ЧГ она ему не назвала. Подумать только: ботаничка переиграла полковника! Есть идея достать протоколы допросов, и если Виттенгер снова станет нас донимать, мы пригрозим ему слить протоколы в прессу. Если не может найти убийцу, пускай хоть публику развлечет.
— Идея так себе, — остудил Яну Шеф, — как бы эта ботаничка нас с тобой не переиграла. О чем конкретно она тебя спрашивала?
— Если коротко, то ее интересовала связь между смертью Кремпа и убийством в мастерской. Спрашивала, не является ли искомой связью тот злополучный телефонный номер. Еще она спрашивала, как дела у Федра.
— Какие дела? — напрягся Шеф.
— Она не уточняла. Сказала, что давно его не слышала, куда он, мол, пропал.
— А ты?
Яна поджала губы.
— Шеф, весь разговор записан, давайте, вы его послушаете, иначе вы можете подумать, что я рассказала Вельяминовой, что Федр сидит у разбитого робота на Ло и караулит Гроссмана, чтобы тот не сбежал, пока мы решаем, как действовать дальше.
В любой реплике собеседника Шеф умеет ухватить главное.
— А ведь он действительно сбежит… Вызови Рогова. Я поручу ему присмотреть за Вельяминовой. Не нравится мне ее любопытство. По «Галактик-Трэвэлинг» есть новости?
— К сожалению, нет. Сотрудники, оформлявшие покупку роботов, не знают, куда отправили товар. В доступной с Фаона локальной сети «Галактик-Трэвэлинг» нет информации о покупке.
— Значит, опять придется работать ногами. Передай Ильинскому, чтобы он вылетал.
— Как что из чего?
Ответ Шефа от меня скрыли. Для моего же блага.


31

Я обмакнул перо в чернильницу, снял с кончика пера не свою волосинку и аккуратно вывел:

«Приход-расход роботов по состоянию на 20-е февраля с.г.:
Краб, робот с Фаона, убил Пола Мосса, по сей день хранится в полиции.
Роботы из патологоанатомической лаборатории медицинского факультета Фаонского Университета, 3 штуки, виновность не установлена, серьезно повреждены Роговым, переданы в распоряжение концерна «Роботроникс-Земля».
Ленивец, был вывезен в Браску (Земля), убил Кирилла Хинчина, лежит в подвале полицейского участка города Браска.
Роботы с Лагуны, 40 штук, из них виновных — 1 штука, кличка «Шестьдесят Третий», серьезно поврежден выстрелом в нейросимулятор, по приказу старшего диспетчера Монта разобран на запчасти.
Роботы с Ло, спутника Эрмы, 40 штук, виновен один, названный в честь владельца Фишем-младшим , передан для изучения д-ру Гроссману.
Роботы, купленные компанией «Галактик-Трэвэлинг», 15 штук, местопребывание не установлено.
Итого:
Найдено роботов — 85,
из них виновных — 4.16(6).
Предстоит найти — 15,
из них виновных — 0.83(3)».

Нецелые числа исходят от Ларсона. Объясняются они так. Во-первых, предполагается, что виновных роботов ровно пять. Далее, верно одно из двух: либо пятый робот-убийца находится среди пятнадцати роботов «Галактик-Трэвэлинг», либо среди трех роботов из патологоанатомички. Шансы 15 к 3 или, что то же самое, 0.83333… к 0.16666… . Меньшая дробь добавлена Ларсоном к числу найденных виновных роботов. Бульшая дробь равна вероятности того, что визит в «Галактик-Трэвэлинг» себя окупит. Шеф заметил, что в действительности, эта вероятность значительно ниже — ведь со времени покупки роботов прошло десять месяцев, и убийство уже могло совершиться. Ларсон из чувства противоречия возразил, что роботы-убийцы не торопятся убивать. Только два робота из найденных четырех покушались на убийства по «собственной» инициативе. Два других — Ленивец и Фиш-младший — были спровоцированы соответственно Другичем и Греттой. Поэтому, заключает Ларсон, пусть Ильинский не рассчитывает на скорое возвращение. «Пусть рассчитывает на удачу», — хотел он сказать на самом деле.
В большей степени, чем рассуждения Ларсона, Шефа успокоил Янин доклад, касавшийся подозрительных смертей среди сотрудников и клиентов «Галактик-Трэвэлинг». За последние десять месяцев у крупнейшего тур-оператора галактики произошло два несчастных случая. Во-первых, во время маневров в метеоритном поясе Веги погиб прогулочный корабль с двенадцатью туристами и двумя членами экипажа на борту. Роботов на корабле не было, вся аппаратура работала исправно. Корабль не успел проскочить метеоритный поток в силу обстоятельств, спрогнозировать которые не в состоянии ни люди, ни роботы.
Во-вторых, один из тренировочных выходов в космос закончился гибелью инструктора. Он кинулся спасать туриста, отцепившегося от станции. Чтобы догнать улетавшего в открытый космос клиента, инструктору пришлось отцепить свой страховочный фал. Догнав клиента, он толкнул его по направлению к станции, а сам, получив дополнительный импульс, попал под выхлоп приближавшегося к станции корабля. Имя героя-инструктора было во всех газетах. Очевидно, что роботы к этой смерти не имеют никакого отношения.
Среди случаев, которые нельзя признать несчастными, были кражи, драки, сексуальные домогательства, легкие отравления некачественными продуктами, но ни одного убийства или покушения на убийство. К такому же выводу пришел и Гроссман, получивший сводку по «Галактик-Трэвэлинг» по своим каналам.
Я сравнивал его список с Яниным, а он стоял в дверях с чемоданом в руке и призывал меня не трепать ему нервы.
— Не перекусить ли нам перед отъездом? — спросил я.
— Проклятье! — выдавил он и бросился вон из жилого сектора.
Я догнал его на лестнице. Кибернетик застрял одной ногой между стоек лестничных перил. Может, Гретта действительно тут покалечилась? Нештатное приземление Гроссман объяснил сквозняком, сбившим его с курса.

Иметь штаб-квартиру в открытом космосе считается у трансгалактических компаний особым шиком. «Галактик-Трэвэлинг» первым ввел эту моду. Размещение офиса в специально построенной станции «Сириус-Плаза» задумывалось, прежде всего, как очень дорогой рекламный ход. На личном примере нужно было убедить потенциальных клиентов в том, что компания способна обеспечить их всеми удобствами цивилизованной жизни, причем, в любой точке межзвездного пространства. После того как реклама сделала свое дело, и любители космических путешествий начали покупать билеты на дальние межпланетные круизы, руководство «Галактик-Трэвэлинг» без лишнего шума перебралось обратно на Землю. Если же какому-нибудь недоверчивому туристу взбредет в голову повидать начальство, то к его услугам всегда найдется кто-нибудь из «вице-президентов» — вежливых и внимательных господ, посменно выполняющих на «Сириус-Плаза» роль «начальства». На их вежливость мы-то и рассчитывали. Кроме того, мы рассчитывали на их осведомленность. К примеру, клерки из фаонского представительства «Галактик-Трэвэлинг» ничего не знали о покупке роботов. Гроссман по своим служебным каналам выяснил, что все пятнадцать роботов были полностью подготовлены и обучены для работы в гостиницах орбитального типа. Во время обучения никто из робототехников не пострадал, — видимо, оттого, что обучение сводилось к заполнению памяти роботов стандартными навыками. Тридцатого мая прошлого года роботов выгрузили на Терминале Фаона, а дальше ими занимались сотрудники «Галактик-Трэвэлинг».
За кофе с сэндвичами на Терминале Эрмы я заметил Гроссману:
— Кажется, вы хотите убедить меня в том, что пока мы находились на Ло, никто из ваших людей не наведался в офис «Галактик-Трэвэлинг» на Земле.
— Никто, — подтвердил Гроссман и с чистой совестью вцепился в копченую лососину, — если только не сам Чандлер, — добавил он после того, как обнаружил в рыбе кость.
— Он бы вам об этом сообщил?
— Не делайте вид, что не понимаете шуток. Разумеется, президент Чандлер ни в какой «Галактик-Трэвэлинг» не ходил. И никто другой не ходил. С нашей стороны все расследование веду я один.
— Из соображений секретности?
— Конечно.
— Вы не пытались улизнуть с Ло раньше меня и показали мне всю документацию по продаже роботов туристам.
— Но ведь мы партнеры, разве не так?
— У меня такое ощущение, что в вашей рыбе где-то осталась еще одна кость.
— Следите за своей… — Он недоговорил, потому что мой сэндвич был с сыром, зеленью и грибами.
Оплатив счет, мы пошли подтверждать транзит до Терминала Сириуса.

Комплекс «Сириус-Плаза» составлял с Терминалом Сириуса единое целое. Три линзы — тридцати, сорока и пятидесяти метров в диаметре, увенчанные прозрачной сферой «всестороннего обзора», стояли пирамидкой на осьминоге Терминала. Офис «Галактик-Трэвэлинг» занимал верхнюю, тридцатиметровую, линзу. В средней и нижней находились гостиница, два ресторана, два бара, мини-аквапарк с солярием и ботанический сад. Когда мы ступили на эскалатор, ведущий из Терминала в центральный холл «плазы», сходившему с эскалатора пассажиру набросили на шею ожерелье из метеоритов. Послышалась стрельба из бутылок с шампанским, под гром аплодисментов к потолку взвились разноцветные шары. Гроссман спрятался мне за спину и спросил, что там происходит.
Происходило, судя по всему, награждение миллионного клиента. Пенсионер с загорелым лицом принял ворох подарков, над его головой трясли уже пустую бутылку дешевого «Асти мартини». Супруга пенсионера помогала ему держать подарки и умоляла устроителей не открывать следующую бутылку, с которой уже сорвали золоченую фольгу, и борьба шла за проволоку, удерживавшую пробку.
— Придется подождать, пока все это не закончится, — сказал Гроссман, с презрением оглядывая толпу туристов, — начальство «Галактик Трэвэвлинг», наверное, все сейчас здесь. Могу представить себе их физиономии, когда бы им сказали, что один из тех роботов, что сейчас разносит шампанское, замыслил убийство. Удобный случай — подсыпал яд в бокал, и нет человека.
— Вы думаете, наш робот находится в «Сириус-Плаза»?
— Да нет, это я так, дал волю фантазии, — и Гроссман изобразил злодейскую улыбку. — Пойдемте в бар. Когда они навеселятся, поднимемся в офис.
Из шумного холла мы перешли в тихую смотровую галерею, опоясывавшую нижнюю секцию «Сириус-Плаза». Пройдя пару десятков метров, снова увидели людей: обращенный к Сириусу сектор галереи заполняли зеваки. Художники-космисты развернули здесь свои этюдники. Зарисовывая Сириус А, они сетовали на то, что Сириус В находится слишком близко к центральной звезде и потому невиден. С расстояния в тридцать миллиардов километров главное действующее лицо светилось в одну тысячную земного Солнца и в пятьсот раз ярче полной Луны. Гроссман звезду проигнорировал, двигая дальше в сторону вывески «Бар „У четырех звезд“» — имелись в виду сомнительные Сириусы С и D. Я сказал ему, чтобы он заказал для меня кофе покрепче, и остановился поглазеть в основном на публику. Под окном, доходившим до пола, высовывалась причальная ферма Терминала. Сириус А горел прямо над ней, и один из художников выразил опасение, что станция назло ему начнет совершать маневр, и ферма загородит звезду.
— Пиши быстрее, — посоветовали ему коллеги.
— Почему вы не встали сбоку? — спросила стоявшая рядом с ним дама. Она уже давно мечтала познакомиться с художником.
— Не видно, — буркнул тот и прищурился куда-то вдаль.
— Не видно что? — настаивала дама.
Я скосил взгляд на набросок и, не двигаясь с места, попытался угадать, что ему не было бы видно, если бы он встал в нескольких метрах сбоку от фермы. Немногословный художник дал на раздумья достаточно времени. Скорее всего, он не увидел бы человека в скафандре, который что-то монтировал между двух антенн на самом конце причальной фермы. На картине его изображала светлая четырехконечная клякса, — именно таким он и виделся из галереи. На картине была только одна такая клякса, в действительности же их было две. Я выудил из рюкзака бинокль и навел его на дальний конец фермы. Рядом с человеком находился робот — младший брат эрмского «полупаука», облаченный в защитный кожух, сшитый (так, во всяком случае, казалось издалека) из двух верхних половинок человеческого скафандра. Четыре одинаковые конечности выполняли четыре различных операции. Левая верхняя прижимала лапу антенны к ферме, — видимо, их надлежало соединить навсегда. В правой верхней робот держал набор инструментов. Левая нижняя конечность держалась за скобу на внешней оболочке шлюзового узла, а правая нижняя коленом фиксировала человека, чтобы тот, двумя руками орудуя ключом, не крутился вместо болта.
— Дайте мне, — грубовато попросил художник и протянул руку за биноклем.
— Это по правилам? — спросил я, отдавая ему прибор.
— Как сказать, — ухмыльнулся он.
В бинокль он смотрел не дольше секунды, — все-таки, использовать оптику было не по правилам.
— У вас там «alarm» почему-то мигает, — рывком вернув мне бинокль, проговорил он как бы между прочим.
«Alarm» мигал, потому что я не отключил распознавание. Перед отлетом с Фаона я натаскал бинокль на роботов. С расстояния в километр бинокль узнает робота по одной клешне и сообщает мне об этом тревожным сигналом.
— Сломался, — сказал я.
Кажется, такой ответ удовлетворил его полностью. По-прежнему невозмутимый, он принялся подправлять что-то в изображавшей астронавта кляксе. Или это был робот? Я взялся уточнить:
— У вас на картине робот или человек?
— Какой робот? — удивился он. — А, тот, что ли… — Он сделал шаг ко мне и покосился на картину. — Неужели можно спутать?
— Стало быть, человек, — вслух заключил я.
— Угу, — кивнул он, — царь природы.
— Что мешает пририсовать к царю робота?
— А вам это надо?
— Робот нарушит целостность картины! — внесла ясность его поклонница. — Единение космоса и человека!
— Вот, — поднял кисть художник, — слышали? Наследуется ли царство природы по женской линии, вот в чем вопрос.
Оставив этот вопрос без ответа, я направился в бар, где меня ждал Гроссман. Разговор с художником лишний раз доказал, что роботов не принято замечать. Заметил ли кто-нибудь робота, когда погиб инструктор по выходам в космос?
— Ваш кофе остыл, — сказал Гроссман и склонил голову, вглядываясь в галерею через застекленную стену: не привел ли я кого-нибудь?
Я двумя глотками осушил чашку. Гроссман помешивал ложечкой кофейную гущу. Он передумал заказывать спиртное в последнюю минуту.
— Мне нужно показать вам одну вещь, — произнес я, сползая с высокого табурета, — она касается живописи космистов.
— С чего вы взяли, что я в ней разбираюсь?
— Вы разбираетесь в натурщиках, а этого мне достаточно. У нас есть время побродить по галерее?
— Какие еще натурщики?! — Гроссман снова склонил голову и снова не увидел ничего подозрительного. — Вы, собственно, о чем?
— Пойдемте, я вам все покажу.
Я отконвоировал кибернетика до сектора с художниками. Пока я отсутствовал, мое место заняла дама. Предмет ее интереса изобразил на картине размытое по вертикали, бежеватое облако, замутившее слегка портрет Сириус А. Дама увидела в этом глубокую аллегорию, но так и не добралась до ее дна. Мы застали ее в мучительных раздумьях.
— Это ваше отражение в стекле галереи, — предложил я ей разгадку таинственного облака.
— Вы, правда, нарисовали меня? — в восторге обратилась она к автору аллегории.
— Нет, — сказал он и, обернувшись, посмотрел на меня, — это то, что осталось от вас, после того как вы ушли.
Дама разочарованно протянула «нууу» и отошла в сторону, освободив место для наблюдения за роботом.
— Так кто здесь натурщик? — осведомился Гроссман.
Я сунул ему бинокль и указал азимут.
— Alarm, — коротко констатировал он.
— Сломан, — не поворачивая головы, столь же коротко объяснил художник.
Гроссман оторвал взгляд от причальной фермы.
— Кто сломан?
— Никто. Слом, как состояние души и приборов. Всеобщее состояние. Декогерентность слабых мира сего.
— Рассмотрели робота? — спросил я и, получив утвердительный ответ, оттащил Гроссмана подальше от комментариев космописца. Партнер явно стремился опередить события:
— Это не тот робот. Те роботы предназначены для обслуживания орбитальных гостиниц, это следует из документов, что я вам показывал.
— Где вы их взяли?
— Послушайте, — возмутился он, — документы подлинные, клянусь чем угодно. Я вам уже объяснял, что для работ в открытом космосе производят специальных роботов, из специальных материалов, выдерживающих перепад температур и… и прочее! Вы взгляните, у него даже ноги не такие, как у обычных роботов.
— У фермеров из «Деметры» было по четыре ноги, а руки… ну вы, наверное, помните их руки… С главного конвейера «Роботроникса» сходят полуфабрикаты, начинка для роботов-трансформеров. Ответьте мне «да» или «нет». Можно ли сошедший с вашего конвейера полуфабрикат довести до состояния робота-монтера космических антенн?
— Если поставить себе такую цель, то да, можно! — Гроссман начинал распаляться. — Можно довести робота до чего угодно — до стиральной машины, до коллайдера, до… довести его до частного детектива, пожалуй, еще легче. Но зачем? Зачем, скажите мне, это делать, когда есть…
— …настоящие частные детективы.
Гроссман развернулся на каблуках и зашагал к бару. Заслышав его топот, художник прикрыл грудью этюдник.
Мы проторчали в баре еще час. Гроссман тянул виски on the rocks и злобно хрустел льдом. Я пил кофе и изучал публикации, посвященные гибели инструктора. Трагедия произошла чуть больше двух месяцев назад, семнадцатого декабря прошлого года, на орбитальной станции «Трамплин-2», принадлежащей Всемирному Агентству по освоению и использованию Космического Пространства (сокращенно — ВАКоП). «Трамплин-2» — это огромный инженерный комплекс, где готовятся и испытываются новые средства космической коммуникации. Ближайшая к «Трамплину-2» звезда — каталожная Горштейн-Торквилл 15504, до нее двадцать с чем-то миллиардов километров. Ближайший Терминал Канала — ТКЛ-1183, до которого три часа лету. Тем инопланетянам, которым сто парсеков — не крюк, советую сначала отыскать Солнце, от него держать курс на Малое Магелланово облако; триста световых лет спустя — остановиться и уточнить дорогу.
Частично для улучшения финансирования, но, в первую очередь, для пропаганды технических достижений ВАКоП разрешил «Галактик-Трэвэлинг» организовать на станции туристический центр. С тех пор ГТ заманивает туристов перспективой побывать в шкуре астронавта-исследователя, испытать технические новинки или просто себя.
Четырнадцатого декабря на «Трамплин-2» прибыл господин Сундин, пятидесятишестилетний учитель химии из города Турку, Земля. Одинокий человек: шесть лет назад умерла его жена, еще через два года он потерял единственную дочь. Купленный им недельный тур включал в себя тренировки так называемого «первичного цикла»: подготовка учебного корабля к полету («полный бак, сэр!»), пилотирование вблизи станции, стыковка-расстыковка, несложный ремонт и оказание помощи экипажу терпящего бедствие корабля. «Ни минуты на тренажерах, все в живую, — соблазнял туристов „Галактик-Трэвэлинг“, — вспомните, как вас в первый раз учили плавать!».
Какой может быть ремонт без выхода в открытый космос? «Вы пробовали поставить запаску, не вылезая из кара?» — с этого вопроса инструкторы обычно начинают занятия по выходам в космос. До поры, до времени они скрывают от учеников, что самое трудное, это не выйти, а зайти обратно. Сундина и еще двух учеников инструктировал Кайл Осборн, профессиональный навигатор со ста тридцатью тысячами часов налета, вышедший в отставку пять лет назад по заключению медицинской комиссии. В прошлом декабре ему было пятьдесят один.
Семнадцатого декабря они во второй раз выходили в космос. В 11:20 по местному времени вне станции находились все четверо — три ученика и инструктор. Сундин первым из учеников покинул шлюз. Осборн пристегнул карабин его фала к ближайшей скобе и с известной шуточкой «далеко не улетай» отпустил немного попарить вблизи станции. Затем Осборн занялся вторым учеником.
Почему Сундин отцепил карабин от скобы и перенес его на кронштейн коротковолновой антенны?
Потому что второго ученика следовало прицепить к той же скобе, и фалы могли перепутаться. Вторая причина: прицепленный к скобе, Сундин не мог удалиться от шлюза на достаточное расстояние, чтобы освободить место для еще двух учеников — вокруг шлюза громоздились фермы, поручни и антенны, за которые постоянно цеплялся фал Сундина. Он перенес карабин с разрешения Осборна, это подтверждают два других ученика, слышавшие переговоры между Осборном и Сундиным по общему каналу связи.
Почему Осборн доверил эту операцию Сундину?
Во-первых, потому что во время первого выхода в космос Сундин научился переносить точку крепления. Во-вторых, Сундину, висевшему в обнимку с антенной, было не трудно отцепить карабин и перенести его на метр дальше от шлюза, в то время как Осборну еще приходилось следить за остальными учениками, которые оказались не такими способными (смелыми), как Сундин. Пока Осборн возился с третьим учеником, который, очевидно, из страха не желал выпускать из рук поручень, укрепленный непосредственно у выхода из шлюзового узла, Сундин парил спиной к станции, и он не заметил, что десятиметровый фал его больше не держит. «Кажется, я лечу», — сказал Сундин, когда между ним и станцией было уже метров двадцать — двадцать пять.
Осборн отреагировал мгновенно. Он отстегнул свой карабин и оттолкнулся ногами от станции. Полетел он точно в направлении Сундина, на которого уже надвигался учебный корабль с учеником и пилотом-инструктором на борту. Чего стоило им затормозить? Не было смысла, потому что радар показывал, что при сохранении скорости столкновения не последует.
Осборн еще не долетел до Сундина, а уже возникает вопрос, почему инструктор не воспользовался встроенным в скафандр импульсником, который предназначен как раз для того, чтобы не отталкиваться ногами. Потому, говорят коллеги Осборна, что никакой импульсник не заменит опыт, сноровку, реакцию, интуицию и т.д., и т.п. настоящего профессионала. Короче говоря, на месте Осборна они поступили ли бы точно так же. Но для возвращения на станцию импульсник, разумеется, пригодился бы. Кстати, почему, в таком случае, импульсником не воспользовался Сундин? Ответ очевиден: его этому не учили.
Итак, Осборн долетает до ученика, хватает его за руки, и они летят вместе, — летят и при этом еще вращаются вокруг общего центра тяжести. Что дальше? Дальше Осборн должен был остановить вращение и сориентировать их обоих на станцию. Остановить вращение можно с помощью того же импульсника. В автоматическом режиме? Нет, ни в коем случае. Автоматика заточена на одного человека, центр тяжести которого известно, где находится. Осборн должен был переключить импульсник в ручной режим и сам дать импульс в нужном направлении. Для этого требовалось некоторое время, а корабль находился уже близко. И снова Осборн поступает совершенно верно: он отталкивает Сундина в сторону станции и, оставшись один, теперь может включить режим автоматической ориентации, но…
Не знаю, что было написано в выводах следственной комиссии, но репортер, статью которого я читал, не смог удержаться от сакраментального «но было уже поздно». Действительно, оттолкнув Сундина, Осборн увеличил собственную скорость и оказался под кораблем в тот момент, когда пилот включил боковой маневровый двигатель. Радар сообщил пилоту чистую правду: корабль и в самом деле уже «проскочил» астронавта. Бортовой компьютер не обучен отслеживать зону поражения выхлопом маневровых двигателей. Зачем вообще пилот включил двигатель? До пилота кораблем управлял ученик и, наводя корабль на стыковочный узел, он совершил ошибку. Ошибку надо было исправлять, иначе корабль врезался бы в ферму с лесом острых антенн. Конечно, если бы пилот знал, во что выльется этот маневр, он бы плюнул и на ферму, и на корабль, и на себя вместе с туповатым учеником. Но чертов радар в числе потенциальных жертв указывал лишь мертвые железки, которые, тем не менее, стоили каких-то денег. Что оставалось делать пилоту?
«Несчастный случай», — разводят руками все, с кем удалось поговорить репортеру.
Дочитав интервью с пилотом, я потребовал вторую чашку кофе. Гроссман заметил, что я отвлекся от чтения, и сунул мне под нос какие-то накладные, подписанные собственноручно таким-то и таким-то ответственным господином.
— Вот печать, — тыкал он пальцем, — и вот печать, и здесь еще… — он перевернул страницу, — нет, здесь не печать, а штамп, но это все равно…
— И что из этого? — спросил я.
— Документы подлинные. Черным по белому написано: программное и техническое оснащение по специализации ноль-девять-четырнадцать-бэ. Если желаете, можете ознакомиться со спецификацией, соответствующей данной специализации роботов.
— Слишком длинные слова. С вашего позволения, я почитаю прессу.
— Свежую?
— Прошлогоднюю, — и я скинул ему в планшет статью с названием «Почему люди падают с „Трамплина“». — Других нет, — добавил я, прежде чем он успел сказать, что он думает по поводу такого сорта заголовков.
Как бы ни были умны созданные Борисовым роботы, ни один из них не сумел бы спрогнозировать столь сложную цепь событий. Но робот мог дать им толчок, то есть отсоединить карабин Сундина. Чем не устроил его учитель химии? И вообще, был ли там робот?
Были или не был, в статьях не говорится, но вот он, первый звонок: в числе свидетелей оказался местный инженер, который в день трагедии осматривал внешнюю обшивку шлюзового узла. Проверяя швы соединений, он находился в нескольких метрах от Осборна и его учеников. По его словам, он застал только конец погони за Сундиным «и то, что было потом». Работал ли он в одиночку или взял в помощники робота? Похоже, никто, кроме меня, не задался этим вопросом.
Зато следователи изрядно потрудились над решением проблемы, почему отстегнулся карабин. Вот что они, в конце концов, придумали. Карабин Сундина защелкивался на любом стержне (скобе, поручне, стойке, кронштейне и т.д.), толщина которого не превышала пяти сантиметров. Если карабин защелкнулся, то отсоединиться без постороннего вмешательства он не мог — факт, проверенный всеми доступными способами. Кронштейн, к которому прицепился Сундин, имел разную толщину: семь сантиметров у основания и четыре с четвертью в месте соединения со стойкой антенны. Сундин накинул карабин ближе к основанию кронштейна — там, где он толще пяти сантиметров, — и кронштейн вошел в паз не полностью. По этой причине карабин не защелкнулся, но Сундин, очевидно, не обратил на это внимания. Затем, — но не известно, когда точно, — незакрепленный карабин соскочил с кронштейна. Лишь одна из, наверное, ста попыток воспроизвести поведение карабина закончилась в соответствии с выводами следователей, но это не помешало им поставить жирную точку, — по крайней мере, в том пункте, что касался потери «связи» между Сундиным и станцией.
Я поднял глаза от статьи и наткнулся на взгляд Гроссмана. Обычно я чувствую, когда на меня смотрят так, как смотрел он. В этот раз что-то помешало моему седьмому (к шестому я отношу интуицию) чувству.
— Я готов, — сказал он, — сходить в здешний ботанический сад и принести вам пальму, только чтобы вы постучали по дереву.
Поблизости от столика, за которым мы сидели, действительно, не было ничего деревянного: металл, стекло, пластмасса неоновых расцветок и натуральная кожа.
— С удовольствием постучу, — кивнул я, — сходим туда вместе. Что стало с вашей верой в подлинность накладных?
— М-да, верую, ибо абсурдно… нет, это я не о накладных, а о вашей новой гипотезе. Абсурдно, больше сказать нечего.
— Действительно нечего?
— Нет фактов, на которые можно было бы опереться. В том, что «Роботроникс» подготовил роботов для гостиниц, я, как и раньше, не сомневаюсь. Перепрофилировать робота не позволяет конструкция корпуса и двигательного аппарата. Нейросимулятор… да, это единственная возможность, другой я не вижу.
— Вы имеете в виду замену нейросимулятора?
— Да. Предположим, у робота-монтера вышел из строя нейросимулятор. Замена нейросимулятора — операция стандартная и несложная. Можно извлечь его из одного робота и поставить другому, затем — перепрограммировать в соответствие с новой специализацией, скачав информацию с исправного робота-монтера.
— Перепрограммирование не затронет низкоуровневые настройки?
— Нет. Затронуты будут лишь данные, записанные в процессе специализации робота. Проклятье! — Гроссман в отчаянии тер виски, — я не хочу в это верить! Последний робот!
— Почему последний? — насторожился я.
— Карт — пять. Среди восьмидесяти роботов мы нашли только двух убийц. Если бы их было больше, то они и попадались бы чаще, разве не так?
— Может и так. Вы правильно заметили, что сейчас мы кормимся одними предположениями. Не пора ли нам отправиться за фактами?
— Вы правы, — вздохнул он, набирая номер офиса «Галактик-Трэвэлинг», — пора!
Секретарша ответила, что вице-президент Роу готов уделить нам не более пяти минут.
К офису «Галактик-Трэвэлинг» ходил отдельный лифт. Мы догадались об этом, когда наш лифт, выгрузив часть туристов на шестом этаже, отказался реагировать на кнопку с цифрой семь, доставив нас прямиком к сфере «всестороннего обзора». Там мы были более осмотрительны, и прежде чем войти в лифт с надписью «служебный», убедились, что он не увезет нас в подвал с силовыми агрегатами Терминала.
На полу в коридоре офиса лежал толстый ковер, на котором не заметны пятна крови. Секретарша модельного типа была с нами холодна, но корректна. Естественно, она попросила нас подождать. В ее глазах мы были двумя заблудившимися коммивояжерами, и Гроссман уже начал жалеть, что не представился вице-президентом. Застукав меня за чтением его мыслей, он прочитал мои и шепотом приказал оставить секретарше хотя бы дезабилье.
— После этим займетесь, — добавил он, смягчившись.
Когда она открывала перед нами дверь в кабинет Роу, на ней оставались только трусики от «Шанель».
В вице-президенте я узнал того господина, который час назад норовил выпростать на миллионного туриста вторую бутылку «Асти мартини».
— Чем могу служить? — спросил он, приподымаясь в кожаном кресле, чтобы одернуть припотевшие брюки. Заодно он пожал нам руки.
— О, нет, — сладко улыбнулся Гроссман, — служить будет вам наш товар… — и он исполнил знакомую песню о роботах, которые есть у всех, и только вице-президенту Роу их не доставало.
— Но мы не испытываем недостатка в роботах, — возразил Роу, мечтая, что вот бы и торговых агентов ГТ научить так сладко петь.
— Кстати, как они? — резко сменил тему Гроссман. — В мае прошлого года вы купили у «Роботроникса» пятнадцать роботов новой серии. Они себя хорошо зарекомендовали?
Роу выпал редкий шанс не выслушивать жалобы, а пожаловаться самому, но он этим шансом не воспользовался.
— Боюсь, что не в силах удовлетворить ваше любопытство. Я не занимаюсь закупками оборудования… хотя, постойте, — в напомаженной голове вице-президента мелькнула какая-то мысль, — когда, вы говорите, были куплены роботы?
— В передаточном акте стоит дата двадцать пятое мая.
— О, ну, в таком случае я действительно не могу вам сказать, была ли эта покупка удачной. Вряд ли тех роботов успели, как это говорится, обкатать. Если старт снова отложат, то их, вероятно, придется вернуть назад, — и Роу захихикал, показывая, что он в какой-то момент пошутил.
Гроссман натянуто улыбнулся. Он был бы в восторге от предложения вернуть роботов, если бы не подозрительная смерть инструктора Осборна.
— Прошу прощения, — проговорил он крайне деликатно, — какой старт, по вашим словам, снова отложат?
— О, нет, нет, — Роу понял, что шутка была неудачной, — никаких отсрочек больше не будет. Не принимайте мои слова всерьез, ваши роботы нам еще послужат. Что же касается новых закупок, то вам следует обратиться в соответствующий отдел, мой секретарь даст вам координаты, — с этими словами он бросил взгляд на часы. — Да, господа, прошу извинить меня великодушно, но дела вынуждают меня прервать нашу беседу. Рад был познакомиться.
Поднявшись с кресла, он оправил брюки и протянул руку для прощального рукопожатия.
Секретарша снова была застегнута на все пуговицы. Я шагнул к ней сугубо по делу:
— А когда старт-то?..
— Первого, — ответила она так уверенно, будто лично собиралась нажать на кнопку.
— Марта?
— Марта.
— Прощайте. — Подарив ей воздушный поцелуй, я поспешил за Гроссманом.
Мы спустились в холл и устроились на диване под голограммой системы Сириусов A-D. Кто-то кинул в меня воздушным шариком. Я ущипнул шар, и он лопнул.
— Все сходится, — сказал Гроссман, сдвигаясь с мокрого пятна от шампанского.
— Вы уверены?
— Да. Роботы им не нужны, поэтому они пустили одного робота на запчасти. Вынули нейросимулятор и вставили его роботу-монтеру. Что бы сделать, чтобы все это оказалось страшным сном?
В словах Роу меня больше заинтересовал отложенный старт. «Старт чего-то назначен на…». Нет, кажется, так: «Объявлена точная дата старта…» — дальше не помню. Статья с похожим заголовком мелькнула, когда я просматривал публикации по делу Осборна. Чтобы снова не рыться в таблоидах, я настроил поиск на все старты, назначенные на первое марта. Результаты поиска появились через мгновение. В первый день весны (для большинства планет — формально-календарной) стартовать планировали многие: марафонцы на Хармасе, яхтсмены на Оркусе, перелетные птицы — в земной Африке, рейсовые корабли — во всех уголках Ойкумены. Все эти старты не переносились, — исключая птиц, за которых ручаться трудно. На что же я наткнулся, когда… Вероятнее всего, вот на это сообщение от пятнадцатого января:


ВАКоП официально объявил новую дату старта корабля-деформатора «Гигантропос».

Читатели, вероятно, помнят, что запуск «Гигантропоса» уже дважды переносился: сначала с 1-ого июля прошлого года на Новый год, затем запуск отложили без объявления точной даты, — как выразился руководитель проекта, доктор Сабуро, «чтобы не сглазить». В обоих случаях причины переносов были охарактеризованы как «технические». Сегодня, во время специально созванной пресс-конференции, доктор Сабуро назвал окончательную дату — 1-е марта. На вопрос нашего корреспондента, будет ли запуск снова перенесен, Сабуро сказал, что хоть и знает ответ, но переносит его оглашение на 2-е марта…

Дальше шла справка, что представляет из себя «Гигантропос», что значит «корабль-деформатор», кто и куда на нем летит, и во сколько обойдется все это удовольствие. Место старта: станция «Трамплин-2». А Гроссман еще спрашивает:
— Куда направимся?
— Терминал одиннадцать-восемьдесят три, «Трамплин-Два», чтоб мне с него спрыгнуть!
— Мы на ногах двенадцать часов. Давайте хотя бы примем душ и нормально поедим.
— Именно в таком порядке?
— Здешний сервис позволит вам сделать это одновременно.
Чудо сервиса стоило того, чтобы задержаться в «Сириус-Плаза» на несколько часов. Осборну все равно уже не поможешь. Мы прошли к стойке портье.
— Каюту на час, — потребовал Гроссман.
Портье, одетый в серебристый костюм сириусянина, взглянул на меня исподлобья и вымолвил:
— У нас не принято.
Мне захотелось насильно вернуть ему человеческий облик, но, следуя наставлениям Шефа, я для начала испробовал силу слова:
— Две каюты на час.
Слова не подействовали. Сириусянина спас Гроссман:
— Заплатим за сутки.
— Пятьсот вторая и пятьсот третья вас устроят?
— Если нет, — сказал я, — ты узнаешь об этом первым.
Пружинки на сириусянской голове мелко-мелко затряслись. Гроссман сказал «о’кей», подхватил чемодан и потащил меня к лифтам.
В 501-ую каюту втаскивали четыре упаковки питьевой воды по шесть двухлитровых бутылок в каждой.
— Вот это похмелье! — вырвалось у меня, на что тащивший упаковки стюард в сердцах ответил:
— Клянусь вам, в кранах у нас чистейшая аш-два-о, регенерация сто процентов. Более чистой воды вы и на Земле не найдете.
— Так что, клиент мыться собрался?
— Угу. Сейчас пойду еще за тремя упаковками. На вашу долю не захватить?
— Нет, — ответил за меня Гроссман и кивком указал на дверь с номером 503. — Это ваша. Держите ключи.
Если бы я оплачивал гостиницу из собственного кармана, то 503-я каюта меня бы, безусловно, не устроила. К примеру, для сна мне вполне хватило бы прикроватного коврика, который выглядел уютнее, чем тормозная ванна в полицейском катере. Ну, а собственно ванна затормозила меня так, что я на некоторое время забыл о роботах. «Чистейшая» Н2 О приятно пузырилась и массировала тело. Насчет сервиса Гроссман не шутил: стюард — тот, что таскал бутылки, — всерьез намерился вкатить тележку с ужином в ванную комнату. Вероятно, ему не терпелось получить чаевые. Через дверь в ванную я прокричал ему, чтоб он оставил тележку в каюте, а вместо чаевых пусть возьмет себе что-нибудь из еды. Получил достойный ответ:
— Я не голоден!
Уходя, он громко хлопнул дверью в каюту, и я подумал, что, на самом деле, он никуда не ушел. Пришлось выбраться из ванны и проверить. Нет, однако: свалил стюард сытый…
Едва я снова расслабился, как в кармане куртки загудел комлог. Сидя в ванной, до куртки было не дотянуться. Вылез, стряхнул с рук воду и ответил:
— Слушаю.
— Висельник!!! — завопил в трубку Гроссман.
— Говорите громче, у меня в ушах вода.
— Висельник, — произнес он тише.
— Все равно не догадался, о ком вы.
— Карта таро. Висельник. Астронавт на фале. Теперь догадались?
Иначе говоря, Повешенный. Грустный тип, привязанный за правую ногу к перекладине.
— Теперь, да, — сказал я, — Сундин не очень-то напоминал висельника, но роботы у нас с воображением…
— И я вдруг подумал, — торопливо продолжал Гроссман, — имеет ли смысл нам появляться на «Трамплине»? Робот не попал под подозрение, он ничем себя не выдал. Забрать же его нам вряд ли удастся, ведь это робот-монтер, и находится он в ведении технических служб ВАКоП. К техническим службам нас не подпустят. Чтобы достать робота, придется рисковать, и существует большая вероятность, что нас поймают. Зачем идти на риск, если этот робот уже отработал, его нейросеть уже подверглась изменениям, о которых вы знаете, и даже получив его, мы ничего нового в нем не обнаружим.
— Но мы должны, — возразил я, — убедиться, что робот находился рядом с Сундиным. Сейчас мы даже не знаем, был ли на «Трамплине» хотя бы один из пятнадцати роботов. Я надеюсь, мы сможем выяснить это без лишнего шума.
— Считайте, что выяснили.
— Это еще почему?
— Доделайте свои дела и приходите. Вы поужинали?
— Нет.
— Приходите после ужина.
Он выключил связь. В ванну я больше не полез, ополоснулся под душем. Пока сохнул, успел проглотить салат и пару тостов. То, что осталось — а осталось немало — принес с собой в каюту Гроссмана. Кибернетик только-только приступил к еде. В то время, когда я ловил пузыри, он собирал информацию по ГТ и «Трамплину». Мы вместе продолжили это занятие, и в итоге набор из разрозненных фактов и чужих обмолвок сложился в единую картину. В центре ее находился проект «Гигантропос» — проект по созданию так называемого корабля-деформатора. Корабль-деформатор (КД) сочетает в себе преимущества обоих, известных на сегодняшний день, средств космического транспорта. Скорость его движения сравнима со скоростью транспортировки в Трансгалактическом Канале, и он не зависит от Канала, как не зависят от Канала обычные, досветовые корабли — теперь их еще стали называть «гладкими» в противовес «сингулярным» КД, которые сминают, уплотняют пространство, делая путь короче, чем он кажется, когда разглядываешь конечную цель в телескоп. Строительство и испытание непилотируемых кораблей-деформаторов ведется на «Трамплине-2». Точнее сказать так: станцию «Трамплин-2» построили специально для того, чтобы с нее запускать КД. Почему нельзя было запускать КД, ну, скажем, из Солнечной системы? Положим, говорит доктор Сабуро, запустить-то можно, но где его потом искать? Как убедиться, что КД прибыл в нужную точку? Чтобы не потерять корабль, надо запускать его от одного рукава Канала к другому (не «вдоль» рукава — это важно!), и еще желательно, чтобы расстояние между рукавами было не слишком велико — для испытательного перелета одного светового года достаточно. Терминал ТКЛ-1183 удовлетворят этому условию: от него до ТКЛ-0964, находящегося на параллельном рукаве Канала, свет идет 11 месяцев 25 дней 5 часов и сколько-то минут с секундами. Из четырех непилотируемых перелетов от ТКЛ-1183 до ТКЛ-0964 три последних прошли успешно. На первое июля прошлого года был запланирован старт «Гигантропоса», первого пилотируемого корабля-деформатора.
Человечество в целом консервативно, ко всему новому его надо приучать постепенно. «Галактик-Трэвэлинг» взялась приучить человечество к тому, что в скором будущем ему придется пересесть на КД. И пусть еще далеко до билетов со скидкой, зато уже есть громадный технический комплекс, в котором сосредоточены все новейшие достижения прикладной физики, химии, кибернетики и, конечно, инженерного искусства. «Если бы наша компания существовала в двадцатом веке, — сказал на открытии туристического центра „Трамплин-2“ президент ГТ, — мы бы в то время продавали туры в Лос-Аламос». Аплодисменты, правда, раздались только со стороны физиков. Впрочем, туристов на открытии было немного. До первого удачного запуска корабля-деформатора «Трамплин-2» не пользовалась популярностью. Тренировочные базы для астронавтов-любителей есть в каждой планетной системе, а взрываются теперь не только лос-аламосы, но и обычные, рейсовые корабли. Руководство «Галактик-Трэвэлинг» терпеливо ждало, когда физики выполнят свое обещание деформировать гиперпространство возле звезды Горштейн-Торквилл 15504. И они дождались. Еще не утихла толком гравитационная волна, как продажи туров выросли втрое. После третьего старта койки в каютах поставили в два яруса, физиков и инженеров лишили одного спортзала, в стоимость тура перестали включать ужин и завтрак. К старту «Гигантропоса» «Галактик-Трэвэлинг» начала готовиться заранее. Персонал снова потеснили, переделав каюты ведущих инженеров под номера класса люкс для высокопоставленных гостей. Считалось, что после старта гости съедут, и инженерам вернут их каюты. Кроме того, было закуплено новое гостиничное оборудование, включая гостиничных роботов, среди которых, — это уже следует из неосторожной реплики Роу, — находились и пятнадцать кандидатов в убийцы. 15-ого июня доктор Сабуро объявил, что запуск «Гигантропоса» переносится на 1-е января следующего года. В финансовом отношении перенос старта не был для «Галактик-Трэвэлинг» таким уж большим ударом. Скорее, это был удар по репутации. Обыватели по-разному относятся к обещаниям физиков и тур-операторов. По поводу провала первых обыватель скажет: «Я так и знал», по поводу провала вторых: «Чтоб я еще когда-нибудь купился на их рекламу!». Насчет новогоднего старта «Галактик Трэвэлинг» не строила особых иллюзий, — в конце рождественских каникул и обычное-то расписание рейсов идет, как правило, наперекосяк. По слухам, Сабуро твердо уверен, что 1-ого марта «Гигантропос» стартует несмотря ни на что. Слухи подтверждаются статистическим наблюдением: в прежних двух случаях отбой дали более чем за две недели до старта, теперь же до намеченного срока остается всего девяносто часов. Наконец, ratio ultima: у знаменитого прорицателя Кирхиера звезды выпали флеш-роялем, и пусть кто-нибудь попробует назвать это дурным знаком.
— Для нас, — сказал я, — это означает, что роботы уже приступили к выполнению своих функций. Мы их пересчитаем, и если их окажется меньше пятнадцати, то, значит, вы правы — одного или нескольких роботов пустили на запчасти. Для подсчета нам не потребуется доступ к техническим службам, поэтому мы не вызовем никаких подозрений.
— Там будут не только эти пятнадцать, — возразил Гроссман, — для обслуживания тысячи трехсот гостей требуется не менее ста тридцати роботов. Прибавьте зевак, которые прилетят на «Трамплин» на один день — только, чтобы взглянуть на старт, прибавьте тех, кто будет жить во временных модулях и кораблях и тех, кто переночует на Терминале. Чтобы обслужить всю эту толпу понадобится, примерно, полторы сотни роботов — я округляю в худшую для нас сторону.
— Не все они произведены «Роботрониксом». Своих-то вы отличите?
— Разумеется, отличу. Но я не знаю, сколько их всего. Мне, конечно, известно, сколько роботов «Роботроникса» купила «Галактик-Трэвэлинг» за всю историю нашего совместного существования, но как определить, сколько было куплено для «Трамплина»? В поисках роботов придется обшарить каждый закоулок станции, а знаете, каков ее общий объем?
— Треть кубического километра. Но это общий. Гостям и роботам отведут, в лучшем случае, одну десятую объема. Это не так много. Вы подойдете к каждому роботу, проверите заводской номер и, в зависимости от результата, отметите робота определенным знаком. Например, черта будет означать, что робот не из нашего списка, крест — что он на подозрении. К сожалению, у нас нет времени, чтобы раздобыть радиоизотопы и помечать роботов, как помечают животных. Если бы знать, что кто-нибудь из гостей привезет с собою детей, то можно было бы лепить на роботов наклейки с рисунками. По-моему, продаются даже специальные наклейки для роботов, на них надписи вроде «боюсь щекотки», «меня зовут Долбень» и тому подобное. Никто не подумает, что «люди, вы уроды» налепил кибернетик с мировым именем.
— Зато сразу подумают на вас, — парировал Гроссман. — Почему вы сказали, что отмечать роботов буду я? А сами вы чем собираетесь заняться?
— Попробую найти инженера, который видел, как улетал Сундин. Если он скажет, что робота с ним не было, весь наш план полностью изменится.
— Если вы привлечете к себе внимание, он изменится еще больше!
— Представлюсь журналистом. Таких, как я, там будет полно. Не беспокойтесь, добывать сведения пыткой или стрелять в первого попавшегося робота я не стану.
— Даете слово?
— Как Изида — ДАГАРу.
Гроссман покривился. Напоминание о ДАГАРе его явно расстроило. Дагарцы имели перед нами преимущество: чтобы попасть на «Трамплин», им не требовались ни билеты, ни приглашения. А у нас не было ни того, ни другого. Гроссман пообещал решить эту проблему с помощью своей платиновой «Галактик-визы».


32

Место жительства профессора Эйтведа Другич узнал в копенгагенском отделении Академии уфологии. В Оденсе он арендовал флаер и взял курс на северо-запад.
Он приземлился на парковке у деревенского супермаркета. Девочка лет двенадцати нагружала пакетами корзинку, прикрепленную к багажнику велосипеда. Другич вылез из флаера и подошел к ней.
— Привет, — сказал он, — тебе помочь?
— Нет уж, — бойко ответила девчонка, — сама справлюсь. Вы лучше пока рассказывайте, что у вас есть: конфеты, нейро-приставка, пудель на задних лапах… Поторопитесь, полиции до сюда не долго ехать.
Она достала из кармана джинсов браслет-коммуникатор и, помахав им перед носом Другича, пояснила:
— Сняла, когда накачивала колесо. Мешался.
— Вызывай, — согласился он, — может, хоть они скажут, куда я попал.
— А вам куда надо? — перестав размахивать браслетом, поинтересовалась юная зануда.
— В Хенстед.
— А кто вам сказал, что тут должен быть Хенстед?
— Один мой знакомый из Копенгагена.
Девчонка всплеснула руками.
— Ох уж эта копенгагенская интерпретация! Вы в Хенрупе, а Хенстеда тут никакого нет.
— Да, наверное, он перепутал. — Другич вздохнул и пошел к флаеру с намерением позвонить уфологам и уточнить адрес.
— Стойте! — строго приказала она, и Другич действительно остановился. — А зачем вам Хенстед?
— Ищу дом Эйтведов. Они не здесь живут?
— Может, и здесь. А зачем вам они?
Другич устало развел руками.
— Знаешь, ты сама хуже полиции. Грабить я их буду, поняла?
— В таком случае, — произнесла она деловито, — обязана вас предупредить, что их имущество вам не подойдет.
— Это еще почему?
— Сами увидите.
— Как я смогу это увидеть, если даже не знаю, где искать их дом?
— Ну и грабители пошли! Эйтведы живут по той улице, по которой я сейчас поеду. — Девчонка вскочила на велосипед и покатила в сторону узкой улочки, сквозь хвойное обрамление которой просматривалась невысокая кирпичная ограда.
— Дом-то который? — крикнул он вслед удалявшейся велосипедистке.
— Который с дробью, — донесся до него ответ, и девчонка скрылась за поворотом.
День был солнечным и уже по-весеннему теплым. Другич решил прогуляться пешком. Пройдя участок с номером «9», Другич начал искать взглядом местных жителей. Долго ли ему еще идти? До таблички с номером «11» ему никто не попался на глаза. На следующей табличке стоял номер «19?». И даже не просто «19?», а «19? », — видимо, поэтому табличка была крупнее тех, что сообщали номера предыдущих участков. Ограда здесь доходила Другичу до плеча. Он постоял напротив высокой арки с калиткой, затем пошел дальше по улице. Вскоре ограда вновь стала ему по пояс, уменьшился и номер — всего лишь «15», без дробей. Другич вернулся назад к высокой арке, открыл калитку и по мощеной крупным кирпичом дорожке подошел к дому. Это был коттедж в один этаж с двускатной кровлей «под черепицу», во всем похожий на остальные дома в Хенрупе. Некоторое отличие в общих размерах и размерах деталей Другич уловил лишь тогда, когда обнаружил, что кнопка звонка находится почему-то на уровне лба. «Что за странная мания», — подумал он, вдавливая кнопку. Трехметровая дверь открылась спустя минуту.
— Профессор Эйтвед? — осведомился он у белобородого старичка в стеганом халате и замшевых домашних туфлях.
— Да, это я, — Эйтвед запахнул воротник халата, — с кем имею честь?
— Стеван Другич, частный детектив. Вы позволите задать вам несколько вопросов?
— Частный детектив? Как любопытно! Прежде мне никогда не доводилось иметь дело с частными детективами.
— Но ведь это не причина, чтобы не пустить меня в дом, — заметил детектив, за всю свою карьеру не встретивший ни одного убедительного довода против того, чтобы войти туда, куда ему хотелось войти.
— Ни коим образом, — подтвердил Эйтвед, — проходите. Я ученый, а жизнь ученого состоит главным образом из вопросов. Как же после этого я могу не позволить задавать вопросы мне — тому, кто всю жизнь только и делает, что спрашивает.
В прихожей Другичу бросилась в глаза вешалка с крючками на двухметровой высоте.
— Надеюсь, — улыбнулся он, — по части ответов вы не станете брать пример с тех, кого вы исследуете.
— О, нет, я не столь скрытен. Вешайте куртку и вот сюда проходите…
Только на пороге гостиной Другич подобрал название тому месту, куда он попал: кукольный домик для великана. Размер каждой детали интерьера — начиная с мебели и кончая сетевыми разъемами — превышал общепринятые процентов на пятьдесят (не имея под рукой рулетки, Другич сделал эту оценку на глаз). Разница была тем заметней, что комнату заполняли копии тех вещей, размеры которых мы хорошо себе представляем: мебель из каталога «Купи и собери», в баре — бутылки с указанием объема (0.75 и литр), подборка номеров журнала «Nature», не менявшего свой формат последние сто — двести лет, ракетка для пинг-понга, кристаллозаписи, — и так далее вплоть до мелочей вроде упомянутых уже электрических разъемов и соединений. Аудио — и видеоаппаратуру выпускают, конечно, разных размеров, но как выглядит пульт к стереоэкранам «Филипс», Другич знал точно, поскольку в его доме находилось два экрана этой фирмы.
Решив, что желаемый эффект достигнут, Эйтвед предложил присесть.
— Если бы не это, — Другич достал из-под дивана полусотенную банкноту, — я бы подумал, что уменьшился в росте.
— Второй день ищу! — обрадовался находке Эйтвед. Спрыгнув с кресла, он подошел к Другичу и забрал банкноту. — Вообще-то я слежу за тем, чтобы в комнате находились только соразмерные вещи, но иногда случаются проколы. Насколько все неустойчиво в этом мире! Каких-то пятьдесят интермарок способны разрушить впечатление, на создание которого ушло… нет, не буду говорить сколько. Пусть меня считают эксцентричным, но не умалишенным. Кстати, я восхищен тем, как вы подтвердили, что вы детектив. Какие же у вас ко мне вопросы?
— Зачем вся эта… — Другич обвел взглядом комнату, — мистификация?
— Вы ошибаетесь, это не мистификация. Это мой маленький камешек в огород сторонников антропного принципа.
Давным-давно Другич прочитал в одной книге, что все философские проблемы происходят от неумения пользоваться словами. «И буквами», — додумал он сам, рассматривая под разными углами буквосочетание «экспликация». Мысль — не столько вычитанная, сколько собственная — произвела на него такое впечатление, что он навсегда утратил интерес к философии.
Он кивнул Эйтведу, — мол, все понятно, переходим к следующему вопросу, но тот был настроен довести объяснение до конца:
— Нет, я вижу, что вы не поняли. Что утверждает антропный принцип? Что физические константы таковы, каковы они есть, потому что будь они другими, то и думать над ними было бы некому, человек попросту не появился бы на свет. Это то же самое, что утверждал Пратагор: человек является мерой всех вещей. Всех! Не только своей одежды, но и элементарных частиц, полей и даже вакуума. Считается, что антропоцентризм возвышает человека, отводит ему особую роль, а именно, роль уравнения, которое связывает физические константы. Дабы показать абсурдность этой точки зрения, я создал небольшую вселенную, где человек не является мерой вещей, и, тем не менее, я в ней существую.
Поразмышляв несколько секунд над словами Эйтведа, Другич выдвинул возражение, впоследствии весьма высоко оцененное Ларсоном:
— Соотношение между размерами предметов осталось человеческим.
— И в этом тоже есть свой особый смысл. Я опубликовал снимок этой комнаты в нашем журнале и попросил читателей определить, что на снимке не так. И никто не нашел ничего необычного. По вашей терминологии, я мистифицировал читателей и при том сделал это весьма успешно. Не означает ли мой скромный успех, что всех нас тоже кто-то мистифицирует?
— Не исключено, — не стал спорить Другич, — но если бы вы опубликовали снимок таблички с номером дома, думаю, вас бы раскусили.
— Табличка — не моих рук дело. Табличку мне подарили соседи. Какая банальность — взять и умножить номер дома на полтора! Только из вежливости я принял подарок и повесил его у ворот.
— Значит все вещи здесь увеличены наполовину?
— Да, ровно в одну целую и пять десятых раза.
— Только в этой комнате или во всем доме?
Эйтвед замялся.
— Супруга была против того, чтобы продолжить мой эксперимент на кухне и в спальнях.
— Честно говоря, — рассмеялся Другич, — я ее понимаю. А где сейчас она?
— Ушла к подругам играть в бридж. Вы и с ней хотите поговорить?
— Нет, только с вами. Вам знакомо имя «Вацлав Кремп»?
— Впервые слышу, — пошевелив седыми бровями, с уверенностью ответил Эйтвед, — а кто это?
— Одно время он был любовником Изиды Борисовой.
— Кого? — всполошился профессор, — Изиды? Да не может такого быть! Изида была предана своему мужу, она его, можно сказать, боготворила. Это, конечно, поразительно — учитывая разницу в возрасте — однако я абсолютно уверен, что у Изиды не было никаких любовников. Кстати, почему о ее несуществующих любовниках вы пришли расспрашивать меня?
— Вацлав Кремп умер — несчастный случай в горах. Кремп был с Фаона, а погиб здесь, в Альпах. На Земле его никто не знал, кроме, возможно, вас. Вы знакомы с Изидой, следовательно, могли видеть их вместе.
Другич еще мог бы добавить, что Изида и Кремп познакомились уже после смерти Борисова, но не стал этого делать, так как хотел подобраться в разговоре к тем временам, когда Борисов был еще жив.
— Смерть, — пробормотал Эйтвед, — как грустно слышать это слово… Нет, я не имею представления, о ком вы говорите.
— С другой стороны, вы настолько хорошо знаете Изиду, что можете судить о ее отношениях с покойным мужем.
— Хорошо или нет, мне сказать трудно, но я был знаком с ними несколько лет. Изида делала щедрые пожертвования нашему обществу, я не раз бывал у них в гостях, и как семейная пара они производили очень хорошее впечатление, — правда, немного странное, но, уверяю вас, Изида Борисову не изменяла.
— Что вы заметили странного?
— У него была привычка…, — Эйтвед запнулся, — ну, да вы уже предложили слово — «мистификация». Он любил ее мистифицировать. Я не хочу сказать, что Изида была наивной женщиной, но она испытывала очень сильное влияние с его стороны. Любящую женщину разыграть не трудно, и он этим пользовался.
— Судя по вашему тону, вы не одобряли его поведения.
— Конечно, нет. Но стоит ли сейчас говорить об этом? Вправе ли мы судить человека, который считал свою жизнь прожитой, который чувствовал, что скоро его не станет.
— А он это чувствовал?
— Теперь я понимаю, что да. Может быть, за своей иронией он хотел скрыть страх перед смертью. Смерть — великая тайна, не оттого ли у человека в ожидании смерти возникает желание подбрасывать другим людям загадки, как бы ставя себя на место того, кто подбросил ему самую страшную загадку на свете… Не надо смотреть по сторонам, — Эйтвед сменил серьезный тон на шутливый, — моя несоразмерная вселенная не является предсмертной мистификацией. Когда я почувствую, что конец близок, я придумаю что-нибудь поостроумней.
— Будем надеяться, что это случится нескоро.
— Ну, начать готовиться никогда не рано. Да, извините, — Эйтвед слез с кресла, — я ничего вам не предложил. Бутылки в баре изготовлены на заказ, но содержимое перелито из обычных бутылок.
— Чай, если можно.
— Только чай?
— Можно с лимоном.
— Тогда, минутку… — и Эйтвед вышел из комнаты.
Детектив перестал себя уважать — осмотрев всю комнату, он не нашел никаких следов «антропного принципа». Даже щели в паркете не соответствовали современному стандарту. Словно в издевку на подоконнике, возле горшка с петунией-переростком, лежала рулетка, и согласно ее показаниям с ума сошел Другич, а не цветы.
— Нет-нет, и не старайтесь! — Эйтвед вкатывал в комнату соразмерную (ей) тележку с двумя поллитровыми кружками. — Вот наш чай. Выбирайте любую, и там, и там чай с лимоном.
Другич взял ближнюю. На поверхности жидкости плавали две гигантских чаинки. Долька лимона была тоже немаленькой. Повернув кружку так, чтобы не проглотить чаинки, Другич сделал глоток.
— Прекрасный чай, — сказал он, ибо так оно и было на самом деле.
— О, да, спасибо, — ответил Эйтвед и тоже сделал один глоток. — В моем возрасте немного осталось удовольствий и хороший чай — одно из них.
Услышав это, Другич едва не поперхнулся. Дело в том, что для того, чтобы вернуть разговор к Борисову и Изиде и при этом не отклониться от выбранной темы «любовников», он задумал спросить Эйтведа, как тот оценивает возможность сексуальных отношений между столетним стариком и сорокалетней женщиной. (Вина за тяжеловесность формулировки целиком на совести Другича.) После замечания насчет «немногих удовольствий» такой вопрос прозвучал бы бестактно.
— Взгляните на этот снимок, — Другич протянул хозяину фотографию Кремпа. Эйтвед поставил кружку на стол и взял фотографию в руки.
— Не тот ли это человек, о котором вы меня спрашивали?
— Да, это Вацлав Кремп.
— Нет, никогда не видел. Все же, мне кажется, что вы пребываете в заблуждении, у Изиды не было любовников. Вы с ней самой не разговаривали?
— Для этого нужно лететь на Фаон. Поездка будет сопряжена с расходами, идти на которые я пока не готов. Поэтому для начала я решил поговорить с вами.
— Свою точку зрения я высказал. Не знаю, чем еще я могу вам помочь.
— Вы сказали, что Изида находилась под влиянием мужа. Как же тогда быть с ее увлечением мистикой? Неужели Борисову это нравилось?
— Даже от любимого человека приходится иногда куда-то прятаться. Иерархия, вассалитет, парадоксальным образом замкнувшийся в круг: у Бога — люди, у Борисова — мир роботов и Изида, у Изиды — свой маленький мирок, который, между тем, в ее представлении имеет выход на того, кого боится даже Борисов. С его смертью мирок разросся до мира, его обитатели присовокупили к своим владениям территорию, которой до этого распоряжался Борисов. Впрочем, при жизни в ее дела он не вмешивался. Более того, он ей потакал. Да и не может пожилой мужчина не потакать своей молодой жене. И то сказать, без его разрешения она бы не смогла оказывать нам финансовую поддержку.
— А что, у нее, действительно, есть некоторые, как это сказать, паранормальные способности?
— Э, нет, — смеясь, погрозил пальцем Эйтвед, — не провоцируйте меня, я не специалист по паранормальным явлениям. Уфология не имеет ничего общего с оккультизмом. Все, что я могу сказать по поводу ее способностей, уже однажды было сказано. Помните? «Есть многое на свете, друг Горацио, что неизвестно нашим мудрецам».
Как странно, размышлял Другич, ученые люди проводят границу своей компетентности. Семейные отношения Борисовых Эйтвед, похоже, не считал для себя тайной, он говорил о них как о чем-то хорошо изученном. И лишний раз подтвердилось, что на приграничных столбиках границы компетентности высечены цитаты из классиков.
— Уверен, — сказал он, — что вы ответите отрицательно, но тот актер, кажется, его зовут Брайт, он разве не был ее любовником?
— Пока Борисов был жив? Определенно нет. Да и по поводу их нынешних отношений Изида сказала, что они только друзья.
— Вы часто встречали Брайта в ее обществе? — Дугич тщетно искал путь к спиритическому сеансу, на котором Спиноза, точнее, его дух, назвал пять карт таро.
— Всего раза два или три. А почему вы вдруг заговорили о Брайте?
— Двое мужчин, одна женщина. Один мужчина погиб. По-моему, это повод, чтобы поговорить о втором.
— Но вы же сами сказали, что этот, как его, Кремп погиб от несчастного случая.
— Так заведено: проверять все возможности. В этом детективы похожи на ученых. С Брайтом вас познакомила Изида?
— Ох, точно не помню. Она или Борисов. Давно это было.
— И как он вам показался?
— Что вам сказать… На самом деле, он не произвел на меня никакого впечатления, как и на него — то, чем я занимаюсь. Однако впоследствии он стал нашим спонсором, чего, кстати говоря, я никак не ожидал. Возможно, на него повлияла Изида, что, впрочем, тоже странно.
— Почему?
— Он слегка подтрунивал над Изидиной магией.
— А она пыталась ее продемонстрировать?
— В некотором роде.
— Наверное, вызывала какого-нибудь духа?
Эйтвед с подозрением покосился на детектива.
— Да, верно. Сдается мне, вы это знали. Мы установили трансцендентальную связь с одним философом, жившем в семнадцатом веке.
— Боюсь вас обидеть, но я никогда не верил в это столоверчение. Философ в самом деле вам отвечал?
— Да, отвечал. Причем, на неплохой латыни.
— Вы знаете латынь?
— Увы, нет. Чтобы Спиноза меня понял, мы заранее перевели вопросы на латынь, и по ходу сеанса я зачитывал их по бумажке. Чего у Изиды не отнять, так это способности к языкам. К сожалению, языковой барьер лишал меня возможности переспрашивать или уточнять.
— Как же вы его понимали?
— Записали, потом перевели.
— Можно было воспользоваться синхронным переводчиком.
— С латыни и на латынь?! Да они рецепт не переведут толком!
— Это верно, — согласился Другич, хотя не понимал, зачем переводить рецепты. — А о чем говорил Спиноза? Спрашиваю из любопытства, к моему делу это вряд ли относится.
— Всеми силами на это надеюсь, — кивнул Эйтвед. Подумав, он отчетливо проговорил: — У меня нет стопроцентной уверенности в том, что со мной разговаривал именно он.
Другич сделал наивные глаза:
— А кто же?
— За разъяснением механизма этого явления вам следует обратиться к другому специалисту.
— К психиатру?
Эйтвед строго взглянул на собеседника.
— Я этого не говорил.
— Безусловно. Но что же говорил тот, кто выдавал себя за Спинозу?
— Я спросил его, нашел ли он того бога, существование которого он доказал. Он сказал, что да, нашел, но мы, то есть я и мои современники, называем его не Бог, а как-то иначе. Он употребил греческое слово «нус», то есть «разум». Как я потом понял, он имел в виду внеземной разум. Путь к нему укажут пять карт таро: Мудрец, Башня, Колесо Фортуны и… знаете, я уже запамятовал… кажется, Повешенный и сколько-то Динариев. Затем я задал вопрос о внеземных цивилизациях. Он снова назвал те же пять карт. Следовательно, и в первом случае речь шла не о Боге в его традиционном понимании, а о внеземном разуме. Как же нам поступить, спросил я. И он в третий раз ответил: «Ищите пять карт таро».
— Спиноза не пояснил, как следует расположить эти карты? В линию, по кругу или каким-то иным способом?
— Нет. Он их назвал, и всё.
Другич сделал очевидное умозаключение, которым он мог бы и не делиться с собеседником.
— Изида знала ваши вопросы заранее. Вам не кажется, что она сообщила их Борисову, и тот подговорил ее разыграть перед вами представление.
Собеседник же хранил верность спонсорам:
— Я не хочу думать о ней так плохо. Кроме того, Борисов заставил бы Спинозу говорить о нейросетях и роботах. Нет, кто бы ни говорил устами Изиды, он явно хотел указать на какие-то события, которые либо уже произошли, либо произойдут в будущем. Иными словами, это не было похоже на розыгрыш.
— Вы спрашивали Спинозу об инопланетянах. С какой стати Борисову отвечать вам роботами?
— Знаете, — Эйтвед прищурился на один глаз, — ваша манера подцеплять ногтем одно слово и вытаскивать за него целый рассказ меня настораживает и, признаюсь вам, немного пугает. Я бы примирился с этим, если бы вы были репортером, но вы детектив, и я… и я даже не знаю, что сказать…
Перестав щуриться, Эйтвед похлопывал глазами.
Следующей на повестке дня стояла Гретта. Поэтому, вместо того чтобы успокоить профессора, Другич вцепился:
— Вы часто общаетесь с репортерами?
— Ну, знаете ли! Часто или нет, это уж точно не имеет никакого отношения к вашему расследованию!
— Как знать… — Пожав плечами, Другич протянул профессору снимок Гретты. — Эта женщина вам знакома?
— Да, это Гретта Вайнберг, репортер из «Вестника миров». Почему у вас ее снимок?
— Переверните его. Что вы там видите?
Эйтвед посмотрел на оборотную сторону фотографии.
— Какой-то номер…
— Это номер редакции «Вестника миров». Позвоните туда и спросите, на какой адрес послать цветы по случаю пятидесятилетия их сотрудницы, госпожи Вайнберг.
— Что вы хотите этим сказать?
— Сделайте, как я прошу.
Три минуты спустя Эйтвед выключил комлог и в растерянности посмотрел на Другича.
— Мне показалось, что Гретта выглядит моложе. Не хотите ли вы сказать, что Гретта — не Гретта, а…
— Да. Неизвестная женщина, выдающая себя за сотрудницу «Вестника миров». Будем по-прежнему назвать ее Греттой. Я предполагаю, что между нею и смертью Кремпа существует связь. Она брала у вас интервью на Лагуне. О чем вы беседовали?
— Но это были невиннейшие вещи!
— Может быть. Тем не менее, если вас не затруднит…
— Хорошо. Ее вопрос прозвучал довольно наивно. Она спросила, могли бы сапиенсы принять за мыслящих существ не людей, а роботов.
— С чего бы им так ошибиться?
— Из-за различий в логике мышления. Может статься, что логика мышления сапиенсов не совпадает с человеческой. Сапиенсы не увидели в людях братьев по разуму, зато нашли взаимопонимание с роботами.
— Роботы созданы человеком. Не следует ли отсюда, что их логика должна совпадать с человеческой?
— Конечно, не следует. На самом деле, нельзя делить объекты на искусственные и естественные. Человек создает какие-то вещи и, оглядываясь назад в историю, начинает думать, что и он и окружающий его мир так же порождены кем-то разумным. Креацизм имеет своих сторонников, и с годами их не становится меньше. Но давайте обратим рассуждения креацистов, отталкиваясь, при этом, от эволюционизма. Если человек — порождение эволюции, то все что он создал своими руками не более искусственно, чем, к примеру, динозавр. Просто при создании динозавров эволюция обошлась без человека. При создании роботов человек понадобился как промежуточный этап. То есть, конечно, не понадобился, — ибо не существует того, у кого бы возникла необходимость в роботах, — а, так сказать, создался сам, а роботы создались потом, по ходу эволюции, которая, не имея цели, тем не менее, никогда не останавливается. Короче говоря, либо мы полностью принимаем креацизм, либо должны последовательно придерживаться эволюционизма.
— Пускай мы его придерживаемся, и пускай мы верим, что роботы — продукт эволюции. Какая же у них может быть «другая» логика? Гретта приводила какие-нибудь примеры?
— Да, она упомянула квантовую логику. Но я не верю, что сапиенсы могут быть чисто квантовыми объектами. В середине двадцатого века Эуген Вигнер, нобелевский лауреат по физике, попытался доказать, что квантовые существа не способны размножаться. Не знаю, найдено ли теперь строгое этому доказательство. Я не специалист в подобных вопросах.
— Почему же Гретта обратилась к вам? Почему ее заинтересовали роботы?
— У меня возникло ощущение, что это Изида ее ко мне направила. Изида наговорила ей что-то о роботах и о Космическом Разуме, который их вроде бы опекает.
— А он их опекает?
— Я верю, что кто-то опекает законы, по которым развивается все в этом мире. Я верю, что в законах природы есть предустановленный смысл. Строго говоря, больше сказать мне нечего, — этим я, пожалуй, отличаюсь от Изиды. Гретта поняла так, что Изида повторяет что-то вслед за покойным мужем, поэтому придала значение ее словам. Вот она и спрашивала, какая у роботов логика, если не человеческая.
— Помимо квантовой, она не приводила еще какие-нибудь примеры возможных логик?
— Нет.
— Вы уверены?
Эйтвед покачал головой.
— Ну и ну! Начали с того, что Гретта имеет отношение к смерти этого Кремпа, а теперь спрашиваете, какой логикой она интересовалась. Если связь между Греттой и смертью Кремпа идет через исчисление предикатов, то я, ей богу, горд за последних.
Другич не знал что такое «исчисление предикатов», но надеялся, что для расследования они не понадобятся. Забегая вперед, скажу, что он не ошибся. Он поблагодарил Эйтведа за беседу и пообещал, что доставленный Греттой моральный ущерб будет компенсирован: мы опубликуем интервью с профессором в «Секторе Фаониссимо».


33

Я закончил читать письмо Другича. Стало быть, Гретта не добралась до «исключенного третьего». Примечательная вещь: и Брайт и Эйтвед сошлись во мнении, что Космический Разум занял в жизни Изиды место Борисова — в духовном плане, конечно. Изида — редкий случай, когда тараканы в голове ползут в одну сторону. Но в какую? И не от Борисова ли они стартовали?
К остальными фигурантам нет никаких вопросов. Брайт озаботился роботами, поскольку перетрусил за свою репутацию. Я ищу роботов, чтобы уберечь людей и немного заработать. Гроссман готов душу продать за борисовский нейросимулятор, но жертвы ему нужны примерно как мне. Конфликт интересов отсутствует, зато налицо полное взаимоуважение. Вот пример. Всем известно, что билеты на премьеру «Гигантропоса» исчезли из касс еще в прошлом году. Гроссман купил два приглашения у спекулянтов, бессовестно пририсовавших лишний нуль в графе «цена». Передавая мне приглашение, он сказал:
— У меня была шальная мысль купить его только для себя. Но потом я подумал, что вы ведь все равно проберетесь, поэтому, зачем портить отношения.
Я подтвердил, что отношения портить незачем, и обещал при первой же возможности чем-нибудь ему отплатить. До сего момента — а