без брызг. Такой посадки я еще не видел. Потом я узнал, что для входа в воду используются специальные газовые рассекатели; без них удар при вхождении был бы гораздо жестче — несмотря на острый нос и прочую обтекаемость. Мой сосед остался почему-то недоволен: — Им бы только рыбу глушить!
Рыб, тем не менее, я не увидел. Зато откуда-то из глубины возник огромный белый червь, никак не меньше полуметра в диаметре, в длину — метров пятнадцать; грациозно извиваясь, он поплыл бок о бок с нами. Когда впереди показался рассеянный свет подводных прожекторов, червь отстал. Я так и не понял, чего он добивался. Челнок замедлил ход, острый нос отошел вниз, открыв туповатое рыло стыковочного узла, предназначенного для подводной стыковки. Мы мягко ткнулись в широкий раструб, которым заканчивалась похожая на того червя, но более толстая и длинная труба; вдоль крутого шельфа она тянулась наверх, к скалистому берегу. Внутри трубы ползла движущаяся дорожка, ее так штормило из-за изгибов трубы, что я предпочел ехать верхом на рюкзаке, нежели держаться за поручни, которые почему-то не успевали повторять движения дорожки.
Дорожка вывела нас к лифтам. Служащие в синей униформе ненавязчиво следили, чтобы пассажиры не перегрузили технику. Подъем занял около минуты. Едва я подумал, где теперь Гроссман, как оказался с ним нос к носу. Убедившись, что это я (который тем временем убедился, что это он), Гроссман устремился через весь зал в одному ему известном направлении. Что я не должен отставать, подразумевалось само собой. Высмотреть моего преследователя в этой толчее было нереально. Под козырьком над входом в космопорт Гроссман остановился, проверяя, не улизнул ли я по дороге.
Дождь лил, как на третий день всемирного потопа. Косые струи воды заливали площадку под козырьком. Я с радостью подставил им лицо — такое удовольствие выпадает на Фаоне раз в два года. Не насытившись, я вышел из-под козырька и подошел к перилам заграждения. В сером провале ревели волны. К пресным дождевым каплям примешивались соленые океанские брызги, долетавшие сюда, на стометровую высоту. Гроссман встал позади меня.
— Ильинский, мы, между прочим, торопимся.
Молния, широкая, как приток Пирофлегетона, разорвала небо, и голос кибернетика потонул в раскатах грома. Его эхом в моих ушах зазвучал «Полет Валькирии», и я почувствовал себя готовым к подвигам, как никогда раньше. Всякий, кто когда-нибудь слышал Вагнера, догадался бы, что небо теперь за меня…
Черт, сразу вспомнились Греттины блондины.
Гроссман Вагнера не любил, поэтому малодушно суетился, опасаясь за судьбу предприятия.
— Пойдемте, нас ждут…
— Я слышал, у них птицы дышат жабрами.
— Но у вас-то их нет!
Никогда еще не видел его таким злым. Мы вернулись под козырек и пошли вдоль низкого бетонного здания космопорта. Оно находилось на скальном уступе, не обязательно естественного происхождения. Уступ был более-менее квадратным. Космопорт занимал узкое пространство у двух смежных сторон квадрата. С третьей стороны возвышалась отвесная скальная стена, с четвертой — ничего не было, кроме дождя, соленых брызг, рева океана и прелюдии к третьей части Лоэнгрина, ибо Валькирию я уносил с собой.
В зале, откуда шли эскалаторы к перронам подводного трамвая, Гроссман сказал:
— Вы должны меня понять. Завтра и послезавтра на Лагуне выходной, рабочий день у них сегодня короткий… Впрочем, я удивляюсь, что они вообще ходят на работу. Нам необходимо сегодня же выяснить, кому были проданы роботы, чтобы сразу после выходных начать действовать.
— В каком направлении.
— Это будет зависеть от специализации роботов.
— Вы уверены, что торговцы сообщат нам имена покупателей?
— Уверен. Мы с вами проводим маркетинговое исследование. Изучаем спрос на продукцию «Роботроникса». В «Кибертрейдинге» нас примут в надежде, что мы дадим им скидку на универсальных роботов нового поколения.
— Лучше бы на их родителей, — заметил я, — роботов нового поколения я еще не видел, поэтому могу попасть впросак.
— Они их тоже еще не видели. В любом случае, молчите и слушайте. Говорить буду я.
— Разговор записывать?
— Если не надеетесь на свою память.
В похожих трамваях я катался на Ундине. Но в тех не было невесомости. Тут она наступила через несколько секунд после старта: вагончик нырнул в трубу, уходившую вертикально под воду. Вес вернулся с некоторым избытком, однако вскоре достиг нормы — лагунской, конечно, нормы, но разница с Фаоном едва ощущалась.
— Забыл спросить, куда мы едем? — обратился я к Гроссману.
Он открыл карту и показал на ней два острова в пятидесяти километрах друг от друга. Мы мчались от меньшего острова к большему, их названия я не привожу, поскольку они нигде не понадобятся. Больший остров, который был размером с Сицилию, считался столичным, на нем расположены резиденция губернатора, правительственные учреждения и представительства инопланетных фирм.
Когда на Земле мне говорят, что небоскребы они строят, потому что не хватает места, мне становится смешно. На Земле попросту не представляют себе, что значит «не хватает места». Лагунцы же об этом предмете могут писать романы и слагать песни. И дело, конечно, не в недостатке общей площади островов — из них, если правильно уложить, вполне могла бы выйти Австралия, но кто бы взялся выкладывать этот паззл? В действительности, чтобы жить на лагунских скалах, нужно быть нечувствительным к острым предметам, как йог. Губернатору, как лицу наименее полезному на планете с населением всего семьсот тысяч, достался пик с набалдашником из граненого бетона. Правительство, чтобы его не замечали, расположилось в каньоне, и сквозь прозрачный пол первого этажа видна протока, причем, не речная, а океанская, поскольку рек как таковых на Лагуне нет, — все, что похоже на реку, является, на самом деле, частью океана. Пресная вода берется из опреснителей и с неба — дождевой воды, как мы видим, на Лагуне хватает с избытком. Самым крупным зданием на столичном острове является «Лагуна-Бизнес-Центр». Его усеченный конус — архитектурные излишества я сглаживаю ради наглядности — имеет циклопичесикие размеры, но полезный объем сильно потеснен скалой, на которую надето это ведро из стекла и стали. Мы вышли на станции, которая так и называлась: «ЛБЦ».
Я же предупреждал, что небо теперь за меня, а раз я работал вместе с Гроссманом, то и за нас обоих. Встреча с главой представительства «Кибертрейдинг», господином Шлиманом, увенчалась грандиозным успехом. Все сорок роботов были проданы одному покупателю, и его имя Шлиман не счел нужным скрывать. Пангалактический концерн «Деметра» строит на заселяемых планетах оранжереи и выращивает в них земные фрукты, но не какие попало — такие, как правило, не приживаются, — а специально выведенных для данной планеты сортов. На Фаоне «Деметра» — первый поставщик дынь размером с грецкий орех, яблок, которыми не соблазнилась бы ни одна Ева, и бананов — тех самых бананов, поев которых обезьяна решила изобрести микроволновку и стать, наконец, человеком. В общем, в «Деметре» работают ярые дарвинисты, и если бы не импортные поставки и перекрестное опыление, фаонцы куда-нибудь, да эволюционировали бы.
— По-моему, вы разочарованы, — сказал Гроссман, сам выглядевший ничуть не разочарованно.
— Угу. Я наделся, что роботы захватят оружейный завод или, на худой конец, энергостанцию.
— На Лагуне нет оружейных заводов, а энергостанции полностью автоматизированы, поэтому для их обслуживания нужны только люди.
— Вы сказали парадокс или мне показалось?
— Показалось. Эти роботы потому-то и называются универсальными, что предназначены для ручного труда — самого универсального на свете.
Шлиман дал нам адрес оранжереи: 10 градусов 15 минут южной широты, 40 градусов 32 минуты восточной долготы и название острова: «1015-4032-В». — Двойной, что ли… — удивился я.
— Тройной, — ответил Шлиман, — А, В и С — как звезды.
— Но острова не вращаются?
— Слава богу, только вместе с Лагуной.
Не следует думать, что мы зашли в «Кибертрейдинг», узнали про «Деметру» и ушли. Девяносто девять процентов времени было ухлопано на обсуждение каких-то торговых вопросов, не имевших никакого отношения к нашим задачам. Гроссман едва отвертелся от подписания какого-то соглашения о поставках. Если бы возникла угроза разоблачения, думаю, Гроссман подписал бы что угодно, — так высоко ставил он нашу миссию. Но разоблачения не предвиделось, поэтому Гроссман ограничился приглашением на деловой ужин. Кроме Шлимана, приглашение получил их главный бухгалтер. Этого было достаточно, чтобы я наотрез отказался составить им компанию: от накладных, прайс-листов и таможенных льгот мой разум начинает впадать в спячку, а спать за едой неприлично.
Выбор ресторана был за Шлиманом, и он предложил тот, что находился на верхнем этаже бизнес-центра.
— Кухня там отличная, — сказал он, — а вид на остров и океан вы запомните на всю жизнь.
Я посмотрел в окно. Стальные облака и океан, меж ними узкий серый просвет, служивший слабым диэлектриком. Но, похоже, гроза уходила, ибо просвет увеличивался на глазах.
Было решено, что они встретятся через час, поскольку Гроссман хотел сначала заехать в гостиницу, чтобы оставить вещи. Номера в «Рице» мы заказали заранее. Гроссман выбрал «Риц», потому что этот отель придерживается традиционных земных стандартов. Мне же было все равно, лишь бы присутствовала горячая вода и горничные не лазили по вещам. Понимая, что мои услуги будут отклонены, я, тем не менее, предложил Гроссману отвезти в отель его чемодан, а сам он пусть ест, пьет, высчитывает сальдо и наслаждается видом из окон.
Гроссман посмотрел на меня, как на больного, но, заметив, что Шлиман порядком удивлен выражением его лица, расплылся в улыбке и сказал:
— О нет, не стоит утруждаться. Кроме прочего, я хотел переодеться.
Я задумался: что, если бы он согласился? Стал бы я обыскивать его вещи, включая небольшой обыск в памяти его планшета? Вопросы к самому себе хороши тем, что на них не обязательно отвечать.
Земные стандарты стали видны уже на подлете к отелю: он не громоздился на скале, не висел в воздухе и не был закопан под землю. Небольшое пятиэтажное здание с террасой и балконами. Флаер-такси высадил нас на террасе, робот с зонтиком проводил до дверей. Портье надувал щеки точно так, как это делают его коллеги во всех остальных «Рицах». Мы разошлись по номерам и встретились лишь на следующее утро.


17

Если на небесах ведется на меня досье, то там должно быть написано, что Федор Ильинский горит презрением к хрустальным бокалам и обшитым кружевом салфеткам, и что погнутые жалюзи он предпочитает атласным шторам с бахромой, а замызганный откидной стол — столику на низких ножках, поставив который на живот, можно без страха за шелковые простыни разгонять круассаном шоколадную пенку. В графе «что он ненавидит» перечислены: снобизм бронзовых канделябров, холуйство двуспальных полотенец, лицемерная услужливость золоченых ручек с внутренней стороны ванны. Кто-нибудь знает, полагается ли засовывать накрахмаленную салфетку за ворот футболки? В правилах этикета об этом ничего не сказано.
В восемь пятнадцать вечера, разглядывая на просвет чашку из тончайшего фарфора (что длилось недолго, ибо пожилой метрдотель решил, что я обнаружил там грязь, и приказал заменить ее другой), я вдруг подумал, а что плохого в том, чтобы есть из фарфоровой тарелки с рисунком в цветочек, а не из пластмассовой плоскодонки с симпатической надписью «Из меня еще никто не ел»? (В кем-то виденное «Ты у меня первая/первый» я не верю.) Под серебряный аккомпанемент столовых приборов арфистка в длинном черном платье наигрывала Сен-Санса, — но это за завтраком, а за ужином звучало фортепиано, роскошный белый «Бехстейн»; пианист беспечно ставил на него бокал с красным вином, играл он, по-моему, Шопена. Суп подавали в горшочках из Британского музея…
Черт, «в горшочках»! Еще вчера меня тошнило от уменьшительных суффиксов. Моя душа повторяла путь лангобарда Дроктульфта, предавшего своих соплеменников у стен прекрасной, но осажденной Ровенны. Чтобы остановить душу и вернуть себе самоуважение, я сунул в карман чайную ложку. Потом оказалось, что нечем размешивать сахар — в любом другом месте я бы воспользовался ножом, хоть бы и испачканным в сливочном масле. Пришлось пить кофе без сахара. Любое преступление влечет за собой наказание.
С перерывом на сон я продолжал изучать постояльцев. Их было немного, отель был заполнен едва ли наполовину. Среди чинных бизнесменов я искал спортивного молодого человека приблизительно моего возраста, умеющего обращаться с холодным и огнестрельным оружием, знакомого с приемами рукопашного боя и спецтехникой — а кого другого могли отправить следить за таким опасным типом, как я? Единственный кандидат на роль филера так настоятельно требовал закрыть продажу форварда на «Спейском» покупкой колл-опциона на индекс Межпланетной фондовой биржи, что я начал в нем сомневаться. А после того как покупка сорвалась, и лоб того парня покрылся, натурально, испариной, я понял, что мы выступаем в разных видах спорта. Кроме того, я не помнил, чтобы видел его на корабле. Гретта, во всяком случае, им бы заинтересовалась.
Гроссман был полон энтузиазма.
— Стартуем завтра в семь-ноль-ноль, — говорил он, терзая бедного лобстера, который перед кончиной тешил себя мыслью, что увидел-таки космос, — я заказал ракетоплан. Сорок минут, и мы на месте. Вы хорошо переносите перегрузки?
Это он меня спрашивает!
— Пилот может оказаться лишним свидетелем, — сказал я сквозь зубы, — я сам поведу. Добудьте метеосводку.
Кибернетик почесал лоб клешней лобстера. Опомнившись, утерся салфеткой.
— Ваша осторожность похвальна, но лучше пусть будет одним свидетелем больше, чем двумя охотниками за роботами меньше.
— Вы не умеете плавать?!
— А вы умеете управлять ракетопланом?
— Зато я неплохо плаваю.
— Этого явно недостаточно. Я уже решил, ракету поведет местный пилот.
— Нас встретят?
— Да. Вчерашний ужин не прошел впустую. Шлиман подготовит для нас почву. Диспетчер «Деметры» его хороший знакомый, они познакомились, когда вместе учили роботов собирать апельсины.
— Какие у нас планы до завтра?
— Никаких, а что?
— Не возражаете, если я отправлюсь на подводную экскурсию?
— Ваше право, — пожал плечами Гроссман и потребовал убрать останки лобстера. Их вид его угнетал.
О подводной экскурсии я упомянул не случайно. Утром пришло два письма — от Шефа и от Яны. Янино письмо выглядело так:


Привет, как рыбалка?
Знаю место, где несчастные вдовы клюют на частных детективов. Может статься, мы ошиблись насчет того, зачем Изиду понесло на Лагуну. Ты про конгресс уфологов слышал? Так вот, Изида и Брайт его спонсоры. Было бы удивительно, если бы они не приняли в нем участие. Вообще, тут что-то странное… С Изидой все понятно, но Брайт… Фрейд утверждает, что должно быть что-то одно — либо старлетки, либо уфология. Женщины и сапиенсы — две вещи несовместные, как сказал Шеф, но, по-моему, он это у кого-то стибрил. Побывай на конгрессе, но, умоляю, не садись в нетрезвом виде за штурвал летающей тарелки, Шефу надоело платить за тебя штрафы.
Пока.
Удачи.

Когда это он за меня платил? — подумал я и начал искать информацию по конгрессу. Оказалось, что для участников конгресса арендовали виллу одного местного богача. Вилла находилась на маленьком островке в сорока километрах к северу от столичного острова. В шторм флаеры туда не летали, катера не ходили тем более. Оставались подводные лодки, которые на Лагуне являются довольно популярным средством передвижения. Лодка отчаливала в восемь вечера. Мне было бы не о чем говорить с Изидой, если бы не письмо Шефа…

Лодка оказалась до того маленькой, что я бы не удивился, если бы мы всплыли в джакузи одной из спален виллы «Утес обетованья» или «Утехи обеднения» — я не расслышал, потому что со звукоизоляцией в лодке также было не все в порядке. Когда ее нос ткнулся в причал, укрытый от штормов в какой-то пещере, я подумал, что мы подверглись торпедной атаке, и поискал глазами спасжилеты. Их, разумеется, не было. Тут объявили, что причаливание произошло удачно, выходите по одному, руки держите над головой — команда поможет вам выбраться через верхний люк.
Только я высунул голову (высунуть остальное было проблематично), как услышал Греттин голос:
— Господин Ильинский застрял. Кто же ему поможет?
— Отстрелите его через торпедный аппарат, — посоветовал капитану какой-то мужчина.
— Торпедный аппарат?! — капитан проверял, не ослышался ли он.
— Или продуйте через кингстоны.
Меня здесь не ждут, мелькнуло в голове. Бластер остался в «Рице».
Снизу торопили, и я кое-как выкарабкался на палубу. Рядом с Греттой стоял Олли Брайт. Три года назад он снялся в историческом фильме, где играл командира подводной лодки. Я поинтересовался:
— Вы, случайно, не меня встречаете?
— Вот еще! — буркнул Брайт.
— Ой! — воскликнула Гретта, — держите профессора, он сейчас упадет!
Ловкая и гибкая, она первой вцепилась в седобородого старичка, глядя на которого мне пришел на ум Санта-Клаус, застигнутый половодьем и сменивший по случаю внезапной весны меховой колпак на стильный черный берет, украшенный россыпью значков-звездочек. Сбитые НЛО, подумал я и выдернул профессора так нежно, что с его головы не упало ни единой звезды.
— Куда теперь? — поправляя берет, деловито осведомился он.
Гретта и Брайт стали указывать ему дорогу, я пошел следом. Вместе с еще несколькими уфологами мы забрались в лифт, «Утехи обетованья» были следующей остановкой.
Виллу строили с расчетом, что ее владельцу придется обороняться от набегов тех переселенцев, которым не досталось своего острова. Пока же островов хватало на всех, и амбразуры закрыли витражами в духе позднего Фразетты. В громадном холле, над камином с плазменной дугой, висело оружие из последнего фильма о «чужих». Кресла напоминали электрические стулья; про стол известно было вот что: изначально это была малотоннажная летающая тарелка; земляне распилили ее по экватору, чтобы достать сапиенсов, те залегли на дно, и земляне похоронили их там, залив нижнюю половину тарелки расплавленным свинцом. После этого тарелка могла сгодиться разве что в качестве стола для напитков и закусок. Начертанная на застывшем свинце пентаграмма не позволяла душам инопланетян выходить по ночам, чтобы доесть объедки.
Полсотни уфологов бродили по холлу, разбившись на группки. Наконец, я высмотрел Изиду. На ней было необъятное пурпурное платье, ткань столь искусно отражала и поглощала свет, что пурпур постоянно переливался черными тенями. Голову венчала золотая диадема, украшенная ветвями, листьями и змеями. Изида беседовала с маленькой остроносой дамочкой, замотанной против часовой стрелки в белый шелк.
— Изида, владычица слов, я не опоздал? — выдал я заготовку, явившуюся на свет после прочтения письма от Шефа.
В ее глазах мелькнуло удивление — удивление человека, считавшего себя подготовленным к сюрпризу, но столкнувшегося не с тем, чего ожидал.
— Олли сказал, что вас подобрали в море, — сказала она так, как если бы спросила о моем здоровье.
Остроносая дамочка потрогала рукав моей куртки.
— Вы быстро высохли.
— Господин Ильинский сохнет вон по той девице, — Изида направила бокал с мартини на Гретту, которая в противоположном углу холла строила глазки Брайту.
— Какая жалость! — воскликнула ее собеседница, испытывая жалость, очевидно, к себе.
Я попросил Изиду уделить мне несколько минут.
— Сейчас это невозможно, — и она чуть было не размотала шелк на остроносой уфологичке, которая, тактично отступая, не замечала, что Изида удерживает ее за лепесток скреплявшего платье узла.
— А когда?
— Мы найдем время.
Взяв подругу за талию, она отошла к группке, в которой находился и давешний профессор уфологии. Я решил не форсировать и направился к Гретте.
Брайт о чем-то разглагольствовал. Следя за моим приближением, Гретта ехидно улыбнулась. Понятно, почему — ведь они беседовали о любви.
— Настоящая любовь, по моему мнению, — говорил Брайт, рисуясь, — это когда во время секса и воображение, и тело занято одной и той же женщиной.
— Как вы циничны! — притворно возмутилась Гретта. — Вот господин Ильинский сейчас вам возразит.
Я сказал, что не расслышал реплики и что Брайт в любом случае не прав. Актер поджал губы и поднял бокал. Пить с поджатыми губами умеет не всякий, но Брайт, вне сомнений, это умел. Гретта продолжала меня подначивать:
— А что вы думаете о любви?
— Я о ней не думаю, я о ней чувствую.
— Ну, так расскажите о своих чувствах.
— При нем?
Извинившись перед Брайтом, Гретта взяла меня под локоть и отвела в сторону.
— Вот уж не думала, что вы станете меня преследовать. Когда мы прощались на пересадочной станции, вы уже тогда планировали эту встречу?
— Да, я поклялся, что разыщу вас.
— Какое коварство! Надеюсь, вы не станете отпугивать от меня уфологов. Я собиралась взять несколько интервью.
— Всегда хотел спросить, чем уфологи отличаются от сапиенсологов.
— Инопланетяне не приглашают сапиенсологов на свои вечеринки. В этом основное отличие.
— Уфологов, стало быть, приглашают.
— Они говорят, что да.
— Уфологи должны отвечать инопланетянам взаимностью.
— Наверное, те отклонили приглашение, — огляделась по сторонам Гретта.
— А Кукки? Его-то почему нет?
— Ах, — она небрежно отмахнулась, — мы расстались. В нем мозгов оказалось не больше, чем в тенор-саксофоне.
— Вы ветрены, однако…
— Не думала, что вас это тронет. Давайте больше не будем о нем вспоминать, хорошо?
— Договорились. У кого будем брать интервью, у того звездочета?
Группа, собравшаяся вокруг профессора, заинтересовала меня, во-первых, потому что там разгорался спор, во-вторых, потому что в ней находились Изида и Брайт. Актер присоединился к владычице слов после того, как его оставила Гретта.
— Это доктор Эйтвед. По-своему, очень забавная личность.
— Кого он лечит?
— Он доктор богословия.
— То есть всех?
— Что вы, совсем напротив! Он пантеист-детерминист и большой поклонник Спинозы. С его точки зрения, любое лечение бесполезно: все будет так, как будет. Сейчас он, кажется, снова сцепился со своим вечным оппонентом, магистром Де Альбани. Пойдемте, послушаем, о чем они спорят.
Мы вклинились в ряды уфологов; находясь среди них, я чувствовал себя шпионом инопланетян.
Магистр Де Альбани напоминал высохшую ветку, он нависал над Эйтведом, растопырив руки с длинными желтыми пальцами. Эйтвед был бы рад отступить, но слушатели, стоявшие у него за спиной, не оставляли места для отступления. Предмет, о котором они спорили, был так же далек от любви, как Брайт от матери Терезы.
— Sanсta simplicitаs! — причитал Де Альбани, — к чему же останавливаться! Идите дальше, вслед за вашим любимым Спинозой. Помнится, он утверждал, что не только существование чего-либо имеет причину, но и отсутствие чего-либо так же обязано иметь под собой почву. В конце концов, отсутствие кондиционера в моей спальне чем-то да вызвано. Нет, это гениально! Не мудрено, что он доказал существование Бога. Как же нам без него? Всевышний — не причина вещей, он, так сказать, causa vacui, причина пустоты. Я не беру в расчет кондиционер, но отсутствие многих других предметов нельзя объяснить иначе как божественным проведением.
Гретта наставила на Де Альбани видеокамеру комлога.
— Уважаемый магистр, вы не могли бы пояснить, как Спинозе удалось доказать существование Бога?
Магистр оправил черную мантию. Сзади ему зашептали, что он смотрится прекрасно.
— С вашего позволения, милочка, in brevi. Допустим, что Бога нет. Этому, как мы видим, должна быть причина. Где же следует ее искать? Разумеется, внутри Бога — он и только он способен явиться причиной своего не-существования, иначе какой же он после этого Бог. По мнению Спинозы, мы пришли к противоречию: некая вещь является причиной того, что ее не существует, ergo Бог есть, что и требовалось доказать. До сих пор не пойму, чем Спинозу не устроил квадратный круг. Вполне достойный пример вещи, которая не существует в силу своей собственной, скажем прямо, противоречивой природы.
Де Альбани перестал размахивать руками. Мне показалось, что эти размахивания вызывали у Эйтведа большее беспокойство, нежели приводимые доводы. Гретта обратилась к нему:
— Вы возразите?
— Спиноза был человеком, — сказал Эйтвед задумчиво, — и вы, уважаемый магистр, тоже человек. И все, кого мы здесь видим, такие же, как мы с вами, homo sapiens…
Ему было простительно так заблуждаться. Эйтвед действительно не видел, как робот, только что въехавший в холл, убирает со стола пустые тарелки. Кроме меня, робота заметила Изида; она побледнела, и ее взгляд заметался между роботом и Эйтведом — так, словно произнесенные им слова внезапно сделали ее единственным зрячим здесь человеком.
— …и когда-нибудь наши потомки будут так же смеяться над нашими выводами, как вы сейчас смеетесь над великим философом. Между тем, в доказательстве Спинозы есть очень интересный пункт. Как и многие до него, Спиноза доказывал существование Бога «от противного». Это очень показательно. В математике к такого сорта доказательству прибегают, когда рассматриваемый предмет лежит за пределами человеческого опыта, конечного по своей сути. Argumentum a contrario — особый трюк, прибегая к которому, мы пытаемся выскочить за пределы человеческой природы. Мы страшимся конечного, ибо конечны мы сами. «Конец» — это синоним смерти. Оттого-то мы с таким рвением ищем бесконечного, мы хотим доказать, что оно существует, и, более того, мы хотим с ним работать, быть с ним на равных, загнать его в формулы, обозначив какой-нибудь буквой точно так, как обозначаются конечные числа. В сущности, математики не в меньшей степени богословы, чем Спиноза. Любой вопрос о существовании чего-либо — метафизический. Что значит, что какая-нибудь алеф-бет-гимель существует, если эту алеф-бет-гимель нельзя предъявить наглядно? если нельзя указать способ ее построения? Вправе ли мы считать существующим то, отсутствие чего ведет к противоречию? Как знать, может статься, что найденное противоречие является лишь дефектом нашего собственного сознания.
— Вы еще более требовательны к Спинозе, чем я, — заметил Де Альбани, — я, по крайней мере, не возражаю против использования argumentum a contrario в отношении чего бы то ни было, будь то трансфинитные числа, будь то сам Господь Бог.
— Нет, наше с вами отличие состоит в том, что я не стучусь в открытую дверь. Силлогизмы, которые выстраивал Спиноза, как и те, которыми пользовались вы, основываются на аристотелевой логике, имманентной человеческой природе. Опровергая великого философа, вы, магистр, не замечаете, что рядом есть дверь запертая, ее замок составлен из иных логических элементов, и созданный Аристотелем ключ к ней не подходит.
— О какой «иной» логике вы говорите? — качаясь, как на ветру, осведомился Де Альбани. — Уж, не о квантовой ли?
— Почему бы и нет? Всем известно, что все явления в природе можно разделить на две категории: явления, описываемые аристотелевой логикой, и явления, описываемые квантовой логикой. Мир существует как бы на двух уровнях, и человек, как часть природы, принадлежит первому, аристотелевому уровню. Однако в первые мгновения существования нашей вселенной вся она подчинялась только квантовым законам. Если Бог существовал уже тогда, то его логика должна быть квантовой.
Тем временем я продолжал следить за выражением лица Изиды. Она явно чего-то ждала от Эйтведа, каких-то специальных слов, и выглядела очень недовольной, когда Де Альбани и Эйтвед со словами «нам друг друга не понять» (я не помню точно, кто из них это сказал) разошлись по разным углам, каждый в окружении своих сторонников.
Изида двинулась к Эйтведу. Догнав ее, я спросил:
— Вы уже согласовали с Брайтом свои ответы?
— Ответы? — возмутилась она. — Почему вы говорите со мной в таком тоне?
— Простите, но нам необходимо поговорить.
— Хорошо, пойдемте к бассейну, там сейчас никого нет.
Я не стал возражать — невзирая на то, что не прихватил плавки.
Мы перешли в круглое помещение под прозрачным колпаком. В центре помещения находился бассейн метров пятнадцати в диаметре. Вокруг него стояли пустые шезлонги, я предложил занять те, что напротив входа, чтобы видеть всех входящих. Первым входящим оказался Брайт. Он явился под тем предлогом, что принес Изиде коктейль. Уходить он явно не собирался.
— Посуду мы сами отнесем, — сказал я ему.
— Изида, почему ты позволяешь этому хаму…
Хаму, удобно устроившемуся в шезлонге, было слишком лень вставать и выставлять его за дверь. Я перевел взгляд на Изиду.
— Пусть он останется, — попросила она.
Ну и черт с ним. Раз она этого хочет…
— Оставайтесь, Брайт. Хама я вам прощаю.
Он тихо выругался и плюхнулся в шезлонг со стороны Изиды.
— О чем мы будем говорить? — спросила она.
— О владычице слов и о человеке, которому она подарила часы с гравировкой. «К сложению влипают не опахивают», загадочная фраза, не правда ли?
— Я вас не понимаю.
— Разве? Сейчас объясню. Возьмем первый попавшийся словарь. — Я включил комлог и открыл копию «Ожегова» из Изидиной квартиры. — Удивительное дело: первым попавшимся словарем оказался тот самый словарь, который вы показывали мне, когда я приходил к вам в гости. Ну, не беда… найдем в нем слова «сложение», «влипнуть», «опахать». Отсчитаем от каждого слова двадцать одну позицию вверх. Получаем три новых слова: «слово», «владыка», «опаздывать». Заменим в той фразе старые слова на новые, и с учетом правил грамматики получаем: «К слов владыке не опаздывают». Предполагая, что часы подарила, скорее всего, женщина, следует читать: «К владычице слов не опаздывают», — вроде пожелания неторопливому любовнику. Отсюда уже можно вывести имя этой женщины. Вы сами его подсказали. Древнеегипетская богиня Исида в одном из мифов называет себя «владычицей слов власти». Надеюсь, вы не станет возражать, что Исида и Изида — это одно и то же имя.
— Но не обязательно один и тот же человек, — заметила Борисова.
— Справедливо. Но было бы странно, если бы часы подарила древнеегипетская богиня. В ее времена и часов-то таких еще не было. Изида, часы подарили вы, это очевидно.
— Вы просто подогнали. Почему вы выбрали число двадцать один, а не какое-нибудь другое? И почему бы не прочитать фразу, например, так: «К слову владыки не опаздывают»?
— Я бы объяснил использование этого числа для шифровки игрой в очко, но некоторые читают, что двадцать один — это номер карты, завершающей Старший Аркан карт таро, карты под названием «Мир». Мы оба помним, что этой картой вы обозначили себя. А предложенный вами вариант, по сути, ничего не меняет. Как бы то ни было, ни о какой подгонке речи быть не может. Кем был тот человек? Почему вы не хотите признать, что часы он получил от вас?
Изида опустила голову.
— Значит, его все-таки нашли… но… но почему вы…
Я понимал, что она хочет спросить, но не понимал, что значит «его все-таки нашли». Обмен вопросами напоминал диалог двух людей, говорящих о совершенно разных вещах.
— Кто его нашел? Вернее, кто его искал? Он от кого-то скрывался?
— Скрывался? Не знаю, может быть… Где он сейчас? Его переправят на Фаон?
И тут до меня дошло, что речь идет о теле. О мертвом теле. Изида решила, что мы сняли часы с мертвого тела. Стоило ли ее огорчать, сказав, что ее подарок заложили в каком-то захолустном ресторане.
— Мы обнаружили часы случайно. Где он сам, мы не знаем.
Изида смотрела на меня во все глаза. Потом она обернулась к Брайту, как бы ища ответа у него. Брайт молчал, сохраняя лицо абсолютно неподвижным. Изида снова повернулась ко мне.
— Вацлав погиб, — сказала она с нажимом на «погиб».
Итак, ЧГ звали Вацлавом, и его нет в живых. Неужели снова робот?
— Я этого не знал. Расскажите мне о нем.
— Подождите… я не понимаю… Вы журналист или только выдаете себя за журналиста? Если вы журналист, то почему вы о нем спрашиваете?
— Я расследую обстоятельства одного преступления. Мужчина, которого вы назвали Вацлавом, возможно, имеет отношение к этому преступлению. Вы могли бы оказать мне услугу…
Брайт не позволил мне договорить.
— Какого черта мы должны вам помогать?
— Во-первых, вас никто не спрашивает. Во-вторых, с этого момента вы можете считать, что я также расследую смерть Вацлава. А если вы не заткнетесь, то я устрою так, что вашу смерть буду расследовать тоже я.
Брайт заткнулся, но не по моей просьбе, а потому что от злости потерял дар речи. Изида по-своему истолковала мою способность поручать себе расследование любого убийства.
— Вы работаете на Галактическую Полицию? — спросила она.
— Нет, я провожу частное расследование. Можно сказать, оно началось с тех шести карт, которыми вы описали мою судьбу. Поэтому, кому-кому, но не вам спрашивать меня, что я расследую и зачем — вам же все было известно наперед.
— Я посредник, а не прорицатель. Хорошо, я расскажу вам о Вацлаве. На самом деле я почти ничего о нем не знаю. Мы познакомились на похоронах мужа. Он сказал, что его зовут Вацлав Кремп и что он работает в «Роботрониксе». Мы стали встречаться. Однажды я подарила ему часы, попросив гравера сделать ту надпись. Сначала я не собиралась ее шифровать, но потом вспомнила… Я знала одного мужчину, которому его возлюбленная подарила часы с надписью… потом они расстались, и мужчина перестал носить подарок, потому что его новой возлюбленной не нравилось, что он носит часы с именем другой женщины. Чтобы такого не произошло, — а в продолжительность наших отношений я не верила, — я зашифровала надпись. В начале августа Вацлав внезапно уехал. Он прислал мне письмо, в котором говорилось, что он должен срочно покинуть Фаон. Он просил не искать его и не говорить никому о наших отношениях. Письмо меня напугало, но я понимала, что раз он так написал, то, следовательно, это было необходимо.
— Получается, вы встречались с апреля по август. За пять месяцев можно хорошо узнать друг друга. Вы ничего не хотите добавить?
— Что, например?
— Например, где он жил. Встречался ли с кем-нибудь, кроме вас. Были ли у него друзья.
— По-моему, у него не было друзей. Жил он в гостинице, я была у него всего пару раз.
— Он говорил с вами о работе?
— Как-то мимоходом. Он был инженером, специалистом-робототехником.
— Полезное уточнение, если учесть, что он работал в «Роботрониксе». Что вам известно о его смерти?
— Шесть дней назад он разбился в горах, на Земле, в Альпах.
— Как вы об этом узнали?
— Несмотря на то, что он просил его не искать, сразу после исчезновения я настроила поисковую систему на его имя. Я думала, вдруг оно обнаружится где-нибудь… Я включала поиск еще в августе, потом, когда в течении нескольких месяцев я не получила никакого ответа, я о нем забыла… Но поисковая система осталась включенной, и четыре дня назад пришел ответ. Нашлась газетная заметка, в которой говорилось, что двенадцатого января, неподалеку от города Эвален, разбился альпинист. Его тело пока не найдено, потому что расщелина очень глубока… То, как он падал, видело несколько человек, они знали его под именем Владислав Кампински, но полиция выяснила, что на самом деле альпиниста звали Вацлав Кремп.
— У вас есть с собой его снимок?
Изиду, кажется, мучила совесть.
— Я стерла все снимки. Но он сам об этом просил в том, августовском письме. Он писал, что это необходимо для моей и его безопасности.
— Очевидно, Кремп кого-то боялся. Человек бежит с Фаона и оказывается почему-то в Альпах. Если его преследователи не умеют лазить по горам, — я подразумевал бытовых роботов, — то он мог бы спастись и на Фаоне. Альпы — не самое труднодоступное место в галактике. Скажите, с учетом той просьбы не рассказывать никому о вашем знакомстве, его смерть не показалась вам подозрительной?
Изида вздрогнула, Брайт тут же подал ей коктейль, она сделала глоток и вернула ему бокал.
— Вы считаете, его убили?
— А вы как считаете?
— Вацлав был замечательным альпинистом, он поднимался на ПЮП и другие горы… Не может быть, чтобы его погубили Альпы.
ПЮП — Пик Южного Полушария, пятнадцатикилометровая вершина, самая высокая гора к югу от фаонского экватора. Двадцатикилометровые пики северного полушария остаются до сих пор непокоренными.
— Откуда вы знаете, что он был альпинистом?
— О горах он мог говорить часами. Он показал мне видеозапись восхождения на ПЮП. Вы не представляете, как это страшно — даже просто смотреть на то, как они там висят… Я бы никогда не отважилась… А вы?
— Зависит от приманки, — брякнул я, в общем-то, правду.
— А он это делал просто так, — устыдила меня Изида.
— Брайт, — я наклонился вперед, чтобы увидеть актера, — вы встречались с Кремпом?
— Никогда, — отрезал он, позаботившись о том, чтобы ответ, даже будь он правдивым, прозвучал, как явная ложь. Говорить мне правду Брайт счел бы для себя унизительным.
— Я очень устала, — упавшим голосом проговорила Изида, — у вас есть еще вопросы?
— Да, конечно, — подбодрил я владычицу слов, — о картах таро. Мудрец, Девятка динариев, Башня, Колесо Фортуны, Повешенный и Паж с костылем, которым вы обозначили меня. Откуда взялись эти карты, и что они на самом деле означают? Про пажа я уже понял, давайте поговорим об остальных.
Она снова оглянулась на Брайта. Тот равнодушно пожал плечами.
— Их назвал мне Спиноза — кроме «Пажа», конечно. Пажа посохов выбрала я. Для вас.
— Не мудрено, — покачал я головой, — мы ведь с ним незнакомы. А… как бы это выразиться… на словах он что просил передать?
— Кто?
— Спиноза.
— Вы считаете меня сумасшедшей?
Брайт тут же встрял:
— Изида, пойдемте отсюда.
Я извинился тремя разными способами.
— В это мало кто верит, — сокрушенно произнесла Изида по поводу ее посредничества между миром падшим и миром возвышенным. Я задал вопрос по существу:
— Кто попросил вас вызвать дух Спинозы?
— Профессор Эйтвед.
— И когда это случилось?
— Давно, больше года назад.
— Точнее, если можно…
— В декабре позапрошлого года.
— Кто, кроме вас и Эйтведа, присутствовал на спиритическом сеансе?
— Мой муж и… — она посмотрела на Брайта.
— Да, — сказал он твердо, — и я там был. Ну и что?
Действительно, что тут такого? Собираются же люди, чтобы посмотреть, к примеру, футбольный матч.
— Да ничего… Почему Спиноза решил изъясняться с вами на языке карт?
— Потому что этот язык пережил века. Язык современной науки философу недоступен, а на языке его геометрии нельзя выразить то, что он собирался до нас донести.
— Это он так сказал?
— Да. Затем он назвал карты.
— И что они, по-вашему, значат?
— По словам философа, карты должны каким-то образом проявить себя в нашем мире, дать о себе знать. Проявившись, они укажут ответ на вопрос, мучавший нас веками.
— Какой вопрос?
— Вопрос о молчании Вселенной.
— Ни больше ни меньше… С какой целью вы показали мне эти карты? Между прочим, вы обманывали, говоря, что предсказываете мое будущее.
— Я не обманывала вас. Карты говорили о будущем всего человечества, следовательно, и о вашем будущем. Мне хотелось, чтобы вы запомнили эти пять карт, потому что… — Изида споткнулась, она явно подбирала слова, чтобы не сболтнуть лишнего. — Если вы заметите, что что-то происходит — что-то непонятное — вы будете свидетельствовать, что событие было предсказано, что связь с таро не случайна…
— Понимаю. Это называется утечкой информации в прессу. Изида, поверьте, пресса на вашей стороне, но ей, как никогда, требуется ясность. Какого рода событие нам следует ожидать?
— Я этого не знаю. И, несмотря на обещание, вы снова иронизируете.
— Вам так показалось. А Вацлаву Кремпу вы предсказывали судьбу?
— Вы имеете в виду, так же, как вам? Да, я показала ему эти карты.
— А он?
— Как и вы, он стал расспрашивать, откуда я о них узнала. Когда я ему объяснила, он не принял меня всерьез.
— Вы надеялись на что-то другое?
— Нет. В отношении людей я давно не питаю иллюзий.
— Профессор Эйтвед, вероятно, отнесся к предупреждению Спинозы иначе, чем остальные. Что он заказал вам после спиритического сеанса?
— Сегодня вы слышали его мнение. Существование бога Спинозы можно обосновать логически, но сама логика должна быть иной… Чтобы прийти к ней, необходимо сначала вернуться к до-логическому, то есть, образному мышлению. С каждой картой таро связан определенный пласт культуры, целый ассоциативный комплекс, поэтому философ использовал карты вместо слов.
— Но при чем здесь уфология и «молчание Вселенной»?
— Отсутствие слов, господин Ильинский, не эквивалентно молчанию. Мы ищем внеземной разум, а не внеземных… простите за грубое выражение… болтунов. Помните, я рассказывала вам о Вирадже, Космическом разуме? Нити сознания соединяются в нем подобно тому, как наши информационные потоки соединяются на Накопителях. Найдя эти нити, мы найдем братьев по разуму.
— Стало быть, на Лагуну вы прилетели в поисках этих самых нитей…
— Мы прилетели на конгресс, — отрезал Брайт раньше, чем Изида успела что-либо ответить.
— Ну да, разумеется, — согласился я, — скажите, ваш муж разделял точку зрения Эйтведа?
— Он поднял всех нас на смех, — гневно произнесла Изида, поднимаясь с шезлонга. — Мне пора возвращаться к гостям. Кажется, я ответила на все ваши вопросы.
— Кроме последнего. — Я вывел на экран комлога портрет ЧГ. — Это Кремп?
Изида удивленно посмотрела на портрет.
— Нет, это не он.
Честно говоря, я скорее готов был переварить десять Космических Разумов, чем этот ответ на чисто технический, как я полагал, вопрос.
— Присмотритесь внимательней, — попросил я безо всякой, впрочем, надежды.
Изида склонилась над экраном.
— Глаза похожи… Но, все же, это не он. Откуда у вас этот портрет?
— Его составили со слов свидетелей. Что если…
Я убрал Человеку с Гвоздем бороду и укоротил волосы.
— Ближе, но… Лицо у Вацлава не такое вытянутое и скулы шире. Крылья надо тоже чуть-чуть расширить, у Вацлава нос не столь классический, ваш художник ему явно польстил.
— Хорошо хоть с полом он не ошибся, — хмыкнул я по большей части про себя.
Кое-как мы откорректировали портрет, точнее, составили новый. Зрение у Изиды получше Лииного, но зато доверия к ней несравнимо меньше.
Пора было собираться в обратный путь. Лодка, на которой я прибыл к «Утесу обеднения», отходила в десять, беря на борт уфологов, ночевавших в гостинице на столичном острове. К сожалению, никто из них не остановился в «Рице». Гретта сказала, что остается ночевать на вилле.
— Я думал, все спальные места распределены между уфологами.
— Как-нибудь переночую, — ответила она, считая, что дает мне повод для ревности.
— Потом какие планы?
— Днем послушаю доклады, потом, наверное, вернусь в гостиницу.
— А где вы остановились?
— Так я вам и сказала!
Она не учла, что мне было решительно наплевать на то, где она остановилась.
— Ну, как хотите…
Холодно попрощавшись, я побрел за толпой уфологов, которые с беспокойством обсуждали, поместятся ли они все в подводную лодку.


18

Другича мучила бессонница. Ближе к рассвету он погружался в некое зыбкое состояние, пограничное между сном и явью, оно длилось ровно столько, сколько длиться короткий сон. Балансируя на этой грани, Другич раз за разом искал способ спасти Кирилла; ему казалось, что есть какой-то ключ, способный отрыть дверь в прошлое, ключ, похожий на формулу или заклинание, и Другич его действительно находил, но отпертый временной туннель вел не далее полудня двадцать третьего декабря, в этот час Кирилл был уже мертв.
Жена Другича, не подозревая об истинных причинах бессонницы, настаивала, чтобы муж обратился к врачу. «Этого еще не хватало», — отвечал он, однако мысль о каких-нибудь чудодейственных таблетках засела ему в голову.
— Классический синдром «эф-девять», — выслушав пациента, сказал доктор Кран, восьмидесятилетний старичок, шутивший по поводу своей фамилии, что он, мол, поднимет с постели любого больного.
— Скажите прямо, сколько мне осталось, — мрачно отшутился Другич. О своих проблемах он рассказал лишь в общих чертах.
Кран прищурился.
— Лет тридцать-сорок я вам гарантирую.
— Так много мне не нужно. Дайте что-нибудь, чтобы снизить до эф-один, и я пойду.
— Эф-один гораздо хуже, — Кран протянул руку к клавиатуре компьютера и нажал кнопку F1, — эф-один, это, дорогой мой, полная беспомощность.
Другич задумался, здоров ли их семейный врач. Восемьдесят лет — возраст все-таки преклонный.
— А что означает «эф-девять»? — спросил он в большей степени из любопытства.
— В старых компьютерных играх нажатием этой кнопки возвращалась сохраненная позиция. Игрок получал возможность заново пройти последний участок игры и исправить допущенные ошибки. Чем реалистичнее становились игры, тем сильнее игрок чувствовал свою идентичность компьютерному герою — вплоть до того, что у игрока возникал специфический психоз: ему начинало казаться, что, нажимая F9, он возвращает в предыдущее состояние не только игру, но и весь реальный мир, включая самого себя. Его типичный ночной кошмар — неработающая кнопка F9. В самой тяжелой стадии этого психоза человек перестает осознавать необратимость своих поступков. Но вас я успокою, до этой стадии вам еще далеко.
— Я не играю в игры, — заметил Другич.
— Возможно, вы плохо себя знаете, — Кран стал заполнять какой-то рецепт, — попейте это пред сном. И через пару недель приходите снова.
Выйдя от врача, Другич выбросил рецепт в урну. Он понял, что виной всему — бездействие, на которое обрек его Шеф, приказавший не привлекать к себе внимание расспросами о ЧГ и Вельяминовой. Другич решил нарушить приказ и направился в «Дориду».
Бармен ее хорошо помнил.
— Она часто к нам заходила, — сказал он, взглянув на снимок Лии, — по-моему, она работала здесь экскурсоводом. Она приводила к нам туристов, поэтому мы считали ее выгодной клиенткой.
«А нам-то как с ней повезло», — усмехнулся про себя Другич.
— Вы помните, когда она была у вас в последний раз?
— Где-то в конце сезона. Не помню точно.
— Не в тот день, когда Хинчин оставил в залог часы? — В разговорах с полицией и свидетелями Другич упрямо называл сентябрьского незнакомца Хинчиным. Делал он это для того, чтобы случайно не обронить кодовое имя «Человек с Гвоздем». Бармен уточнил:
— Хинчин, это тот, которого убили?
— Да.
— В полиции сказали, что вряд ли это он оставлял часы. Убитый был в парике и гриме. Очевидно, он хотел выдать себя за другого. Постойте… — бармен начал что-то припоминать, — она действительно заходила к нам в тот самый вечер, когда оставили часы.
— Она разговаривала с Хинчиным… то есть с тем незнакомцем?
— Насколько я помню, нет, не разговаривала.
— Они не оставались наедине?
— В «Дориде»? Вряд ли. Я все время был тут. Хотя, нет, постойте… я выходил в подсобку за фонарем. Клиент остался в зале, а Лия… где же она была… кажется, она тоже куда-то вышла… Впрочем, не трудно догадаться, куда. Припудрить нос. Вид у нее был до того застенчивый, что я сразу смекнул, что этот тип вскружил ей голову. С первого взгляда, бывает же такое!
— Случается. Потом вы ее видели?
— Да, на следующий день. Он заскочила и оставила для него записку с номером. Очевидно, она хотела, чтобы он ей позвонил.
— А сам номер вы видели?
— Мельком. Она показала мне листок бумаги, затем быстро сложила его в несколько раз и оставила на стойке. Я не стал разворачивать, а убрал… Черт, куда же я его убрал…
Бармен принялся выдвигать один за другим ящички буфета, на зеркальных полках которого выстроились ряды бутылок.
— Вы всерьез решили отыскать его? — спросил Другич.
— Да. Думаю, надо отдать записку полиции.
— Зачем? Вы хотите, чтобы у девушки возникли проблемы?
Бармен задвинул очередной ящик и обернулся к Другичу.
— Вы правы, они и без нее разберутся.
У детектива отлегло от сердца.
— А вы почему ею интересуетесь? — спросил бармен.
— Потому что мне некуда девать деньги, — и Другич выложил на стойку полсотни.
— Яхты — прибыльный бизнес, — подмигнул ему собеседник и убрал деньги в карман.
— Итак, с той поры вы ее больше не видели.
— Не видел.
— Других посетителей вы не запомнили? Вам не показалось, что за Хинчиным… то есть за тем незнакомцем с часами кто-то следил?
— Заходили только свои. Вечерами кафе вообще пустует, разве что хозяин ювелирного зайдет пропустить стаканчик… Поэтому я думаю, что это он залезал в кассу.
— Человек с часами?
— Да. После того как он ушел, я заметил, что ящик кассы задвинут не так, как я его оставил. Правда, все деньги оказались на месте. Да там и было-то совсем немного, для своих мы торгуем в кредит. Наверное, он понял, что не сможет стащить деньги так, чтобы я тут же не заметил пропажи. Или ему помешал робот — он обучен приглядывать за кассой.
Другич достал визитную карточку.
— Если что-нибудь вспомните…
— Не надо. Эллинг господина Другича хорошо известен в городе.

Перед ужином пришло письмо от меня. Другич сходил в кладовую за рюкзаком.
— Ты куда? — спросила жена, предчувствуя, что муж опять взялся за старое.
— Утром улетаю в Альпы. Кран посоветовал горный воздух. Тебе со мной нельзя.
За пять лет спокойной жизни на побережье Елена Другич успела отвыкнуть от неожиданных командировок своего мужа. «Альпы, это недалеко», — успокоила она себя. Вспомнив местную космографию, уточнила:
— Здешние или лунные?
— Швейцарские. На Луне нет воздуха.
— Оставь эту рубашку, — она оттеснила Другича от рюкзака, — я дам другую. Вечно ты…
Другич присел на диван, чтобы выслушать череду обычных наставлений.


19

— Ну, Яна, отчитывайся, — пробурчал Шеф, продолжая выпрямлять проволочку о край письменного стола. Столешница, про которую было сказано, что об нее можно гасить сварочный аппарат, покрывалась царапинами, но Шеф не обращал на них внимания. Он уже принял решение вернуть стол обратно в магазин, как не соответствующий указанным в паспорте «резистентным» характеристикам.
Яне не нравилось, когда во время ее докладов Шеф возится с проволокой. Она молчала, и в заполнившей кабинет тишине звуки проволоки напоминали шуршание напильника, которым ученая мышь перепиливает прутья клетки-мышеловки.
— Приступай, — сказал Шеф, — ты мне не мешаешь.
— Не сомневаюсь, — в четверть голоса произнесла Яна и приступила: — Как вы просили, я собрала сведения о конгрессе уфологов. Первоначально его планировали провести на Ундине, Сектор Улисса. В декабре оказалось, что проведение конгресса находится под угрозой срыва. Причины — финансовые и организационные. Перед самым Новым годом устроители конгресса неожиданно нашли спонсоров в лице Изиды Борисовой и Оливера Брайта. Последний до того момента никогда не был замечен в интересе к проблемам поиска внеземного разума. Новые спонсоры предложили перенести конгресс на Лагуну. Подготовка заняла рекордно короткие сроки. Изида и Брайт согласились компенсировать участникам все расходы, связанные с перенесением места проведения конгресса. В итоге, конгресс состоялся, хоть и с опозданием в одну неделю. Правда, приехали не все — примерно одна треть предполагаемых участников по тем или иным причинам не добралась до Лагуны. Вывод: если Изида задумала конгресс как прикрытие для поездки на Лагуну, то это не самое дешевое прикрытие на свете.
Шеф отмахнулся:
— Подумаешь! Помню, как-то в молодости мне пришлось изображать из себя скупщика краденых бриллиантов. Уму непостижимо, сколько денег мы выкинули на ветер, прежде чем я научился отличать натуральные бриллианты от искусственных подделок. Во сколько оценивается суммарное состояние Изиды и Брайта?
— Миллионов сто наберется.
— Вот! А ты говоришь, конгресс… Хорошо, с этим мы еще разберемся, переходи к Кремпу.
— Подтвердилось, что человек с таким именем действительно работал в «Роботрониксе». Должность: диспетчер-робототехник. Более точное место работы я скоро выясню. В списке сотрудников КБ Борисова он не значится. В сети есть локус, посвященный восхождениям на ПЮП. В числе участников одной из групп фигурирует Вацлав Кремп. Там же я нашла его снимок. Это групповой снимок, сделанный сразу после восхождения. Кремп — обросший, бородатый и худой — приобретает некоторое сходство с портретом из Браски. Если вы помните, мы показывали этот портрет знакомым Изиды. Тогда ни один из них не опознал Кремпа. Теперь понятно, почему это случилось. Если их и видели вместе, то не на вершине ПЮПа, поэтому от портрета не было никакого толку. Сейчас очевидно, что и Вельяминова, и Изида, и альпинистский локус имеют в виду одного и того же человека. Отсутствие его имени в списке КБ опровергает вашу версию, что он работал вместе с Борисовым.
— Яна, — нахмурился Шеф, — излагай факты, а не выводы. Выводы я буду делать сам. Ты показала Вельяминовой снимок Кремпа?
— Да.
— И что она сказала?
— Что портрет ей нравится больше.
— Как она объяснила разницу?
— Заявила, что она импрессионистка, рисует впечатление, а не реальность, потому что реальности не существует.
— По твоему мнению, она существует?
— Вопрос метафизический. Впору задать его профессору Эйтведу. Ларсон говорит, что может доказать существование реальности только «от противного». Например, противный ему запах козьего сыра дает понять, что онтологически козы…
— Довольно! — не выдержал Шеф. — Ступай и докажи мне существование ЧГ как это принято в интуиционизме: предъяви наглядно или, на худой конец, построй!
Яна пообещала сделать все, что в ее силах.


20

Каждый занимался своим делом: топометр отсчитывал градусы, горизонт распрямлялся, ремень, удерживавший голову вблизи подголовника, скрипел под напором сил инерции, если они есть. Ракетоплан тормозил, переходя от свободного падения к планированию. Погода южнее экватора была в порядке: небольшая облачность, без осадков, вест-зюйд-весту едва хватало сил, чтобы раскачать океан до трех баллов. Пилот сказал, что мы удачно выбрали время для полета. Еще день-два, и придет циклон. «Вот тогда держись», — прибавил он и резко толкнул штурвал от себя. Оказалось, что последняя фраза не была задумана как чисто риторическая. На панели перед собой я увидел крохотную табличку «Air-bag». При случае надо будет отодрать ее и прилепить на космическом корабле.
Я надеялся рассмотреть остров прежде, чем мы уйдем на глубину. Остров 1015-4032-В промелькнул перед глазами за считанные секунды. Слонам здесь не место, подумал я, рассматривая оставшийся на сетчатке силуэт двурогого монстра, который налагался в памяти не на что-нибудь зоологическое, а на Нотр Дам де Пари со стороны фасада. Впрочем, мне понадобилось бы раз пять взглянуть на знаменитый собор, чтобы израсходовать столько же памяти, сколько потребовала для себя двурогая скала, венчавшая северную оконечность острова.
Вынырнули мы довольно быстро. Ракетоплан глиссировал, перепрыгивая с волны на волну, потом он сходу поднырнул под прибрежный камень и снова вынырнул в пещерной заводи, где стоял такой штиль, что волна от всплывшего ракетоплана была, пожалуй, единственной.
Шлиман нас не подвел. Никто не потребовал затопить меня вместе с неисправной бомбой. Встречавший нас старший диспетчер оранжереи «Деметра-на-Лагуне» поинтересовался, не замочил ли Гроссман ноги, когда спрыгивал с ракетоплана на металлический пандус, уходивший от входа в тоннель куда-то под воду. Меня он ни о чем таком не спросил, потому что мои командировочные ботинки не промокнут и в серной кислоте. Мы представились. Диспетчера, тридцатилетнего мужчину с неимоверно здоровым цветом лица (море, воздух, витамины) и отчаянно курносым носом (этого оправдать мне нечем), звали Монтом. Он вел себя как гостеприимный хозяин, живущий в таком диком краю, что рад любому путнику. Вообще, мне понравилась его манера держаться — словно мы случайно проплывали мимо, но несмотря на это заслуживаем самого радушного приема.
Тоннель, по которому мы шли, был поначалу тихим, но постепенно он заполнялся звуками моря. Я понял, что теперь это был не тоннель, а труба, проложенная вдоль берега. Шагов через сто всё снова стихло. Еще шагов тридцать, и мы зашли в небольшое помещение с лифтом. Как я правильно догадался, лифт повез нас наверх.
Когда я увидел свет, зелень и апельсины, которые можно было срывать прямо из лифта (для чего предусмотрено было специальное окно), я решил, что Гроссман попросил Монта везти нас сразу к роботам. Лифт продолжал ползти, а апельсиновое дерево все не кончалось. Я выразил удивление по поводу высоты апельсиновых деревьев. Монт только ждал повода, чтобы пуститься в объяснения.
— Сейчас мы с вами находимся внутри многоярусной оранжереи, выполненной в виде колонны. Это западная колонна, есть еще восточная, вы ее тоже увидите. Высота каждой колонны, между прочим, сто шестьдесят метров, на двадцати пяти ярусах высажены четыре тысячи деревьев и кустарников пятнадцати видов и…
Лифт остановился.
— …извольте полюбоваться, — Монт вышел из лифта первым, чтобы, в свою очередь, полюбоваться нашими изумленными лицами.
В действительности, я не столько любовался скопищем естественных витаминов, плотность размещения которых не уступала фруктовому отделу фаонского гигамаркета, сколько пытался составить для себя общее представление об оранжереи. Она состояла из трех основных частей: две ста шестидесятиметровые колонны и сферический сегмент на вершине северного мыса. Колонны уходили основанием в островной шельф, их макушки выступали метров на сорок над полюсом сферического сегмента. В последнем размещались опытные лаборатории, диспетчерская, а также каюты, населенные обслуживающим персоналом. Между собой части были соединены мостами — горизонтальными одноярусными оранжереями. Таким образом, горизонтальные пятидесятиметровые оранжереи образовывали равносторонний треугольник, в его южной вершине находился вышеупомянутый сферический сегмент, в западной и восточной вершине — по колонне. Находясь в западной колонне, мы поднялись до того яруса, к которому примыкали горизонтальные оранжереи. Монт рассказывал что-то про цитрусовые, я же вовсю пялился на роботов, которые по одному — по два попадались нам на пути. Роботы были обычной уплощенно-цилиндрической формы, но их верхние конечности, вытягиваясь, могли доставать до верхушек деревьев, поэтому для устойчивости роботам приделали по четыре ноги, которыми они перебирали иноходью. Батраки вели себя мирно: что-то собирали, что-то опрыскивали, в общем, трудились.
Что я для себя отметил…
Во-первых, вооружение. Холодное: садовые ножницы и саперные лопатки. Химическое: подозрительные баллончики, оснащенные распылителем на длинном шланге.
Во-вторых, дурную манеру давить найденных на ветвях гусениц. Перед тем как раздавить, по правде сказать, довольно неприятную тварь, робот поднес ее к окулярам и несколько секунд рассматривал. Впрочем, я не придал этому большого значения, потому что Монт обошелся с гусеницей точно так же. При этом он ни на мгновение не прервал рассказ о гибридизации цитрусовых.
Осмотрев плантацию, мы перешли в горизонтальную оранжерею, которая соединяла западную колонну с диспетчерской. Здесь было не так душно, поскольку верхние панели были подняты на манер крыльев бабочки. К аромату растений примешивался солоноватый морской запах. В общем, пахло приятно.
Пост дежурного диспетчера располагался с северной стороны сферического сегмента, под самым полюсом. Отсюда были видны верхние части обеих колонн и все три горизонтальные оранжереи. Пульт управления был снабжен дюжиной экранов для наблюдения за различными участками «оранжерейного комплекса». На посту мы долго не задержались — Монт повел нас в столовую, чтобы «побаловать дорогих гостей плодами своего огорода».
Обслуживавший нас робот всё норовил зайти с левой стороны, я не сразу сообразил, что так ведет себя любой квалифицированный официант. Кроме овощей и фруктов, нам подали какие-то местные морепродукты, которые я только попробовал, вернее, сделал вид, что попробовал. Запивали ромом «40°32’». Название совпадало не только с долготой оранжереи, но и с градусностью напитка.
Гроссман перевел разговор на роботов. По его словам, «Роботроникс» планирует запустить новую серию роботов, специально предназначенных для полевых работ. Возможно, они пришлют «Дориде» несколько образцов для испытаний. Монту эта идея очень понравилась.
— В настоящий момент восточная колонна задействована лишь наполовину, — говорил он, — мы недавно закончили загрузку гумуса в верхней ее части, растения еще не высаживали, так что новые роботы нам понадобятся в любом случае.
Гроссман спросил, как действует система управления роботами.
— Поднимемся на пост, и я все вам покажу, — доверчиво ответил Монт. О такой лояльности мы могли только мечтать.
У главного пульта дежурил весьма симпатичный шимпанзе.
— Лиззи, перестань выключать поливку. — Монт подскочил к пульту и нажал какую-то кнопку. Нам он пояснил:
— Вода для поливки содержит органическую подкормку, запах которой Лиззи не выносит. Поэтому во время поливки она не может воровать бананы. Ты не понимаешь, что они еще не созрели? — внушал он обезьянке, — На, вот, возьми…
Монт вытащил из кармана упаковку шоколадных тянучек и протянул одну тянучку Лиззи.
— Ее любимое лакомство, — снова пояснил он нам. — Больше не дам, тебе вредно.
Я уже слышу, как Яна и Ларсон заливаются смехом. Ну и что? В конце концов, у нас с Лиззи общие предки.
Согнав шимпанзе с пульта управления, Монт принялся объяснять Гроссману, как они управляются с роботами. Я решил, что кибернетик и без меня все запомнит правильно, посему не вникал, а просто следил, так сказать, за обстановкой. Между тем на пост забрел робот. Вид у него был такой, будто он ошибся дверью. Оказалось, его смущало присутствие обезьяны. Той тоже что-то не понравилось в роботе; гримасничая и вереща, она начала прыгать вокруг него, стремясь дотянуться до тумблера экстренного выключения. Чтобы уяснить суть спора, я подошел к ним поближе.
— Братья по разуму, — усмехнулся Гроссман в нашу сторону.
Монт объяснил:
— Лиззи злится на роботов за то, что они могут снять ее с пальмы, как бы высоко она ни забралась.
— Зачем они ее снимают? — спросил я. — Принимают за вредителя?
— Снимают, потому что я прошу их об этом. А она думает, что роботы едят ее бананы. Она видела, как они их собирают.
— Сейчас кто-то кого-то покалечит… — Я не был уверен в исходе драки. Уступая роботу в весе, Лиззи значительно превосходила его в ловкости. К тому же, в ближнем бою роботы неуклюжи как танки.
Монт пошел разнимать робота и обезьяну. Воспользовавшись этим, Гроссман понажимал несколько кнопок на пульте. Монт ничего не заметил.
На военном совете, состоявшемся в час дня местного времени в каюте, отведенной Гроссману, я получил устную благодарность:
— А вы молодец, — сказал Гроссман, сдерживая улыбку, — как вы догадались, что нужно отвлечь его внимание?
Понимая, что это мне зачтется, я взял всю ответственность на себя:
— Ваша рука так и тянулась к той кнопке. Пришлось устроить небольшой межэтнический конфликт.
— Сможете повторить?
— Легко! А что вы собираетесь сделать?
— Собираюсь дать роботам задание, которое позволит нам выявить, кто из них является потенциальным убийцей.
— Задачу на закон исключения третьего?
Гроссман посмотрел на меня чрезвычайно подозрительно.
— Еще тогда, когда вы упомянули Буриданова осла, я должен был спросить вас, не нарушаете ли вы наш договор, привлекая посторонних специалистов.
— К чему нам специалисты? На моем месте, любой бы об этом догадался. Male or female, проблема в следующем: что доблестней… На самом деле это наш эксперт сообразил, — тот, что входит в пятерку посвященных. — Я решил, что пора заканчивать приписывать себе чужие заслуги.
— У вас хорошая команда.
Эта похвала мне не понравилась тем, что она была сказана как бы о команде противника. Я напомнил:
— И она работает на вас. Поэтому прошу поделиться, какого вируса вы собираетесь запустить в систему управления роботами.
— Вполне безобидного. Лагуна — край непуганых роботов, ничего сложного придумывать не надо. Задание будет состоять из двух пунктов. В пункте первом я потребую, чтобы робот сообщил свои координаты через полчаса после получения задания. Во втором пункте я предложу неразрешимую дилемму с одним и тем же конечным выводом, а именно: отменить выполнение пункта первого. В результате, интересующие нас роботы сообщат, где они находятся. Поведение остальных роботов не изменится.
— Зачем нужна задержка?
— Чтобы запустить программу, необходимо отвлечь внимание Монта от пульта управления. Не знаю, насколько гладко это пройдет. Возможно, потребуется время, чтобы его внимание снова притупилось. Поэтому я решил разнести во времени начало работы программы и поступление результата.
— Интуиционисты потребуют у компьютера дополнительных данных.
— Интуиционисты? Вы так их назвали? Хорошо, пусть будут интуиционистами. Полбеды, если они запросят дополнительной информации. По крайней мере, мы узнаем, что они здесь есть. Будет хуже, если роботы впадут в ступор, как это произошло с Крабом Петерсонов. Компьютер перегрузит их, сняв все задания, и мы ничего не узнаем. Я подумаю, как избежать ступора. Не знаю как вы, а я начинаю получать удовольствие от того, что поиск роботов обратился в научную задачу. Нам известно, что есть некий относительно мыслящий субъект, обладающий характерным свойством игнорировать закон исключения третьего. Требуется найти его среди других субъектов, внешне неотличимых от искомого. Интересная задача, не правда ли?
— Станет интересной, если мы ее решим.
— Суждение, похвальное для детектива, но неподходящее для ученого. Но это даже к лучшему, в хорошей команде люди друг друга дополняют. Я составлю программу для роботов, а вы поможете незаметно поместить ее в компьютер центрального поста.
— Вы не сказали, в чем будет заключаться дилемма.
— Я еще сам этого не знаю. Условный переход должен быть сформулирован в понятных роботам терминах. Думаю, надо взять что-нибудь садоводческое. Я просмотрю локус «Деметры» и найду подходящую тему. На подготовку файла с заданием уйдет три-четыре часа. Монт не станет нас беспокоить, я сказал ему, что до вечера мы будем отдыхать.
— Он не удивится, когда кто-то из роботов укажет свои координаты?
— Роботы удивляют его каждый день. Вчера они начали собирать неспелые ананасы, а позавчера один из роботов подрезал вместо ветвей провода электропроводки. Не беспокойтесь, на ненужные координаты он не обратит внимания.
После того, что я услышал сначала от Эйтведа, а затем от Изиды, меня перестало удовлетворять ларсонское объяснение, почему роботы вдруг передумали исключать третье. Хотелось узнать, что по этому поводу думает Гроссман.
К счастью, он подтвердил мнение Ларсона:
— Логическая ошибка возникает в результате того, что в нейросимулятор внедрена программа, которой там быть не должно.
— Прошу прощение за дилетантство. Скажите, нейросимулятор робота является квантовым объектом?
— Все мы квантовые объекты.
— Я имел в виду аналогию с квантовым процессором у обычного компьютера.
— Аналогия, конечно, есть. В качестве нейронов в искусственной нейросети используются атомы, находящиеся в том или ином квантовом состоянии.
— Квантовый процессор, квантовая логика, нарушение закона исключения третьего… Тут нет никакой закономерности?
— Нет, конечно. Не надо смешивать название и содержание. Кроме того, закон исключения третьего работает и в квантовой логике. Разумеется, я говорю о трактовке фон Неймана, которая единственная из всех так называемых «квантовых логик» правильно отражает то, что происходит в квантовом процессоре. А роботы, кстати говоря, оперируют не квантовой логикой и не классической, а вероятностной. В вероятностной логике суждения не делятся на истинные и ложные. Вместо этого им приписывается определенный вес, то есть, число, заключенное между нулем и единицей. Чем больше вес, тем ближе данное суждение к истине. Если вес равен нулю, то суждение считается абсолютно ложным, если единице — абсолютно истинным. Поэтому вероятностная логика является обобщением классической, где суждения либо истинны, либо ложны. Под законом исключения третьего можно подразумевать правило, согласно которому сумма весов противоположных суждений должна равняться единице. Именно в этом месте у роботов и происходит ошибка. Грубо говоря, они неверно суммируют веса. Чисто вычислительная ошибка приводит к логическому парадоксу. Помнится, когда я учился в школе, мне предложили проверить доказательство того, что ноль равен единице. На первый взгляд оно было безошибочным. Я испытал почти мистическое потрясение. Ноль равен единице, истина неотличима от лжи… казалось, что придется пересмотреть свой взгляд на какие-то глубокие истины, хотя на самом деле в доказательстве содержался элементарный обман, шулерство, если угодно.
— Какой же?
— Обе части неравенства скрытно умножались на ноль. Неравенство превращалось в равенство. От этого ноль становился равным единице.
Аналогия напрашивалась сама собой. Я заметил:
— Умноженные на ноль, мы оказываемся по ту сторону добра и зла. Не думал, что это всего лишь математическая уловка.
— Все уловки — человеческие и похожи одна на другую. Каков человек, таковы и уловки.
Чтобы усвоить эту новую истину, мозгам требовалась передышка.

Чем я никогда не страдал, так это послеобеденной бессонницей. Разбудив меня в полпятого, Гроссман сказал, что файл готов и что теперь все зависит от меня. Я поинтересовался, чем он озадачит роботов.
— Измерением завтрашней температуры воздуха. Либо завтра в полдень температура будет выше двадцати по Цельсию, либо ниже, в любом случае приказ сообщить координаты отменяется. Робот-интуиционист подождет до завтра или, в худшем для нас случае, сообщит о причинно-следственной некорректности заданий. Он не впадет в ступор, поскольку дилемма, формально, не является для него неразрешимой. Трудность возникнет не с решением дилеммы, а с тем, что проверка условия назначена на срок более поздний, чем условный переход. На всякий случай, я поместил в программу еще одно условие: если задание по какой-то причине невыполнимо, то отменяется все, за исключением приказа сообщить координаты.
Гроссман позвонил Монту, и диспетчер сам пригласил нас на центральный пост. Гроссман поможет ему проверить работу «дистанционного контроля над манипуляциями». Отправляясь в диспетчерскую, я не забыл прихватить упаковку тянучек, купленную (для себя) на Терминале Лагуны.
— Как отдохнули? — спросил Монт.
— Прекрасно, — ответил Гроссман.
— Выспались, — добавил я. Диспетчер растянулся в улыбке:
— На Лагуне удивительно здоровый сон!
Устроившись у пульта, они стали обсуждать что-то касающееся роботов. В отличие от Лиззи, я им не мешал. Гроссману часто приходилось переспрашивать Монта, потому что он, к примеру, не понимал, что значит «прополоть долговременную память» или «вытравить полифагов из управляющей программы». Монта интересовало, как привить новым роботам полезные свойства старых и опытных роботов.
— Окулировка не подойдет, — освоившись с терминологией, пробормотал Гроссман и с этого момента начал периодически