией я угадала — незнакомец был высок и широкоплеч… (здесь Лия смерила меня взглядом, но, видимо, сравнение было не в мою пользу) …но во всем остальном я нисколечко не угадала. Первое, что бросилось в глаза — это черная широкополая шляпа с шарообразной мятой тульей. Поля шляпы опустились под тяжестью воды, которая их насквозь пропитала. На незнакомце был черный плащ, то есть я так подумала, что это плащ, но вскоре поняла, что тонкое кашемировое пальто было насквозь мокрым, шерстяная ткань блестела, как ваш фаонский шнырек, только что выбравшийся из воды. Но стряхивать воду, как шнырек, незнакомец не спешил. Оставляя за собою мокрый след, он прошел к стойке и попросил у бармена фонарь. Бармен был готов к тому, что у него попросят водки или рому, но не фонарь. Он даже сперва подумал, что это название какого-нибудь коктейля. Незнакомец еще более настойчиво попросил фонарь. «Вам следует сначала выпить. Вы весь промокли, водка вас согреет», — сказал бармен, припоминая, есть ли у него фонарь. «Мне нужен фонарь», — повторил незнакомец. Под ним уже образовалась целая лужа. Подскочил робот-уборщик и стал вытирать воду. Незнакомец оглянулся на робота, потом поднял глаза и увидел меня. Впрочем, гораздо дольше, чем мое лицо, он рассматривал стоявший передо мной бокал. «Давайте глинтвейн», — согласился незнакомец, однако добавил: «Фонарь мне все равно нужен, постарайтесь найти, пока я буду пить глинтвейн». Почти все столики были свободны, и не было никакой надежды, что он подсядет ко мне. Действительно, он сел в углу, за следующий столик, я могла видеть его в профиль. У него был крупный прямой нос, волнистые каштановые волосы, смуглая… нет, пожалуй, бледная кожа. Он походил на местного, но говорил с неизвестным мне акцентом. Один раз он повернул ко мне свое лицо, и я увидела грустные миндалевидные глаза, как у юноши с фаюмского портрета. Когда я листала учебник, я видела этот портрет. Глинтвейн оживил, подумала я. Борода и усы у незнакомца были такими, какие бывают у людей, которые несколько недель не имели возможности побриться. Допив глинтвейн, незнакомец стал расплачиваться. Он долго шарил по карманам, вытащил совершенно мокрый носовой платок и несколько монеток, похожих на серебряные. Но он не собирался ими платить. Это было видно по тому, кaк он их выложил на стол — в сторонку, рядом с платком. И бармен, в чьих глаза сначала блеснул интерес, отвел от монет руку как от чего-то малоценного. Робот-уборщик, подъехав к столу, стал навязчиво вытирать пол вокруг незнакомца, словно торопя его. И тут незнакомец выложил на стол большой заржавленный гвоздь. Я заметила, что самый кончик гвоздя не был покрыт ржавчиной. Не то чтобы он блестел, но им недавно точно царапали по чему-то твердому и шершавому. Наверное, когда незнакомец вытаскивал монетки, у бармена еще оставалась какая-то надежда получить плату за глинтвейн, но гвоздь! — тут уж извините — люди, таскающие в карманах гвозди, за выпивку не платят, — так подумал бармен. Я взглядом изо всех сил показывала бармену — отстань, принеси человеку фонарь и уйди, я заплачy, если надо. Прочитав мой взгляд, бармен противно подмигнул мне, а незнакомец посмотрел мне в глаза и, кажется, усмехнулся. Я жутко смутилась, вдруг захотелось провалиться сквозь землю; плохо соображая, я выхватила косметичку и выбежала в коридор, где была дверь в дамскую комнату. Когда я вернулась, незнакомец уже ушел. Я села за столик и посмотрела в окно. На мостовой перед ювелирной лавкой подрагивало светлое пятно овальной формы. Я поняла, что это свет от фонаря. «Вы дали ему фонарь?» — спросила я бармена, который отчитывал робота за какую-то оплошность. «Да, — сказал он, — смотрите, что он оставил в залог». Это были часы, наручные и очень дорогие. Меня просто разрывало от любопытства. Я расплатилась, вышла из кафе и направилась на свет фонаря. Незнакомец ползал по мостовой на коленях и старательно осматривал каждый булыжник. Я медленно прошла мимо, он поднял голову и посмотрел очень недовольно, поэтому я не стала предлагать ему свою помощь, вместо этого я вернулась в гостиницу.
На следующий день, утром, я шла по той же улице. Было свежо от ночного дождя, ветер подсушил мостовую. Шла я медленно, сначала — глядя на небо — не пойдет ли дождь; едва не оступившись, стала смотреть под ноги. Возле дома из желтого камня я совсем остановилась, меня мучила загадка, что же мог искать здесь вчерашний незнакомец. Наверное, это чудо, что я увидела тот самый камень — нет, не драгоценный камень, купленный в ювелирной лавке, — просто булыжник, на котором были выцарапаны цифры. Это был чей-то номер-код. Я переписала цифры и зашла в кафе. Бармен сказал, что за часами никто не приходил, фонарь ему не вернули. Из этого я сделала вывод, что незнакомец не нашел камень с номером. Вероятно, он выцарапал номер на камне, когда вдруг подумал, что вот-вот забудет его. Я подумала, что мне это знакомо — когда помнишь-помнишь какую-нибудь вещь, потом вдруг накатывает такое чувство, будто, сделай ты еще хоть одно движение — хоть один шаг, например, — как все разом забудешь. Ты балансируешь на лезвие ножа, озираешься и ищешь, куда бы скинуть ношу. Человек с гвоздем сбросил ношу на камень мостовой… Потерянный номер я оставила бармену, попросив передать тому незнакомцу, если он вдруг объявится. Вечером я улетела в… впрочем, неважно…
Из воспоминаний Лия выплывала постепенно: сначала разгладился лоб, потом прояснились глаза, нос шмыгнул, губы отчетливо произнесли:
— Вот и вся история.
Она вскинула голову и замолчала. Я оказался к этому не готов, потому что тем временем я находился во власти собственных воспоминаний, относившихся не далее как к прошлой неделе: я пытался вспомнить, упоминал ли Шеф романтические истории, когда в тот четверг перечислял дела, за которые он станет браться, только если окончательно сойдет с ума. Помню, что в черный список вошли семейные склоки, поиск сбежавших роботов, подкуп избирателей и восстановление научного приоритета фаонской школы органической химии. Нет, романтические истории он не упомянул. По недоразумению, вероятно, — если Шеф вообще способен что-то сделать или не сделать по недоразумению.
— А, — сказал я, — значит, мы ищем Человека с Гвоздем.
— Это будет трудно?
— Ничуть… хм… полагаю. — Я хотел сказать это с иронией, но оплошал, и это было странно, потому что, как правило, у меня выходит наоборот: хочу сказать что-то действительно серьезное и даже будто бы ободряющее, но клиент возражает, мол, ему не до шуток. Лия обрадовалась:
— Я верила, что у меня получится!
Между тем у нее пока что еще ничего не получилось — даже спихнуть на нас это дело. Но поскольку Шеф уже занес его в файл «К подробному ознакомлению», мне ничего не оставалось, как продолжить ознакомляться:
— Одного я не понял: почему вы терпели до Фаона, а не обратились к кому-нибудь на Земле?
— Мне сказали, что тот номер-код, который я нашла на камне, зарегистрирован в Секторе Фаона. Я позвонила по нему, как только прилетела сюда, но мне ответил автоответчик.
Хорошо, думаю, будем считать это ответом на вопрос.
— Вы оставили сообщение?
— Сначала нет. Мне не понравился голос. Механический какой-то, неприятный. Потом, когда у меня появился домашний номер, я снова позвонила и попросила перезвонить мне по нему. Но никто не позвонил.
— Что бы вы сказали, если бы вам ответил не автоответчик?
— Понимаете, я подумала, что человек тот пережил какое-то тяжелое приключение — не по своей вине, должно быть, и что где-то далеко его ждет девушка, она ждет от него письма, а он потерял адрес и теперь не может связаться с ней. И я хотела сказать ей, чтобы она пока не волновалась или… — Лия запнулась, — …или что пора начать волноваться. В общем, чтобы она сама с ним как-то связалась… Вы считаете, это глупо?
— Рискованно, потому что та девушка могла бы вас неправильно понять.
— Я об этом думала. Я бы попросила позвонить какого-нибудь мужчину. Он бы выяснил у абонента имя и адрес Человека с Гвоздем, а я бы переслала ему потерянный номер.
— А вы не пытались установить владельца номера… эээ… косвенным путем?
— Как это? — удивилась она. — А, поняла! Но вам это сделать, наверное, будет сподручней…
— Безусловно. Давайте теперь уточним факты. Начнем с дат. Когда вы встретили Человека с Гвоздем в первый и единственный раз?
Лия выудила из кармана очки, нацепила на нос и полезла в миникомпьютер — до того древний, что поначалу я принял его за детское электропианино.
— Я веду дневник, — пояснила она. — На очки не обращайте внимания, от линз у меня болят глаза, а операция противопоказана…
Если отбросить романтику, то факты выглядели следующим образом. Человек с Гвоздем возник двадцать пятого сентября в городе Браска, что на восточном побережье Адриатического моря (Европа, Земля). Более точно — в кафе «Дорида», около одиннадцати вечера. С собой у него был большой гвоздь, штук десять монет, предположительно, серебряных, и дорогие часы, марки которых Лия не знает. Часы остались в кафе как залог за фонарь. Монеты, гвоздь и фонарь, вероятно, по-прежнему находится в руках Человека с Гвоздем. Номер с булыжника Лия переписала, как она уверяет, точь-в-точь, без опечаток. Булыжник, скорее всего, находится на прежнем месте, раз уж он пролежал там несколько веков, но нельзя исключать, что ЧГ его все-таки нашел, вытащил из мостовой и унес с собой, ибо иным способом хранения информации он, видимо, не располагал. Тем летом Лии вручили диплом бакалавра искусствоведения; осенью она собиралась поступать в магистратуру. Но передумала — по причине, оставшейся вне моего понимания. Третьего ноября она получила известие, что в Фаонской Планетарной Библиотеке, в отделе Древнего Изобразительного Искусства есть вакансия библиографа, куда с удовольствием возьмут земного специалиста. Лии в определенном смысле повезло, потому что на этот фаонский год (который начался как раз в синхронизированном октябре) губернатор принял программу нашего культурного развития, под которою попала и Фаонская Планетарная Библиотека. Программа предусматривала увеличение ассигнований и, как следствие, новые вакансии. Лия собрала вещи — десять коробок с бумажными книгами и один чемодан со всем остальным — и четырнадцатого ноября, истратив последние деньги на билет, отправилась искать счастья на другой планете. Фаон ей понравился, но, думаю, она могла сказать это и из вежливости. Во всяком случае, то место в дневнике, где она описывает свои первые впечатления от планеты, она мне не показала. (NB: взломать и проверить.) Первое время она решила жить экономно, поэтому сняла подсобку в этом шнырятнике.
— Сами-то где живете? — возмутилась она. — В каких хоромах?
— В термитнике.
— То-то же…
На Фаон Лия прибыла двадцать второго ноября. Устроившись на работу и найдя временное («дай Бог!») жилье, она вспомнила («Никогда не забывала!!») о Человеке с Гвоздем и позвонила по потерянному номеру. Случилось это третьего декабря по синхронизированному календарю. Неприятный голос посоветовал ей оставить сообщение. Лия советом не воспользовалась. Восьмого декабря Лия снова набирает тот номер и оставляет на автоответчике номер домашнего видеофона. Двенадцать дней она тщетно ждет звонка. Затем обращается к нам. Сегодня у нас двадцать первое декабря, скоро Рождество и Новый год, и какими еще делами мне заниматься, как не чужими и романтическими…
— В праздники расследование, наверное, дороже стоит, — осторожно заметила Лия.
— Пока не берите в голову, — сказал я, пробегая глазами записанную информацию.
— А вообще вы дорого берете? — И ее рука потянулась к сумочке, словно Лия собиралась проверить, хватит ли у нее наличных, чтобы расплатиться со мной.
— Мы, — я гордо вскинул голову, — работаем, как приемное отделение в госпитале имени Полинга: раз уж попали к нам, то лечим несмотря ни на что, даже на протесты самих больных и их родственников. Потом с каждым выздоравливающим разбираемся отдельно. За тех, у кого есть страховка, платит страховая компания. Тот, у кого страховки нет, но есть наличные — платит наличными. А у кого нет ни того, ни другого… в общем, как-нибудь выкручиваемся…
— Хорошо, — вымолвила она и достала из сумочки шоколадку. Я чуть было не прослезился от умиления.
— Вы сказали, что незнакомец говорил с акцентом. Не с фаонским случайно?
— Похоже, — кивнула она, — но точно не могу сказать. Угощайтесь…
Угощение она предложила раньше времени: шоколадка не ломалась, как Лия не старалась. Я, разумеется, не мог не предложить ей свою помощь. Я зажал шоколадку между средним, указательным и безымянным пальцами левой руки, и сломал ее, вывихнув при этом все три пальца. Вернул Лии обе половинки, оставшиеся внутри неповрежденной упаковки.
— А вы? — спросила она.
— Зубы берегу.
— Зачем тогда ломали?
Я предпочел не отвечать. Вместо этого попросил уточнить, как выглядел ЧГ:
— Что он был красавец, каких мало, это я уяснил. Еще что-нибудь можете сообщить?
— Нет, — отрезала она. — Но могу показать.
Я ожидал всего чего угодно, но не карандашного наброска на плотном листе формата А-4. С листа куда-то мимо меня смотрел кудрявый мужчина с вытянутым, заостренным книзу лицом, с усами и бородкой, не соответствовавшими современной моде. Впрочем, если верить Яне, о моде я не имею ни малейшего представления. Глаза были большими, темными и широко посаженными. Нос крупный, с горбинкой — или Лия тут изобразила тень. На портрете Человеку с Гвоздем было года тридцать три, но, зная, как это обычно бывает с портретами, я для верности накинул ему еще пять лет.
— Когда вы успели его…
— По памяти, — опережая вопрос, ответила Лия. — Я всегда рисую по памяти.
— Почему?
— Для меня важен не образ, а тот след, который он оставил в моей памяти — рисунок, а не срисунок . Я переношу память на бумагу, вы понимаете?
— Понимаю. Я могу это взять?
Лия замялась. Я не стал ее мучить.
— Ладно, пересниму. Все равно потом множить и рассылать по больницам и моргам.
— Не надо так шутить, — произнесла она столь жалостливо, что я поспешил уточнить:
— Вдруг он там работает.
Я переснял портрет камерой комлога. За одно уж заснял Лию и обстановку в комнате.
— Зачем вам это? — поинтересовалась она.
Я постеснялся говорить, что иногда потом приходится разыскивать клиента.
— Вместо шоколадки… И последнее, уважаемая Лия, это гвоздь. Я хочу быть уверен, что под гвоздем мы понимаем одно и тоже. Термитниками, я слышал, на Земле называют такие кучки из глины, где живут, как их… изоптеры…
— Сами вы изоптера, — рассмеялась она, — сейчас, секундочку…
Она разворошила одну из коробок. Под альбомами, которые она сначала хотела дать мне подержать, но потом, передумав, отложила в стороне от меня на диване, лежал бумажный сверток. Она долго его разворачивала, и я подумал, что сейчас выяснится, что гвоздь украден. Но он был на месте — двухсотмиллиметровый, с насечкой на шляпке и грубо ограненным острием.
— Вот вам, — сказала она. — Снимите его на видео.
— Нет уж. Эту штуковину я должен показать коллегам, иначе они мне не поверят.
Они расставались с большой неохотой: сперва она все не решалась выпустить его из рук, потом уже сам гвоздь зацепился заусенцем за ее мизинец.
— Поцарапались?
— Ерунда, — она облизала мизинец. — Вы его вернете?
— Если мы найдем ЧГ и если при нем будет гвоздь, можно, я этот оставлю на память?
— Но только в этом случае, — согласилась она с моим условием.
Уходя, я посоветовал ей обзавестись комлогом или хотя бы БК — браслетом-коммуникатором.


3

Для старого педанта Хью Ларсона не существует несерьезных заданий. Вообще-то эксперту нет и пятидесяти, однако стаж педанта идет у него с детского сада, поэтому это прозвище вполне оправдано. Дело Человека с Гвоздем показалось Ларсону подходящим для иллюстрации научного метода ведения расследований.
— Берясь за решение подобной задачи, — сказал он, — надо прежде выяснить, является ли она в принципе разрешимой.
— Что ты имеешь в виду под разрешимостью применительно к Человеку с Гвоздем? — поинтересовалась Яна, специалист по информационным технологиям и ровесница Лии.
— Я имею в виду, существуют ли вообще люди с гвоздями.
Попросив нас подождать, Яна выскользнула из лаборатории. Минуту спустя она вернулась, сжимая в руке здоровенный гвоздь.
— Вот, я — Человек с Гвоздем! — выпалила она.
— Мы ищем мужчину, — напомнил Ларсон.
С надутыми губами Яна подошла к Ларсону и сунула гвоздь в верхний карман его лабораторного халата.
— Вот тебе, мужчина с гвоздем.
Эксперт и бровью не повел.
— Хорошо, пусть и несколько искусственно, мы показали, что, по крайней мере, один Человек с Гвоздем в природе существует. Следующий вопрос: не являются ли все мужчины на свете Человеками с Гвоздями?
— Контрпример у тебя перед носом, — и Яна покосилась на меня.
— В субботу я был контпримером к тому, что неандертальцы давно выродились. Надоело мне это. Кроме того, у меня есть гвоздь.
Я подкрепил это утверждение материальным доказательством, позаимствованным у Лии.
— Что ж ты молчал, — возмутилась Яна. — Я целый час уговаривала оружейника выточить гвоздь из стрелы к арбалету.
— Откуда у них арбалеты? — удивился Ларсон.
Я собрался снова позанудствовать насчет экономии на боеприпасах, но Яна быстро объяснила:
— Для спортивной охоты, но не на Фаоне, а на Оркусе. Там разрешают охотиться с холодным оружием.
— Понятно, — кивнул Ларсон. — Итак, мы близки к тому, чтобы считать, что все люди являются в определенном смысле людьми с гвоздями…
— Ты Шефа забыл, — напомнила Яна. — Шефа мы не спрашивали.
— Спроси ты.
Яна сняла трубку интеркома. Выслушав Шефа, передала мне ответ:
— Если бы у Шефа был гвоздь, то он бы уже давно торчал из твоей головы. Свой ты не из нее вытащил?
— Нет, взял у Лии.
— Слава богу!
— Таким образом, — резюмировал Ларсон, — задача поиска ЧГ в принципе разрешима, но усложнена тем, что не всякий ЧГ нам подходит. Следующим шагом в ее решении будет…
Каким будет следующий шаг, мы так и не узнали, потому что Шеф позвонил по интеркому и спросил, не сходим ли мы с ума от безделья.
Я доложил ему все, что узнал от Лии, и предложил:
— Поручите задание Ларсону. Он уже на полпути к разгадке.
— Ты по этому номеру звонил? — Шеф пропустил мое предложение мимо ушей.
— Так мы за него беремся?
— Один звонок нас не разорит.
К счастью, это пока так. Я набрал номер на комлоге и включил громкую связь. После четырех гудков произошло соединение. Мужской голос произнес:
«Господа, вы позвонили по номеру… (номером я не ошибся). Пожалуйста, оставьте сообщение и координаты. Вам перезвонят. Спасибо».
Ничего ему не оставив, я отключил связь.
— Лия права, голос не из приятных.
— Обычный голос, — возразил Шеф. — Даже слишком обычный. Давай еще раз и с моего компьютера. И не забудь включить запись. Наш микрофон отключи.
Все это Шеф мог проделать и сам, но к чему утруждаться, когда я рядом.
Автоответчик не был снабжен интеллектом, он все повторил слово в слово. У одного моего знакомого автоответчик умничает следующим образом. Если позвонить ему и, не оставив сообщения, спустя минуту позвонить снова, автоответчик скажет: «Это снова вы? Говорите, не стесняйтесь, я вас внимательно слушаю». Номер, с которого мы сейчас звонили, определить было нельзя. С другой стороны, наш сетевой сканер также был вынужден развести руками, поскольку не сумел засечь координаты абонента.
Шеф пару раз повторил записанное сообщение, затем нажал интерком:
— Хью, возьми эту запись и погоняй по нашему голосовому архиву. Не нравится мне она. А ты, — сказал он мне, — попробуй определить владельца.
— Номер, судя по всему, мобильный. Предоставлен компанией «Фаон-Информканал», но они, как правило, сами не знают, кому раздают свои номера. Особенно, если оплата идет наличными. Предлагаю подключить коллег из Отдела Информационной Безопасности. У них есть выходы на «Информканал». Боюсь, правда, что оплачиваемые. Впрочем, вряд ли высокооплачиваемые.
— Эх, — вздохнул Шеф, — сколько возни из-за какого-то номера.
— Отступать поздно, шеф. Человеку надо помочь. Но вы готовьтесь к испытаниям, чтобы потом не спрашивать…
— Уймись! — Шеф как-то странно дернул рукой, и из его рукава выскользнул кусок медной проволоки длиной тридцать восемь сантиметров. Вот куда он ее прячет! Поймав проволоку, он согнул ее углом и, удерживая за концы, стал постукивать углом себе по носу. То был его обычный способ размышлять над вопросом типа «или-или».
— Ладно, — сказал он наконец, — позвони в ОИБ. Пусть обдумают, чтo они могут сделать малой… малыми расходами.
— А отчет по делу Рушенбаума?
— Заканчивай с ним. К тому времени как закончишь, Ларсон нам что-нибудь скажет по поводу голоса на автоответчике.
А я-то надеялся, что Шеф позволит скинуть отчет на Яну. Расстроенный, я потопал к себе в кабинет. Сварил кофе, позвонил в ОИБ и занялся отчетом.
«Уважаемый господин Рушенбаум…». Нет, не так. «Глубокоуважаемый господин…». Хм. «Руш, старина, ваш бухгалтер оказался…»
Отменной канальей оказался бухгалтер господина Рушенбаума. Кроме того, дело было мелким, как тарелка. Не нашего уровня.
К обеду я надиктовал всего четыре страницы, но их еще надо было править. Чтобы оправдать выставленный г-ну Рушенбауму счет, требовалось написать хотя бы страниц десять. Становилось скучно, и урчало в животе. Я свернул отчет и прикинул в уме, чтo возьму на обед. Буфет у нас на первом этаже — так себе заведение. Когда я уже поднимался с кресла, загудел комлог. На линии был старший инспектор Виттенгер. Его красная физиономия с квадратной челюстью не помещалась в экране.
— Инспектор, отодвиньтесь от камеры, — попросил я.
— Ильинский, — сказал он устало и, звучно лязгнув широкой пастью, зевнул, — жду тебя через полчаса. Я у себя в департаменте. Уловил?
Мы не разговаривали что-то около трех месяцев. Между тем, сейчас он обращался ко мне так, будто мы только вчера расстались возле какого-нибудь неопознанного трупа. Никакой вины я за собой не чувствовал: в последнее время я был законопослушен, как полицейский свисток, и даже коллеги это заметили.
— Не-а, — всего-то и смог я сказать.
— Это хорошо, — кивнул он. — Значит, будет тебе сюрприз. Приезжай. Можно пока без вещей. В случае чего, Яна потом подвезет.
Хохотнув, он отключился. В кабинет заглянула Яна.
— Идешь? — спросила она.
— Теперь тем более.
— Неужели закончил с отчетом?
— Нет. Скорее всего, заканчивать с Рушенбаумом придется тебе.
— Это еще почему?!
— Внизу объясню. Где Ларсон?
— В лаборатории. Просил принести ему пару сэндвичей… Ой!
— Что?
— Забыла, с чем. Погоди…
Они улизнула в лабораторию. Догнала меня у лифта. Мы спустились на первый этаж и прошли в буфет.
— Ну и аппетит у тебя сегодня! — Яна, взявшая только сок, йогурт и сыр со свежими овощами, оглядывала мой лоток, в котором были заполнены все ячейки.
— Виттенгер вызвал. На чем мы могли засветиться?
Яна молча переложила свой сыр ко мне в лоток. Прилипшая к сыру помидорина, подобно нелегальному эмигранту, была водворена на старый адрес.
— Попрошу Шефа отложить пару сотен для залога, — сказала она затем.
— То есть думаешь, что по мелочи…
— Нет, но больше он не даст.
— Спасибо. За сыр, я имею в виду.
Мы стали перебирать возможные варианты. За десертом Яна спохватилась:
— Тебе лучше поспешить. Что не доел, я соберу и принесу тебе в камеру.
— Яна, ты мой единственный друг в этой конторе. Но все же я доем обед. Подождет инспектор, никуда не денется.
— Денется, — возразила она. — Вышлет группу с ордером на обыск. Под предлогом твоего ареста перероет всю Редакцию. Шефу это не понравится. У него в столе контрабандные лекарства.
— От чего?
— От тебя. Успокоительное. Сердцем чую, оно ему сегодня понадобится. Давай, езжай, а я сообщу Шефу, где ты.
В словах Яны присутствовал смысл. Завещав ей за это десерт, я вылетел из Редакции с легкостью сквозняка.

На парковку у корпуса полицейского управления меня не пустили. Велели парковаться «где хочешь» и для примера указали на стоянку флаеров, изъятых за управление в нетрезвом виде. Я сделал круг над муниципальным комплексом, возведенным на вершине холма. Чиновники из окон своих кабинетов могли обозревать вверенную им территорию — сорокамиллионный Фаон-Полис, единственный город на пятидесятимиллионном Фаоне. Склон, обращенный к центру города, заканчивался обрывом к реке, которая теперь замерзла — как и озеро, куда она обычно текла. Из кабинета Виттенгера хорошо просматривался мой термитник и пара его соседних копий. В просвете между домами поблескивал озерный лед. Из следственного изолятора и кабинета начальника отдела убийств не видно ничего, кроме серых скал и черных кактусов, свернувшихся на зиму в тугие колючие спирали. Больше я ни в каких кабинетах не бывал. Шеф как-то раз навестил губернатора, но его канцелярия находится в другом месте.
Свободный пятачок нашелся ниже по склону, у подъезда управления городскими транспортными коммуникациями. Я вышел и осмотрелся. Морозный воздух был прозрачен, как вакуум на Сапфо, безвоздушной спутнице Фаона. Вверх по направлению к полицейскому управлению вела бетонная лестница, которую проектировал какой-то шутник: все ее сто пятьдесят три ступеньки были такой ширины, что когда идешь по ней — не важно в какую сторону — каждая ступенька попадает под одну и ту же ногу. Поднимаясь по ней, я менял ногу через каждые десять ступенек. Идиотское занятие.
У проходной меня остановили и велели обождать. Не знаю, что Виттенгер имел в виду, назначая мне в провожатые женщину-полицейского. Лицо и плечи у нее были от боксера-средневеса, вид в профиль внушал уважение и одновременно наводил на мысль, что Создатель, сидя за раскройкой этого тела, думал об отпуске в горах.
— Пойдем со мной, — сказал я и попятился к выходу. — Поможешь дотащить флаер. Батареи сели, будь они неладны. За мной ужин. И не бойся, Виттенгеру мы ничего не скажем.
Ее груди удивленно поползли вверх.
Нет, это ее легкие вбирали воздух. В тесной проходной мне и дежурному сержанту грозила смерть от удушья. Спасаясь, я потянул за ручку входной двери. В этот момент она в три приема гаркнула:
— Ильинский! Стоять! Ни с места!
Сержант с перепугу хлопнулся мордой о стойку, потом вытащил-таки бластер и стал ловить меня на мушку. Я предпочел сдаться без боя. Меня обыскали и повели «туда, где тебя давно ждут».
Кажется, у них шел ремонт. Провожатая всё норовила толкнуть меня плечом в тот момент, когда я проходил мимо какого-нибудь ведра с краской. В холле, предшествующему кабинету и. о. начальника Департамента Тяжких Преступлений, сидело с десяток офицеров. Каждый из них попытался по-своему сострить, и в общем гуле я не разобрал ни одной достойной шутки.
Виттнегер злобно смерил меня взглядом.
— А я уж собирался отправлять за тобой людей, — сказал он, указывая на железный табурет, установленный напротив стола, за которым он сидел.
— Сколько? — Умышленно я дал повод сострить и ему. Это мой личный способ успокаивать инспектора. Вот Шеф, например, давит его интеллектом.
— С тебя довольно будет Фердинанда. Или ты надеялся, что я вышлю группу захвата?
Значит, Яна ошиблась. Обыск в Редакции не предусматривался. Робот Фердинанд убирает камеры в следственном изоляторе. Я не стал указывать на двойное противоречие со словом «людей».
— У него и так забот по горло. Не то, что у ваших дуболомов.
— Скоро ты прибавишь ему работы.
— С какой стати?
— Взлом, вторжение и незаконное прослушивание. Статья, сам знаешь, какая…
Я открыл рот, чтобы все-таки уточнить статью.
— Закрой рот и слушай, — прогрохотал инспектор. (Мне ничего не оставалось, как зевнуть). — Не знаю, заметил ли ты, что я редко вмешиваюсь в ваши дела. Черт его знает, в чем тут дело, но граждане, на чьи права вы покушаетесь, не обращаются с жалобами в полицию. Поэтому мы делаем вид, что ничего не замечаем. До первого раза, Ильинский, только до первого раза. А вы от раза к разу работаете все грубее и грубее. И вот, настало время отвечать. Достукались.
Инспектор перевел дух.
— У вас что, начался месячник борьбы за гражданские права? — спросил я, вспоминая, не грядут ли губернаторские выборы.
— Нет. Всего лишь заявление от добропорядочных граждан, защищать коих входит в мои обязанности. Ведь банкиров и прочих толстосумов у нас обслуживает фирма «Шеф и компания».
Ага, думаю, встречал тут недавно одну банкиршу с гвоздем.
— Вашу деятельность, — продолжал он, — пора взять под контроль. Сам-то понимаешь, что попался?
Я ничего не понимал. Допускаю, что мы куда-то не туда залезли. Не туда — с точки зрения закона. Но даже взлом сверхсекретной базы данных или, к примеру, закрытого канала связи не смогли бы заинтересовать Департамент Тяжких Преступлений. Инспектор Виттенгер — уж не знаю, искренне или нет — считает, что подобные преступления столь же виртуальны, как и сами объекты преступления. «Не замечаю, потому что не понимаю», или, как ту же самую мысль выразил один наш клиент-языковед, «все незнакомые слова считаю артиклями». Я решился уточнить:
— Да что мы хоть взломали-то?
— Замок на двери в частную квартиру. И не говори, что ты давно с этим завязал. Все равно не поверю.
Теперь я понимал, что это какой-то бред. Последний раз я вламывался в чужие дома еще летом. С тех пор — ни-ни. Значит, поработали коллеги из службы внешнего наблюдения. Но они работают чисто, это во-первых. Во-вторых, почему подозрение пало на меня? Потому что Виттенгер по мне соскучился? Иначе не объяснишь. Квартирными кражами он не занимается — это тоже факт.
— Инспектор, я понятия не имею, о чем вы говорите, — сказал я твердо, — вы уверены, что ничего не перепутали?
Виттенгер зарычал и стал разминать кулаки. Я махнул рукой и сказал:
— Тащите детектор лжи. Разберемся по-быстрому, и я пойду. Дел, знаете ли, невпроворот.
Такого предложения он от меня не ожидал. Выпучил глаза и приостановил физзарядку. Потом прорычал в интерком:
— Ньютроп, живо неси ОДЛ. Надо успеть, пока клиент еще теплый.
Капитан Ньютроп сказал «есть, господин полковник!».
— Ты уверен? — спросил он у меня. — Ведь потом ни один адвокат тебя не отмажет.
— Повторяю, инспектор, я не имею ни малейшего представления, к кому, куда и зачем мы влезли. Мои честные глаза в вашем полном распоряжении.
Ньютроп приволок оптический детектор лжи. Это такой небольшой ящик с лампочкой и линзой на выдвижной штанге. Сослепу его легко спутать с офтальмоскопом.
— А вы умеете им пользоваться? — спросил я.
— Умею, — буркнул Ньютроп. — Смотри сюда и не моргай.
— Станешь моргать, закапаем атропин, — пригрозил Виттенгер.
— Если пройду тест, примите его вовнутрь.
Виттенгер рывком встал из-за стола. Стол, каким бы железным он ни был, сдвинулся с места. Я заметил множество царапин на линолеуме возле ножек. Ему бы поберечь казенное имущество. О том, что инспектор двигает столы одним взглядом, всем и так известно.
Он обошел меня сзади и стал прохаживаться туда-сюда. Ступнями я чувствовал, как от его тяжелого шага прогибается пол. Но мою волю ему не согнуть. Это преимущество честного детектива перед просто частным.
— Валяйте, — дал я отмашку. — Я готов.
— Итак, — говорил он, не замедляя шаг, — ты утверждаешь, что о ни о каком незаконном проникновении на… я буду выражаться точными юридическими терминами, — пояснил он между прочим, — чтобы потом не было разночтений… Так вот, ты утверждаешь, что никогда не покушался на незаконное проникновение в пределы чужой частной собственности…
— Вранье, — сказал я. — Не говорил я ничего такого. Разумеется, покушался.
— Он не врет, — сообщил инспектору Ньютроп. Он следил за графиком на экране ОДЛ. Волнистая линия никак не решалась упереться в метку «чистая правда». Наверное, она впервые находилась от нее так близко.
— Уточняю, речь идет о незаконном вторжении, состоявшемся десятого декабря этого года.
— Не вторгался, — сказал я.
— Вроде нет, — пробормотал Ньютроп и еще внимательней уставился в экран. Он ждал, что линии на экране теперь сложатся в вечные истины, которых стоит ожидать от человека, не солгавшего в малом.
— Значит, не ты лично, — в свою пользу истолковал Виттенгер. — И, стало быть, потерпевшего от вашего произвола господина Моцарта ты так же не знаешь и ничего о нем не слышал…
Я уже понял, что произойдет дальше.
— Попался! — буквально взвыл Ньютроп. — Он его знает! Смотрите, господин полковник, характернейшее изменение внутризрачковой электрической модуляции. Прибор не обманешь. Он его знает, это я точно вам говорю!
Довольный, он обернулся к начальнику. Я выдернул шнур ОДЛ из розетки. Лампочка и экран погасли. Ньютроп возмутился:
— Надо было сначала снять задание.
— Свободен, — сказал ему Виттенгер. Ньютроп нехотя сгреб прибор и свалил. Пока он сматывал провода, мы с инспектором испепеляли друг друга взглядами. Потомки разберутся, отчего не сработала противопожарная сигнализация.
— Итак, — сказал он, — кое-какую мелочь мы выяснили. Моцарта ты знаешь. Ваши люди побывали у него, обыскали квартиру и установили подслушивающую аппаратуру. Наводящий вопрос: зачем?
Эта комедия нуждалась в антракте либо суфлере. Я попросил не болтаться у меня за спиной. Инспектор придавил кресло и пододвинул к себе стол, ибо с кресла хватало ежедневного многочасового испытания в тысячу двести ньютонов-виттенгеров.
— У вас кофе подают? — спросил я.
Просьба была истолкована как признание вины. Поэтому кофе я получил незамедлительно. Он был из автомата и пахнул серой краской, которой выкрасили холл перед кабинетом. Как раз тот случай, когда запах имеет цвет. Инспектор позволил мне сделать два глотка и от души поморщиться.
— Отвечай, а то вырублю свет, — сказал он.
— Какой свет? — Кроме неоплаченных счетов за электричество в моей голове пронеслось много всего другого.
— Который в конце тоннеля.
Такой вариант моя голова упустила, за что тут же получила выговор. Ему же не сиделось на месте. Пока я обдумывал эту замысловатую угрозу, он выбрался из-за стола, взял стул у стены, повернул его спинкой ко мне и уселся верхом. Шестиногий кентавр родился с ярко выраженной дистрофией четырех совсем задних конечностей. Инспектор сложил локти на спинке и попытался пристроить сверху голову, но гранитный подбородок не дотянулся до локтей, ибо спинка была слишком низка. После двух попыток его голова ушла снова на место, но все еще продолжала покачиваться. Эти нелепые эволюции, во-первых, напомнили мне какую-то птицу из «Национальной географии», во-вторых, надоумили перейти в наступление:
— Какое вам дело до квартирных краж? Добились от губернатора очередного расширения своих полномочий?
— Плевал я на кражи. Профилактика преступлений это называется. А где ты, там и труп, — он покряхтел, — потом появляется.
Я окинул взглядом кабинет. После ремонта он походил на перелицованный полицейский мундир.
— Смотри-смотри, — покивал он, — здесь найдут последний в твоей жизни труп. Твой.
— Так давайте уточним, где я был, и пойдем искать тело. Что так-то сидеть. Время-то идет.
— Неужели забыл? Ну и память у тебя!
Виттенгер подошел к компьютеру и развернул экран так, чтобы мне стало видно. Об этом я мечтал все то время, что находился в кабинете. Поскольку портрет губернатора под стеклом еще не был водружен на стену позади инспекторского кресла, я не мог разглядеть, что показывает экран.
Экран показывал меня и обшарпанную дверь с номером 98. Такой же номер был на двери в квартиру, где вместо Лии Вельяминовой оказался мужик с зубной щеткой и дама с полотенцем.
Инспектор сменил кадр. На нем я разговаривал с тем мужиком. По одному кадру трудно разобрать, что я в тот момент говорил.
— Это и есть ваш Моцарт? — спросил я.
— Так дело не пойдет, — сказал он.
— Я ошибся дверью. Вы же записали разговор.
— Ты ошибся со временем, а не с дверью. Господин Моцарт уходит на работу в семь утра, но сегодня он перенес дневную смену на ночную, потому что его супруга вернулась из командировки вчера вечером, хотя обещала вернуться сегодня днем.
— Да, — согласился я, — это повод, чтобы поменять смену.
— Они собирались вместе посмотреть новую квартиру.
— Давно пора.
— Значит, ты был у них? — Виттенгер поймал меня на неосторожном слове.
— Инспектор, предлагаю открыть карты. Вы, как гостеприимный хозяин, сделаете это первым. Насколько я понял, Моцарт пожаловался в полицию на то, что в его квартиру кто-то вломился. Он нашел подслушивающую аппаратуру, что с одной стороны делает ему честь, с другой — начисто опровергает наше участие. Мы не дилетанты. Нашу аппаратуру так быстро не находят, — и я снова оглядел кабинет.
Инспектор на это не отреагировал. У него, как и у меня, железная выдержка.
— Продолжай, — сказал он. — У тебя хорошо получается.
— Прокрутите запись. После Моцарта я отправился в квартиру в конце коридора. Пробыл там минут сорок. Что я там делал, вас не касается. Но мне нужна была именно та квартира, а не эта.
— Та, эта… Там вы оборудовали наблюдательный пункт, это очевидно.
Однако запись он не промотал.
— Вот, — сказал я. — Вот вам пример дилетантизма. Вы установили камеру только перед дверью. Куда я пошел, вы не знаете. А то, что мне знакомо имя Моцарт, так пусть это вас не смущает. На Фаоне его знает последний вапролок. Могу и вас просветить…
— Не трещи. Не ты один тут такой умный. Я проверял, как работает ОДЛ. К кому ты ходил?
— Частное расследование, инспектор. Подробности — у Шефа. Поговорите с ним. Если он в настроении, то считайте, что сегодня ваш день…
— Подожди за дверью.
Уйти совсем мне не дали. На выходе из холла стояла пышногрудая полисменша и почесывала под мышкой. Обнаружив свободный стул и уже собираясь на него сесть, я услышал дежурное «Окрашено!». Сел, потому что они здесь так шутят. Спустя десять минут в дверях нарисовался Виттенгер. Он приказал проваливать. Полисменша перестала чесаться и проводила меня до выхода. Часы показывали три с четвертью. Я полетел в Отдел.

Первым делом Шеф прочистил мне мозги за то, что я отправился к Виттенгеру, не посоветовавшись с ним.
— Вы были на совещании, а у меня не было времени.
В ожидании поддержки я посмотрел на Яну. Она кивнула.
— На обед у тебя времени хватило.
— Нет, — заступилась Яна, — он не доел десерт. Остатки в холодильнике, — сказала она мне.
— Что Виттенгер? — спросил я.
— Слушает Моцарта, — ответил Шеф.
— В смысле?
— В прямом.
Я все равно не понял. Но стою, молчу. Наконец, он отдает распоряжение:
— Ты (то есть я) заканчивай с отчетом для Рушенбаума. Ты, Яна, разузнай все о Моцарте. Будет время, помоги Ларсону с голосовым архивом. До утра от ОИБ известий все равно не будет.
— У нас еще есть портрет Человека с Гвоздем, — напомнила Яна.
У Шефа окончательно испортилось настроение. Он вспомнил, что нам мало найти владельца номера. Нам предстоит еще найти ЧГ.
— Прогони по базе, — сказал он без тени энтузиазма.
— Меняю на отчет, — шепнул я ей.
Обмен не состоялся. Вечером, часов в девять, я заглянул к Яне в кабинет. Из-за тесноты зайти туда невозможно. «Заглянуть» — самое подходящее слово.
Яна вглядывалась в портрет ЧГ.
— Кого-то он мне напоминает, — сказала она. — Что-то классическое.
— Давно бы спросила. Фаюмский портрет, известная вещь. Странно, что ты не догадалась.
Она снисходительно усмехнулась, но то было единственным, до чего она снизошла. Тогда я спросил о Моцарте. В ответ Яна посоветовала не проспать утренний доклад. Там она все расскажет. Перед уходом из Отдела я зашел в лабораторию к Ларсону узнать насчет голосов. И ни сколько не удивился, получив совет, слово в слово повторявший Янин.


4

Когда-то я делил этот кабинет вместе с Берхом. Потом я остался в нем один. Шеф решил, что для меня он слишком просторен и велел перенести сюда часть аппаратуры из Яниной коморки. Яна выиграла два квадратных метра, я потерял десять. Время, проведенное за первой рабочей чашкой кофе, я посвящаю разгадыванию этого явления. Сегодня мне пришлось нарушить традицию и подумать над новой загадкой. Ее уже нельзя было связать с нарушением пространственной метрики — если и произошло какое-то нарушение, то искать его нужно было в моей голове. С другой стороны, еще вчера она работала, как часы в Фаонской службе галактического времени. Почему же теперь по потолку моего кабинета шагают разноцветные сапиенсы? Мало того, сапиенсы размахивали плакатами с оскорбительными для меня лозунгами. «Федтр, mon amor, айда к нам на забор!». Почему «на забор», когда они на потолке?
В надежде, что это все-таки не галлюцинация, я бросился на поиски проекционной аппаратуры. В кабинете ее не было. Можно ли за ночь превратить потолок в экран? Вопрос технический и за ответом следует обратиться к Ларсону, тем более что и ошибка с французской рифмой и скрупулезно проставленное ударение явно указывали на его авторство.
Ларсон быстро сдался.
— Телепикт, — сказал он, — жидкость наподобие лака, последнее достижение нано-красочной промышленности. Обработанная телепиктом поверхность становится экраном. Изображение можно передавать с любого расстояния, оно ограничено лишь мощностью передатчика. Для ретрансляции сигнала подойдет стандартная ретрансляционная сеть, но, как мне кажется, пострадает качество изображения.
— А как обрабатывать? — спросил я. — Три раза крыть, сутки сохнуть?
— Намного проще. Смотри.
Эксперт взял со стеллажа неприметный баллончик с распылителем и побрызгал из него на стену. Через несколько секунд по стене запрыгали сапиенсы. Я поинтересовался:
— От них можно как-нибудь избавиться?
— В два счета. — И он провел по стене рукой. Головы сапиенсовов побледнели, зато на его ладони появились какие-то размытые, цветные пятна. — Смывается пятипроцентным спиртовым раствором, — пояснил он, — или даже обычным мылом.
— И что, распылять можно на любой поверхности?
— Желательно, чтобы она была гладкой. На шершавой поверхности картинка будет размытой. Впрочем, если картинка статична, то подойдет и шкура вапролока.
— Вапролоки будут против. Слушай, а звук…
— Нет, — улыбнулся он, — до этого наука пока еще не дошла.
— Ладно, скажешь роботу-уборщику, чтобы вымыл мне потолок.
— Не уверен, входит ли мытье потолков в его обязанности.
— И чьи это проблемы?
Озадачив Ларсона, я пошел проверять, не обвалился ли потолок от сапиенских похождений.

На утреннем докладе Яна выступала первой.
— Моцарт, Вольфганг Амадей, композитор, родился в тысяча семьсот пятьдесят шестом году христианского летоисчисления в городе Зальцбург, Австрия, Земля… — она подняла глаза на Шефа, так как предполагала, что он остановит ее уже на дате.
С угрюмым видом Шеф скручивал из проволоки наручники. Наручники, изготовленные из куска медной проволоки длиною тридцать восемь сантиметров, налезут только на Янины хрупкие запястья. Смекнув это, она продолжила:
— …в общем, вам это известно. Далее, Моцарт, Сигизмунд. Пятьдесят шесть лет. Старший оператор цеха вторичной переработки. Мусорщик, короче говоря. Проживает по адресу: Центральный округ, квартал Р-тринадцать, дом пять, квартира девяносто восемь. Дом планируется под реконструкцию либо снос. Женат. Живет с супругой, Рогнедой Моцарт. Ей пятьдесят один, работает в торговой компании, развозит продукты по промышленным поселкам. Десятого декабря во время борьбы с тараканами Моцарт обнаружил в вентиляционном окне подслушивающий и подсматривающий жучок. Сначала он принял его за мутировавшего таракана и отнес в эпидемиологическую лабораторию для исследования. Там выяснилось, что неизвестное насекомое является продуктом развития шпионских технологий, но далеко не самым совершенным. Для установления его родословной Моцарт обратился в полицию. Дело Моцарта было принято к рассмотрению, но никаких результатов пока нет. Это все, что касается четы Моцартов.
Яна ждала, чтo Шеф скрутит из проволоки теперь, после такого исчерпывающего доклада.
— Неплохо для мусорщика, — сказал он. — На кой черт кому-то понадобилось за ним следить?
— Неизвестно. Ни Моцарту, ни полиции.
— Ладно. Есть только один вариант, при котором это может нас касаться. Но доказательств в его пользу у нас нет. Не думаю, что хотел бы их найти. Портрет ЧГ проверила?
— Да. Имеется отдаленное сходство с неким Феликсом Парависино, год рождения уточняю, но, Шеф, вы, конечно, извините… — она сделала паузу.
— Извинил. Продолжай.
— Не позднее тысяча шестисот девятого года, когда Эль-Греко писал его портрет. Кроме того, он был монахом.
Шеф перевел взгляд на меня.
— Твоя Вельяминова, она в своем уме?
— Она просто очень впечатлительная девушка. Образование таким во вред.
Все почему-то посмотрели на Яну.
— Да, Шеф, — сказала она, — я не уверена, но портрет Парависино мог находиться в той книге, которую Лия рассматривала, когда повстречала Человека с Гвоздем. Это надо уточнить у Лии. Собственно, из-за этого монаха я и начала с того, настоящего, Моцарта. Думала, мало ли…
— Мало думать, надо еще и работать. Из ОИБ есть новости? — спросил Шеф у меня.
По пути в Отдел я заскочил к коллегам со второго этажа. За ночь они кое-что раскопали.
— Мобильный номер был приобретен концерном «Роботроникс», на кого — неизвестно. Они взяли себе двести номеров, отличающихся от номера с камня последними тремя цифрами. Оптовый заказ. Трафик оплатили на год вперед. Наши уломали кое-кого сделать несколько звонков с одновременным пеленгом. Сигнал шел из квартала Б-4 Северо-восточного округа. Определить более точные координаты невозможно, там все экранирует, как в комнате смеха. Сегодня они готовы продолжить, но для этого требуются более серьезные санкции. Их человек в «Информканале» не хочет рисковать.
— «Роботроникс», — пробормотал Шеф задумчиво, — они, кажется, выпускают роботов?
— Да. Бытовых. На самом деле, это дочернее предприятие. Сборочный цех и небольшое конструкторское бюро. Головная контора находится на Земле. К слову, мы на них никогда не работали.
— А против? — полюбопытствовала Яна. Она у нас сравнительно недавно, поэтому могла быть не в курсе.
— И против не работали. Поэтому досье пусто.
— Начать собирать?
— Собери то, что есть в открытом доступе. — Шеф специально сделал ударение на слове «открытом», чтобы Яна, в трудовом порыве, не полезла вскрывать их текущий баланс. — Хью, что у тебя с голосами?
Минуту назад Ларсон перестал ерзать от нетерпения в кресле. Теперь он встал, почесал небритый подбородок и, наконец, выдал:
— Шеф, я отказываюсь от всего, что собирался вам доложить. Дайте мне еще три часа.
Шеф хмыкнул.
— Бери, если найдешь.
Ларсон прошествовал на выход и тихонько притворил за собой дверь.
— A la recherche du temps perdu, — грассируя где надо, пропела Яна.
— В каком смысле «пердю»? — спросил я.
— В поисках утраченного времени. Это я про Ларсона, но относится к нам ко всем. Это наш девиз, но для внутреннего употребления. Не для клиентов.
— Вот именно, — сказал Шеф, — хорошо бы форсировать…
И он раздал задания на сегодня.

Вдоль стены тянулся длинный узкий стол с экранами. Увидев меня, Лия сдернула очки и, прикрыв их ладонями, спрятала на груди. Она сидела перед одним из экранов. Античная статуя с крыльями поворачивалась то так, то сяк. Статуя была без головы. Я хотел спросить, куда девалась голова, но потом подумал, что, наверное, все так спрашивают. Поэтому, произнеся «привет», я несколько мгновений не знал, что сказать.
— Вы ко мне? — Лия, вероятно, забыла, что только что по ее просьбе меня пропустили в технический отдел Фаонской Планетарной Библиотеки. Я — репортер из «Сектора Фаониссимо» и должен ей в чем-то там помочь.
— Усеченка? — кивнул я на экран.
— Нет, — возразила она, хотя готов поклясться, что Лия слышала это слово впервые. — Библиотека планирует заказать две-три копии античных статуй для нового зала изобразительных искусств. Мне поручили выбрать кандидатов.
— Понятно. Уберите ее пока. Сейчас мы будем производить опознание. — Я подал ей кассету с кристаллозаписью. — Загрузите и откройте файл…
Я запнулся: Яна назвала файл «ботаничка». Пока Лия настраивала очки, я быстро усек «ботаничку» до «бот». Второй файл — «Дело о покушении на губернатора» — я стирал медленно, чтобы Лия успела