посетителю, что ему не хватает данных для точного ответа. Помню, весь зал хохотал. Мне, честно говоря, было не до смеха, потому что клиент обещал подать на нас в суд за сексуальное оскорбление.
— Почему сразу оскорбление?
— Кажется, он был трансвеститом.
— Простительная ошибка, — извинил робота Другич. — Вы согласны, доктор? — обернулся он к Гроссману, стоявшему у стойки бара.
— В общем, пожалуй, да…
— Как бы не так, — проворчал бармен, до этого момента интересовавшийся только стаканами. Гроссман оживился:
— Что, простите, не так?
— Женский туалет был на ремонте. Я ясно сказал ему, чтобы и женщин он отсылал в мужской. Двери запираются изнутри, поэтому никаких проблем не возникнет.
— Наверное, ты ему плохо объяснил, — заступился за робота Петито.
Бармен не стал спорить с хозяином. Гроссман подошел к Другичу. — Мне все понятно. Не будем больше задерживать господина Петито.
Отчаянно жестикулируя, Петито начал уговаривать их остаться обедать. Гроссман сказал, что они не голодны и увел Другича из кафе. Детектив был разочарован не меньше хозяина, поскольку Гроссман так и не объяснил ему, что за идея его посетила.

— А тебе это понятно? — спросил я Ларсона.
— Ты просмотрел налоговую декларацию Петерсонов?
— Издеваешься? Я свою-то ни разу не заполнял сам.
— В этом году попробуй обойтись без чужой помощи. Очень полезное занятие для детектива. Петерсон тебе сказал, что льгота, о которую запнулся Краб, может как уменьшить, так и увеличить итоговую сумму. В случае с Петерсонами, она ничего не меняла. Вне зависимости от того, будет ли она использована, Петерсонам предстояло заплатить вполне определенную сумму. Странно, что Краб этого не заметил. Сталкиваясь с какой-либо альтернативой, роботы проверяют все возможности. Если результат не зависит от выбора, они игнорируют эту альтернативу. В противном случае, они бы замучили своих хозяев бессмысленными вопросами или все время находились бы в ступоре. Еще удивительней, что ошибка Краба очень близка к той, которую допустил Ленивец, но на примере Ленивца лучше видна ее суть. Какие-то они, не побоюсь этого слова, интуиционисты.
Незнакомое слово вызвало у меня две догадки:
— Это секта или сексуальное киберменьшинство?
— Ни то, ни другое. Это направление в логике. Интуиционизм накладывает ограничения на использование закона исключения третьего. Понимаешь, к чему я клоню?
— Я понимаю, что ты умничаешь. Давай помедленней и с примерами. Детективы бывают интуиционистами?
— Крайне редко. Но из юристов почти все. В юриспруденции нельзя использовать закон исключения третьего. Нельзя обвинить человека в преступлении только на том основании, что из числа подозреваемых исключены все, кроме него. Пусть хоть все население галактики, включая роботов, имеет стопроцентное алиби, а у него алиби нет, это еще не повод, чтобы засадить его за решетку. Иными словами, доказательство методом «от противного» не допускается. Согласно интуиционизму, ложность утверждения Х не означает автоматически, что верно утверждение не-Х, в то время как закон исключения третьего недвусмысленно говорит, что всегда что-то истинно — либо Х, либо не-Х. Поэтому, если утверждение Y следует и из Х и из не-Х, то для интуициониста еще не факт, что Y всегда верно. Чтобы доказать истинность Y, ему необходимо прежде удостовериться, что либо Х, либо не-Х действительно верно. Это и имел в виду Ленивец, говоря посетителю, что у него недостает данных. Несмотря на то, что и мужчин и женщин он должен был отправлять по одному адресу, ему требовалось решить, кто перед ним, мужчина или женщина.
— По-моему, интуиционизм сильно усложняет жизнь.
— Окажешься на скамье подсудимых, изменишь мнение. Впрочем, я не отношу себя к его сторонникам. Ученым, в отличие от преступников, он действительно усложняет жизнь. Слишком много теорем требуют доказательства «от противного». Иначе их попросту не докажешь.
— И что, часто роботы бывают интуиционистами?
— Ни одного не встречал. В обыденной жизни роботы умеют пользоваться законом исключения третьего не хуже иного математика-формалиста. К твоему сведению, формалисты — это те, которые не интуиционисты. Краб и Ленивец выпадают из общего числа роботов. В их нейросимуляторе произошел какой-то сбой, который сделал их приверженцами нетрадиционной логики.
— У них сбой похуже — они убивают. Ты не думаешь, что их интуиционизм как-то связан с убийствами?
— Как философское учение, он, уверяю тебя, безвреден. Дело тут может быть в другом. Роботы не предназначены для нанесения вреда человеку. Более того, они напичканы таким количеством закодированного пацифизма, что Далай-лама по сравнению с роботом — сущий монстр. Специальные программные установки не допустят, чтобы робот взял в руки нож и, тем более, ударил им человека. Несмотря на это Краб и Ленивец совершили убийства. Следовательно, кто-то должен был очень постараться, чтобы обойти эти установки. Убить сложнее, чем стереть память, поэтому программа-убийца должна не только обходить защитные барьеры, но и уметь манипулировать накопленными навыками, принуждая робота совершать действия, непредусмотренные командами, поступившими извне, то есть, от человека. Фигурально выражаясь, у робота появляется неподконтрольное человеку alter ego, руководимое вирусной программой, срабатывающей по какому-то неизвестному нам сигналу. Это раздвоение не могло не вызвать побочных эффектов в нейросетях роботов. Когда какое-либо устройство начинают использовать не по назначению, оно перестает выполнять свои основные функции. За примерами далеко ходить не надо. На прошлой неделе ты стащил у меня ручку, а вчера я увидел, как ты размешивал ею сахар в кофе. Во-первых, это не гигиенично…
— Я вытер ее салфеткой с антисептиком…
— Во-вторых, — невозмутимо продолжал Ларсон, — она теперь пишет азбукой Морзе. Идея ясна?
— Да, как и то, что ты залез ко мне в стол.
— Я забрал свою вещь. А тебе надо прекращать воровать чужие ручки.
— Не мне, а моим врожденным низкоуровневым настройкам.
— Неужели у тебя клептомания?! — возликовал Ларсон, ибо я сам напросился на этот диагноз. Ничего не ответив, я пошел готовиться к опровержению слухов о моей новой болезни.
Я колебался между «аргументом к милосердию» и «аргументом силы», когда Шеф вызвал всех на совещание.
— Ой, — завидев меня, ойкнула Яна, — я забыла запереть кабинет.
— Ну и что? — удивился Шеф.
— Не поможет, — заговорщицки улыбнулся ей Ларсон.
По моим глазам Шеф понял, что реплики его подчиненных к делу не относятся, и призвал всех к вниманию.
— Настала пора перейти от пассивных действий к активным, — объявил он торжественно. — С разрешения адвоката госпожи Мосс, я поговорил с его подзащитной. Она сообщила мне один интересный факт. За десять дней до убийства Полу Моссу пришло письмо якобы от госпожи Петерсон, в котором она спрашивает, не звонил ли кто-нибудь роботу Крабу в ее отсутствие. Мол, кто-то из ее друзей узнал номер телефона Краба и теперь подшучивает над ней, отдавая распоряжения голосом хозяйки. Сама госпожа Петерсон, как мы знаем, в это время находилась на Оркусе, а ее Краб — у Мосса в мастерской. Рашель Мосс передала мне письмо от Петерсон и ответ Пола Мосса. Ответ содержал номер видеофона, зарегистрированного на Моцарта, и, кроме этого, Мосс еще приписал, что невозможно ввести робота в заблуждение, имитируя голос хозяина. Роботы и люди по-разному узнают голоса. Имитации поддается общая частотная окраска и интонация, в то время как роботы распознают голоса по отдельным характерным участкам звукового спектра. Обратный адрес письма Петересон совпадает с обратным адресом клиента из «Дум-клуба». Таким образом, нам теперь точно известно, что слежка за Вельяминовой связана с номером, полученным ею от ЧГ. Получаем цепочку: ЧГ — Вельяминова — Краб — «Дум-клуб» — Изида Борисова… Хью, что ты там скрипишь? Хочешь возразить?
Когда Ларсон хочет возразить, он может скрипнуть чем угодно. Скрипнуть стулом, на котором сидишь, это понятно, но однажды он умудрился скрипнуть креслом, в котором сидел вице-губернатор Фаона, и у Шефа не возникло и тени сомнения, что скрипел именно Ларсон, хотя эксперт стоял в метре от вице-губернатора. Сейчас Ларсон расположился в кресле, которое несмотря на возраст не скрипит по определению: у него обивка из вельвета и замши, она не издает звуков, а только молча протирается.
— Вы, — сказал Ларсон, — неявно предположили, что слежку за Вельяминовой заказала Борисова. Но доказательств этому я пока не вижу.
Я напомнил:
— Она нагадала мне «колесо Фортуны», которое транслировали в момент убийства. Думаешь, это случайно?
— Сколько раз мне гадали на картах таро, столько раз среди прочих карт выпадало «колесо Фортуны». Гадалки всегда подсовывают эту карту, чтобы настроить клиента на оптимистический лад.
— А бородач с гвоздем?
— С резцом, Федр, всего лишь с резцом… Кто тебе сказал, что это гвоздь? Впрочем, вам виднее… — Ларсон перехватил мой взгляд в сторону Шефа. Тот поинтересовался:
— Ты считаешь, что Изида не замешана?
— Смотря в чем. Кроме мистических карт, у нее есть вполне посюсторонняя связь с Крабом и Ленивцем — их сконструировал ее муж, Игорь Борисов. Мы установили, что убийцами роботов сделал специальным образом подготовленный нейросимулятор. Но кто его подготовил? Очевидно, что Борисов готовил роботов не только для уборки кафе и квартир, он конструировал роботов для своего «Дум-клуба», а чем там заняты роботы? Убийством. Условным, конечно, но роботам-то разница неизвестна. Вложи им в клешни бластер вместо маркера, вот вам и труп, а то и несколько. Что, если нейросимуляторы Краба и Ленивца были предназначены для роботов из клуба? Мы не знаем, как устроены нейросимуляторы клубных роботов. Возможно, их заполняют всеми навыками еще до монтажа в корпус будущего робота. После смерти Борисова эти нейросимуляторы по ошибке попали в основной сборочный цех. И бытовые роботы начали убивать. Изначально смертоносные, так сказать, кибермозги не были предназначены для бытовых роботов, поэтому у них возник конфликт с программами, которыми заполнили роботов после сборки. Этот конфликт привел к логическим ошибкам, мы их как раз сегодня обсуждали с Федром. Кажется, я всему дал объяснение… — Ларсон откинулся на спинку кресла и обвел нас усталым, но самодовольным взглядом.
— Ты ходил с роботами в рукопашную? — спросил Шеф у меня.
— До этого, к сожалению, не дошло. Противник сдался раньше времени, а то было бы интересно понаблюдать…
— Еще понаблюдаем, — хмыкнул Шеф. — Яна, тебе задание: залезь в сеть фаонского «Роботроникса» и разберись, как у них построено производство. Проследи путь нейросимуляторов от конструкторского бюро до магазина. Если «смертельных» нейросимуляторов было изготовлено больше двух, то куда могли попасть укомплектованные ими роботы? Когда прибудет Гроссман, мы решим, подключать ли к расследованию местное руководство концерна. Ты, Хью, изложи свою точку зрения Гроссману, посмотрим, что он на это ответит. Федр…
— Да, Шеф?
— Сходи к Изиде и попроси у нее почитать тот словарь, который она тебе показывала — тот, что в бумажном переплете.
— Зачем он вам, вы, конечно, не скажете. Но не мешает придумать какое-то объяснение для Изиды. Без уважительной причины она его не даст — он антикварный, стоит кучу денег.
— Если не даст, то укради.
Ларсон и Яна захихикали.
— Я сказал что-то смешное? — возмутился Шеф. — Впрочем, поступим по-другому. Возможно, после поправки, которую я собираюсь внести в задание для Федра, оно уже не будет казаться таким смешным. Так вот, Изиде о словаре — ни слова, прошу прощения за каламбур… Воровать не надо, только пересними страницы.
— Шеф, помилуйте, их штук восемьсот…
— Ладно, пересними десять первых и десять последних. Снимки покажешь Вельяминовой. Попросишь ее достать мне точно такой же словарь — абсолютно идентичный, из того же самого тиража.
— И сколько мы готовы за него выложить?
Судя по тому, что проволочка была скручена в кольцо, Шеф настроился получить словарь задаром.
— Новая поправка, — сказал он угрюмо, — пусть достанет фотокопию. Не цифровую, а именно фото. Уяснил?
— Так точно.
— Все свободны!
Каждый наслаждается свободой по-своему. Я, например, до вечера консультировался с коллегами из наружного наблюдения по поводу того, когда удобнее сходить к Изиде, — так, чтобы, во-первых, не застать ее дома, во-вторых, не разбудить сигнализацию и, в-третьих, не быть замеченным соседями. Еще я узнавал, насколько опасны кошки, когда их держат вместо сторожевых собак. Мне хотелось выкроить побольше времени, чтобы прогнуться перед Шефом и переснять все восемьсот страниц.
Перед уходом домой я заглянул к Яне. По экрану ее компьютера ползли колонки цифр. Дожидаясь конца вычислений, девушка читала какой-то глянцевый журнал.
— Как успехи? — спросил я.
Яна оторвала глаза от журнала, посмотрела на меня задумчиво, затем перевела взгляд на экран.
— Странно все это, — сказала она и перевернула страницу.
— Не взламывается сеть?
— Час, как взломала. Это их баланс, — кивнула она на экран.
— Не сходится? — снова попытался угадать я.
— Не проверяла. Я в бухгалтерии ничего не смыслю.
Пробежав глазами страницу, Яна отложила журнал и взяла следующий — их у нее была целая стопка. Никогда раньше не замечал, чтобы Яна собирала стопки журналов с кинодивами на обложках.
— Тогда что в нем странного?
— Не в нем. В Олли Брайте. Два года назад он попал в крупный скандал из-за одной старлетки. Девице не было и восемнадцати. По слухам, Брайту пришлось здорово раскошелиться, чтобы замять дело. Теперь посмотри снимок на пятой странице, — Яна подала мне журнал, который она отложила.
На снимке красовался Олли Брайт в смокинге с бабочкой, рядом с ним стояла тоненькая девушка в вечернем платье. Брайт приобнимал девушку за талию, оба держали бокалы, при беглой оценке — с драй-мартини. Я взглянул на дату на обложке. Ноябрь прошлого года, полтора месяца назад.
— Вечеринка по поводу какой-то очередной кинопремии, — пояснила Яна. — Сколько, по-твоему, этой девушке лет?
— Пятнадцать, — предположил я.
Яна резко выхватила журнал из моих рук.
— Ну, это ты загнул! Минимум — семнадцать.
— Пускай хоть сто семнадцать. Мы же не дело об удочерении расследуем.
— При чем здесь удочерение? У Брайта вполне определенный вкус касательно женщин. Ему нравятся молоденькие, а Изиде сколько?
— Сорок один.
— И ты хочешь сказать, что они любовники?
— Но они встречаются у нее дома. Не в карты же они играют.
— На твоем месте, я бы выяснила, во что они на самом деле играют. Но они не любовники, это точно.
— Вот ты бы ему понравилась, — сказал я («покидая Янин кабинет», — можно было бы добавить, если бы я сумел войти туда целиком).
— Увы, — вздохнула Яна, — мне уже двадцать пять.
— Выглядишь на шестнадцать.
На мой взгляд, так оно и есть, но Яна, если бы речь шла не о ней, накинула бы еще пару-тройку лет.


11

В службе наружного наблюдения у нас работает некто Рогов. Когда ему поручают проникнуть в запертое помещение и забрать оттуда какую-нибудь вещь, он, проделав работу, отчитывается тремя словами: «вошел», «забрал», «вышел». Потому что он никогда не роняет вазы с сушеной икебаной. Слава богу, ваза осталось цела, но стебли трока перепутались, и битых полчаса я составлял их в прежнем порядке. Для образца я использовал вторую вазу, стоявшую в другом конце холла — я помнил, что букеты были относительно схожи. Сравнивая букеты, я ходил туда-сюда раз десять, — и в этом сказалось мое благоразумие, ибо рискни я перенести вторую вазу к первой, я бы как пить дать ее разбил, потому что под ногами постоянно путалась одна из кошек — черная или белая, я не рассмотрел. Как однажды оговорился Ларсон, ночью все кошки — мышки. Впрочем, было только шесть вечера. Верхний свет я не включал, пользуясь принесенным с собой фонарем. Изида в это время находилась у себя в клубе, Рогов сторожил ее у входа. Закончив с вазами, я, наконец, добрался до словаря. Это был «Словарь русского языка» Ожегова, изданный в 1988 году. Учитывая, что мне еще предстояло убрать осыпавшуюся с букета пыль и замести — в буквальном смысле — следы, я переснял только двадцать страниц — десять первых и десять последних — так, как велел Шеф. Затем вернулся к вазе и вытер кое-как пол. Тут я вдруг подумал, а не отыщется ли какого-нибудь Паганини, который вычислит меня, как Моцарт — Филби? И я впервые в жизни решил подставить вместо себя невиновное гражданское лицо. Я достал пузырек с валерьянкой и подманил кошек к вазе. Самой настойчивой оказалась черная Гекки — она-то и поплатилась. Взяв Гекки за шкирку, я провел ее пушистым боком по остаткам мусора. В награду она получила дозу валерьянки. Из любви к животным я дал немного и Софи.

— Как Гекки уронила вазу, я могу себе представить, — вслух размышлял Шеф, — но как она подняла ее обратно?
Честно говоря, об этом я не подумал. Однако выразил надежду, что все обойдется. Изида, придя домой в начале одиннадцатого, действительно ничего не заметила, за исключением плохого самочувствия мучимой похмельем Гекки. Софи к тому времени уже оклемалась.
Лия пообещала, что фотокопия словаря появится у нее дня через три. Она выяснит, в какой библиотеке есть оригинал, и напишет туда письмо с просьбой снять копию и переслать ее в Фаонскую Планетарную библиотеку.
Тем временем Яна продолжала исследовать структуру фаонского «Роботроникса». В своем письме Гроссман предостерегал нас от попыток предпринять что-либо подобное до его приезда. Прочитав его письмо, Яна утроила усилия. К понедельнику (9-е января по синхронизированному календарю) она добралась до майской документации производственного отдела. «Паспортные» даты выпуска у Краба и Ленивца отличались на два дня, но нейросимуляторы им установили в один и тот же день. В одну смену с ними с главного конвейера сошло еще девяносто восемь роботов. Точнее, это были еще не роботы, а лишь так называемые базовые модели, которые отличались друг от друга только заводскими номерами. После схода с конвейера базовые модели получали дополнительную оснастку в соответствии со специализацией. Окончательной доводкой занимался оптовый покупатель. Процесс «доводки» заключался в обучении роботов тем или иным навыкам. Кого-то определяли в домработницы, кого-то в ремонтники, а некоторые везунчики становились ассистентами у хирургов.
Из ста роботов в медицину пошло только трое. Шеф поручил проверить, не было ли в последнее время незапланированных смертей на хирургическом столе. Если и были (кто ж теперь признается!), то не по вине роботов, поскольку всех трех кибернетических медбратьев устроили в патологоанатомическую лабораторию при медицинском факультете Фаонского университета. Узнав об этом, Ларсон задался философским вопросом: может ли робот отличить мертвого человека от живого, если они молчат. Я посоветовал ему переадресовать вопрос Гроссману.
Новость, которая могла бы обрадовать Виттенгера, но чрезвычайно огорчила нас, состояла в том, что за вычетом Краба и трех патологоанатомов все роботы из той партии пошли на экспорт. Ленивца отправили на Землю для участия в какой-то малозначительной выставке, после которой всех участвовавших в ней роботов пустили в продажу. Так Ленивец очутился в Браске. Остальные девяносто пять подозреваемых распределились следующим образом:
40 роботов — на Лагуне, Сектор Причала.
40 роботов — на Эрме, Сектор Эрмы.
15 роботов купил «Галактик-Трэвэлинг», и их могли увезти черт знает куда.
Кроме того, существовала вероятность, что потенциальные убийцы окажутся не в этой сотне, а в любой другой — «Роботроникс» штамповал роботов тысячами. Сколько же всего роботов-убийц? Пять — как карт, предсказавших будущее? Шесть — те же карты плюс Паж Посохов? Двадцать миллиардов — по одному на каждого жителя Млечного Пути? Сколь бы их ни было, начинать поиски следовало с той сотни, в которую затесались Краб и Ленивец.
— Потенциальные убийцы могли давно стать актуальными, — заметил Ларсон, — криминальную сводку по Эрме и Лагуне мы не проверяли.
Выложив все свои идеи относительно того, откуда берутся роботы-убийцы, и не получив от Гроссмана ничего определенного в ответ, Ларсон принял на себя роль дежурного скептика.
— Сводку проверит Федр, — озадачил меня Шеф.
Яне он поручил более детально вникнуть в организацию производства на «Роботрониксе», сосредоточившись, прежде всего, на конструкторском бюро.
К концу дня выяснилось, что в настоящее время такое подразделение как «конструкторское бюро» в документах компании «Роботроникс-Фаон» не упоминается.
— Расформировали или переименовали, — предположила Яна.
— Или ты недостаточно вникла, — уточнил Шеф.
— Взломала все, что взламывается, — Яне понравился эвфемизм «вникать», и чтобы упрочить его, она назвала все своими именами.
— Если расформировали, — продолжал рассуждать Шеф, — то куда делись сотрудники?
— Знаю точно, что один из них умер.
— Кто? — насторожился Шеф.
— Борисов, — произнесла Яна стеснительно, потому что надеялась, что Шеф сам догадается. Шеф порою «выключал» чувство юмора, чтобы поставить сотрудника в неловкое положение, — ведь известно, что шутка, непонятая боссом, автоматически признается глупостью. Но сейчас он действительно не догадался, и, понимая это, Яна в порыве подобострастья затараторила:
— Нет никакого списка сотрудников. В текущем штатном расписании никто не причислен к конструкторскому бюро, поэтому его, скорее всего, больше не существует. О том, чем оно занималось в борисовскую эпоху, есть только косвенные данные. Понятно, что Борисов конструировал нейросимуляторы для небольших партий роботов, изготовляемых под конкретный заказ. В частности, все роботы из «Дум-клуба» были оснащены «мозгами» его производства. Единственный выход, — резюмировала Яна, — это натравить на местное руководство Гроссмана. Ему, как доверенному лицу Чандлера, ни в чем не будет отказа, и мы получим всю документацию, включая список сотрудников.
— Так что же, ждать Гроссмана?
— Либо так, либо попросим его прислать соответствующее распоряжение.
— Не будем торопиться, — вынес решение Шеф.
Мой доклад оказался еще короче. В криминальных новостях, пришедших с Лагуны и Эрмы, ничего не говорилось об убийствах, столь жестоких, чтобы отбить память у роботов. Возможно, что подробности о киберамнезии скрываются в интересах следствия, но взлом инопланетной базы данных — задача трудоемкая…
Я посмотрел на Яну. Она подтвердила:
— Очень трудоемкая. Взлом — процесс интерактивный, даже в чем-то интимный, поэтому заниматься им удобнее, находясь в непосредственной близости от источника.
— Ты мне нужна здесь. — Шеф предупредил ее предложение сгонять в командировку. — Локус Галактической Полиции…
— Вникнуть? — с профессиональной небрежностью спросила Яна.
— В смысле?
— Я им займусь.
— Только так, чтобы они этого не заметили. Наконец, остается Изида… — Шеф нахмурил лоб. — Не послушать ли нам, о чем она беседует с Олли Брайтом или с кем-нибудь еще…
— Это легко устроить, — вставил я, — до какой степени мы готовы влезть в ее частную жизнь? Устанавливать камеры в ее спальне я бы не рекомендовал — из эстетических соображений, нежели из этических.
— Последние тебе неведомы, — заметила Яна, — впрочем, о первых ты тоже… — она не договорила, но смысл и так был ясен.
— Пока только видеофон и комлог, — сказал Шеф, обращаясь ко мне. — Когда Вельяминова добудет словарь?
— Ориентировочно, послезавтра. Возможна задержка, но ненадолго.
— Поторопи ее.
Интересно, что бы это дало?
Я ответил, что, разумеется, потороплю, и на этом совещание закончилось.


12

Кто-то вычислил, что самые спокойные дни — это вторники. Я не спеша поджаривал тосты — не с тем, чтобы проверить вычисления, а просто потому, что хотелось есть и торопиться было некуда. В пять минут десятого позвонил Рогов и испортил мне аппетит. Заодно, он опроверг всю теорию насчет вторников.
— Изида, — сказал он, — только что заказала билеты на рейс до Терминала. Оттуда у нее транзит до Лагуны.
— Почему ты сказал «билеты», а не «билет»?
— Потому что их было два.
Я согласился, что это достаточный повод, чтобы прибегнуть к множественному числу.
— Был второй звонок, — продолжил Рогов, — некоему Олли… Из разговора следует, что они летят вместе.
— Когда? — спросил я, краем глаза наблюдая за тостами.
— Поесть успеешь, — ухмыльнулся коллега, — если только ты не готовишь еще и утку по-пекински. Вылет из Центрального в девять тридцать вечера, рейс триста восемнадцать. Не знаю, какие у тебя планы, но если ты не успеваешь, я могу позвонить в космопорт и сказать, что в челноке заложена бомба. Делать это надо ближе к вылету.
Я поблагодарил его за предложение. Тут же проинформировал Шефа.
— Рабочий день начинается в девять, — сказал он, не пожелав мне доброго утра. Я промолчал.
— Почему они летят вместе? — спросил он.
— Может, у них свадебное путешествие. А мы тут голову ломаем…
— У Яны есть одно возражение на сей счет. Она тебе говорила?
— Говорила.
— Когда следующий рейс?
Собственно, только после этого вопроса вторник можно было считать действительно испорченным.
— В десять сорок. Но я уверен, можно успеть и на этот…
— И будешь мозолить им глаза?
— Хорошо, полечу следующим.
— Но это еще не причина, чтобы не зайти на работу, — хмыкнул Шеф и отключил связь.
Не хочу быть неправильно понятым, я не против командировок на другие планеты, — как и не против того, чтобы приходить на работу вовремя. Но улететь, так и не узнав, зачем Шефу понадобился словарь… В общем, я готов был выложить тысячу причин, почему вместо меня стоило послать Рогова. Однако Шеф твердо решил больше никого не подключать к «делу интуиционистов»:
— Я (прозвучало оно, как «Мы» у монархов докибернетической эры) через Другича дал слово Чандлеру, что о деле будут знать только пятеро…
— … роботов. — Яна, вероятно, думала, что сказала это для меня, но ее услышали и Шеф и Ларсон.
— Вы опять про карты, — Ларсон махнул на нас, как на безнадежных больных, — какая следующая? Повешенный?
— Насколько я помню, она была первой, — возразила Яна, прекрасно помнившая, что первой картой Изида обозначила меня.
— Нет, — с наивной миной произнес Шеф, — Федр у нас Паж Посохов, его карта, как мне кажется, не в счет. Колесо Фортуны, Башня, Мудрец, Девятка динариев, Повешенный, итого пять карт, которые Изида показала Федру. Две карты — Колесо и Мудрец — себя обнаружили. Предположим, что клиентом Филби была Изида. Если так, то это она, подписав письмо именем Петерсон, узнала от Мосса, с какого номера звонили Крабу. Она интересовалась вполне определенным роботом — тем, который впоследствии стал убийцей. Отсюда два вывода. Первый: ей могут быть известны оставшиеся роботы-убийцы. Поэтому она направляется на Лагуну, куда экспортировали роботов из той же партии, что и Краб. Второй вывод: спрашивая Мосса о номере, она искала не Вельяминову, а ЧГ, который, по ее мнению, должен был позвонить Крабу. Роль ЧГ малопонятна, роль карт таро непонятна совсем, но билет до Лагуны — это факт, а факты мы принимаем во внимание, каких бы жертв это ни стоило…, — Шеф посмотрел на меня, как бы спрашивая, готов ли я пойти на жертвы.
— Готов, — сказал я.
— Поэтому, — продолжил он, — я принял решение отправить Федра на Лагуну.
Это уже не было новостью: прибыв в Отдел, я попросил Яну собрать мне в дорогу пару бутербродов. В ответ она попросила оставить что-нибудь на память.
Ларсон напомнил:
— Шеф, на Фаоне остаются три подозрительных робота. Я имею в виду тех, что работают в патологоанатомической лаборатории.
Шеф помолчал с минуту, потом спросил:
— Хью, ты умеешь ремонтировать роботов?
— Отучать их убивать? Вряд ли…
— Так я и думал. А портить?
— Не пробовал.
— Значит, у тебя есть шанс научиться делать хоть это. С теми тремя мы поступим так. Ты придумаешь, как всерьез вывести их из строя — короткое замыкание им устроить или вроде того. Объяснишь все Рогову. Он будет задавать много лишних вопросов, но ты не поддавайся. От него потребуется только проникнуть в лабораторию и испортить роботов. Я же позабочусь о том, чтобы Гроссман распорядился заменить их новыми, причем, изготовленными на Земле. Гарантийный срок у них не истек, поэтому замена будет выглядеть естественно. Испорченных роботов мы выкупим якобы на металлолом.
— Отличный план, — одобрил я, — почему бы не поступить точно так же с остальными девяносто пятью?
— Если Гроссман даст санкцию, то мы так и сделаем. Помни, что в глазах Чандлера наша главная задача заключается в том, чтобы спасти репутацию его компании. Хотя… — Шеф почесал проволочкой лоб, — кто сказал, что ты летишь на Лагуну не за тем, чтобы покалечить сорок роботов.
— Вы это всерьез? — удивился я.
— Если не будет иного выхода. Я уже чувствую угрызения совести за то, что связался с «Роботрониксом» вместо того, чтобы предупредить владельцев роботов об опасности. Мы несем ответственность за смерть Хинчина. Если появятся новые жертвы, то позора нам не избежать. И он будет заслуженным. Поэтому, как я уже сказал, за неимением иного выхода — стреляй им в нейросимулятор.
— Не знаю, как Ларсон, но я ни на что другое не способен. Искать убийц среди людей, я, безусловно, умею, но среди роботов…
— Он прав, — поддакнул Ларсон.
Шеф снова задумался.
— Хорошо, Гроссман полетит с тобой. На Фаоне мы как-нибудь без него разберемся.
В характерной манере Шеф распоряжался судьбами людей, не взирая на чины. Подумать только: правая рука президента Чандлера, светило земной кибернетики доктор Гроссман назначен мне в помощники!
— А он согласится? — спросил я.
— Будет вынужден, — зловеще проскрежетал Шеф. Его проволочка в этот момент сильно смахивала на виселицу — или это он изобразил карту «Лё пендю».


13

Сидя за столиком в баре Терминала Лагуны, я изучал «Путеводитель по Галактике». Гроссман должен был вот-вот появиться. Точнее, я надеялся, что он вот-вот появится, потому что до завершения посадки на рейс «Терминал Лагуны — Лагуна» оставалось всего двадцать пять минут. В среднем раз в полминуты кто-нибудь из посетителей бросал взгляд на табло, расположенное над барной стойкой, отодвигал посуду, сгребал вещи и выходил, держа направление на стыковочные модули. Прочерченная по полу изумрудная линия помогала посетителям не промахнуться, ибо не все из них пили, как я, один только кофе. Я поднял глаза: под самым потолком парила надувная стрела, этакий дорожный знак, указывающий, в какой стороне теперь Лагуна.
«В штурманской рубке любого корабля, следующего на Лагуну, — писалось в „Путеводителе“, — вы найдете такую же точно стрелу. Благодаря ей экипаж доставит вас на планету с опозданием не более, чем в сутки».
Спрятавшись за псевдонимом «Составитель», автор «Путеводителя» настаивал на том, что планету назвали «Лагуной», потому что на ней нет ни одной лагуны.
«Океан и скалы, и в плохую погоду, которая еще удивит вас своим постоянством, не разберешь, где что…»
И все остальное в том же духе. Статью, посвященную Фаону, я в первый же день вырвал и сжег.
— Бросьте это читать, — сказал бармен и вместе с третьей порцией кофе подал мне глянцевую «гармошку». — Оставьте у себя, а путеводитель отдайте роботу, он отнесет его в мусоросборник.
Робот, в сторону которого кивнул бармен, убирал соседний столик. Меня передернуло. Прикинул, какая карта могла означать «Путеводитель по Галактике». Наверное, Динарии, поскольку «Путеводитель» подразумевал дальнюю дорогу.
Всё же, в чем-то он оказался прав. Согласно новому источнику, две лагунские луны создают своим притяжением столь мощные приливы и отливы, что некоторые острова на время полностью исчезают под водой. Сухопутной растительности нет, кругом сплошные скалы, но зато: «Где еще вы увидите такие живописные скалы!». В самом деле: вот настоящий слон, с ногами, хоботом и ушами, три сотни метров в холке, на спине — смотровая площадка и ресторан с неплохой кухней.
О названии. Сто лет назад, рассматривая в телескоп галактику М8 — она же «Лагуна» — земные астрономы не знали, что покрути они ручку фокусировки как надо, они бы обнаружили планету, богатую водой, водной фауной и флорой. Позднее планету, мешавшую разглядеть М8 в подробностях, назвали в честь галактики, которую она собой затмила.
Планета-скульптор, планета-гидролабиринт, планета, где на каждого из семисот тысяч жителей приходится по три острова (читай — скале) и два с четвертью робота…
— Вы Ильинский?
Лысый господин, сутулый, как вопросительный знак, прервал меня на подсчете, сколько островов приходится на одного робота. Ответ повлиял бы на выбор средства передвижения.
— Неужели заметно? — Я встал и подал ему руку. — Федор.
— Тим Гроссман. — Он пожал руку и уселся рядом.
Я посмотрел на часы. Семь минут до конца посадки. Гроссман обернулся к бармену и показал на мою чашку. Бармен кивнул, его подбородок описал довольно сложную траекторию, — это был одновременно и знак того, что заказ понят, и кивок в сторону табло с расписанием рейсов.
— Успеем, — сказал он мне. — До старта еще полчаса.
— Как добрались?
— Нормально… Мне прислали ваш снимок, поэтому я вас узнал.
Не сомневаюсь, что Яна выбрала самый удачный.
Робот привез Гроссману кофе, попытался убрать мою чашку, но я его отогнал. За всеми его манипуляциями я следил, не отрывая глаз.
— Здесь их быть не должно, — заметил Гроссман.
— Идиосинкразия.
— Странно, что она не возникла у вас на местный кофе, — морщась, он поболтал чашкой, — с чем он?
Я пожал плечами. В баре на Терминале Земли готовят не лучше. Гроссман с видимым усилием отхлебнул.
— Почему ваш начальник так резко возражал против того, чтобы я к вам присоединился? Он настаивал… нет, он требовал, чтобы я летел на Фаон.
Шеф сделал бы мне большое одолжение, если бы держал меня в курсе его переписки с клиентами.
— Наверное, он считает, что я справлюсь один.
— Наверное? Иными словами, вы не знаете или не хотите сказать…
— Не знаю.
Гроссман внимательно посмотрел мне в глаза. Благодаря скрытности Шефа, в них не было ни намека на ложь.
— Я согласился, — продолжал Гроссман, — с его планом, касающимся трех фаонских роботов. Когда операция будет завершена, ими займутся наши специалисты. В моем присутствии нет необходимости.
— Они прилетят на Фаон?
— Нет. Роботов отправят на Землю.
— Нам не пора? — И я потянулся к рюкзаку, неизменному спутнику всех моих путешествий.
Гроссман встал, подхватил чемодан и велел не отставать.
Наверное, кроме снимка, Гроссман получил еще какую-то информацию обо мне. Причем, информацию весьма достоверную. Откуда-то он был уверен, что в моем сопровождении он ни в коем случае не опоздает на корабль. Он демонстративно уклонился от перепалки с техником, который задраивал люк тем быстрее, чем ближе мы к нему подходили. Перепалки — это по моей части. Секунд за двадцать я научил техника нажимать кнопки в обратном порядке. Люк открылся, и мы прошли внутрь корабля. Хорошенькая стюардесса, взирая на нас, как на инопланетян, берущих корабль на абордаж, продолжала твердить по интеркому что-то о внезапной разгерметизации пассажирского люка.
— Не бойся, свои, — сказал я стюардессе и, подавив секундное желание шлепнуть ее по заднице, прошел мимо. Еще успею, подумал я, пять дней лететь все-таки…
Теперь припоминаю, что она спросила еще что-то про билеты.


14

До утра Гроссман меня не беспокоил. В половине восьмого он позвонил по интеркому и предложил совместно позавтракать. Я ответил, что прежде мне нужно проснуться, а перед этим — принять душ и почистить зубы. Помычав в трубку, он сказал, что будет ждать меня в салоне-ресторане.
В каком-то фильме я видел корабль, в котором спальные места, повернувшись на девяносто градусов, превращаются в душевые кабины. Кажется, это была комедия. После звонка Гроссмана я бы не стал возражать, если бы кто-нибудь рассмешил меня таким способом. Увы, но к пассажиру, купившему билет в одноместную каюту бизнес-класса, в «Лагуна-Лайнс» относятся до тошноты серьезно. Я взбил подушку, повернулся на правый бок — лицом к дверям в душевую — и принялся фантазировать на тему летающих кроватей, которые по желанию пассажира могут относить его в душ, в салон-ресторан, в спасательные капсулы — в общем, куда угодно. Когда я снова открыл глаза, было без трех минут восемь. В восемь ноль четыре я стоял в дверях салона-ресторана и пытался сфокусировать взгляд на Гроссмане. Перед ним лежал включенный комлог и дымилась чашка с кофе. Кроме Гроссмана в ресторане находилось всего три-четыре пассажира (я не был уверен за мужчину в белом кителе, возможно, он был официантом или командором). Левая рука Гроссмана потянулась к чашке, но, не дотянувшись, вернулась на клавиатуру. Должно быть, он читал что-то интересное.
— Вы туда или оттуда? — спросила симпатичная девушка в легком спортивном костюме; сомкнув ладони лодочкой, она давала мне понять, что, если я не освобожу дверной проем, она попытается пронырнуть, хотя и не вполне уверена в успехе.
— Оттуда.
Я отошел от дверей, пропустил ее в ресторан и обернулся. Девушка была спортивна подстать костюму, короткое пепельное каре заканчивалось на затылке пушистым мыском, о котором я подумал, что, коснувшись его, можно получить электрический удар — такой у девушки был электризующий вид.
Проводив ее взглядом до столика, я отправился искать трап на нижнюю палубу. Спустившись, прошел через отсек с каютами эконом-класса до следующего трапа, поднялся по нему и вернулся к салону-ресторану. Теперь я находился у противоположных дверей; Гроссман, который меня так и не заметил, сидел спиной ко мне.
Все испортила девица в спортивном костюме. Она вообразила, что я вернулся ради нее, и широко улыбнулась. Мне показалось, это была улыбка потерявшей голос сирены. Перехватив ее взгляд, Гроссман, не оборачиваясь, спрятал открытое на комлоге письмо под сводку лагунской погоды. У меня не было иного выхода, как пожелать ему доброго утра. Обиженная девица задумала при случае рассказать ему о моем подозрительном поведении.
Оказалось, что он не сделал заказ, потому что дожидался меня. Разобравшись в кнопках электронного меню, я заказал три вида йогурта, тосты с сыром, свежевыжатый апельсиновый сок и кофе. Гроссман взял то же самое, но без кофе. Спустя минуту поднос с едой появился из ниши в стене — бесшумно, если не считать за шум пожелание приятного аппетита.
— Как там погода? — спросил я.
— На Лагуне? Дождь, шторм, туман и влажность девяносто процентов. Не представляю, как мы будем садиться…
Я доедал тосты, а Гроссман все еще не притронулся к еде.
— Вы беспокоитесь по поводу погоды? — сделал я второй заход (третий, если учитывать неудавшийся заход сзади).
— Вы правы, — он захлопнул комлог, — надо подкрепиться. Каков ваш план действий?
Вопрос застал меня врасплох. Я рассчитывал, что буду действовать по его плану, откорректированному с учетом того, что мне известно об Изиде и Брайте. Они вылетели предыдущим рейсом и опережали нас на двенадцать часов. Небольшая проблема состояла в том, чтобы выяснить, куда они направятся после посадки. Решать эту проблему я должен без помощи Гроссмана, — об Изидиных предсказаниях его не информировали. Я ответил:
— Я полагал, мы выработаем план совместно.
Гроссман теребил упаковку йогурта. Ему никак не удавалось подцепить ногтем уголок крышки. В сердцах он проткнул крышку черенком ложки, оторвал, чертыхнулся, нажал какую-то кнопку на меню и потребовал:
— Дайте сейчас же чистую ложку.
— Да, сэр, — ответил робот, и через полминуты завернутая в салфетку столовая ложка вылезла из ниши.
— Побольше у них не было, — буркнул Гроссман, приступая к еде. — Вы собирались лететь на Лагуну в одиночку. Следовательно, у вас уже был какой-то план действий.
— Разумеется, был. Прежде всего, я планировал узнать, кому оптовик продал роботов.
— А потом?
— Не знаю… Как-нибудь установить с ними контакт, — это была уже чистая импровизация, к тому же, неудачная, — судя по реакции Гроссмана. Он похлопал по крышке комлога и сказал:
— Этого не должно повториться.
Меня подмывало ответить, что в этом мире повторяются только слова.
— Вы имеете в виду убийства?
— Да, но не убийства людей — это само собой разумеется, — а убийства роботов. Вам уже сообщили, что ваши люди сделали с теми тремя роботами, которые остались на Фаоне?
Мне представились руины медицинского факультета. Мирная профессия Рогова — взрывотехник.
— Они, — продолжал Гроссман, — не придумали ничего лучше, как пропустить через мозг роботов разряд в две тысячи вольт. Мол, подвели некачественные предохранители. Где, спрашивается, они нашли такое напряжение?
— Наверное, — развел я руками, — другого не было…
Гроссман поперхнулся тостом.
— Обещаю, больше этого не повторится.
«Мы вообще никогда не повторяемся», — мог я добавить с полным на то правом.
— Спасибо, не надо, — он отвел мою руку (я собирался похлопать его по спине). — Теперь эти роботы бесполезны для исследования. Их нейросимуляторы превратились в горстку пепла, которым кое-кому придется посыпбть себе голову.
— Возможно, — попытался я его успокоить, — нам удастся доставить вам Краба и Ленивца. Сейчас они в полиции и доступ к ним ограничен, но впоследствии…
Гроссман отмахнулся:
— Их состояние немногим лучше. Я осматривал Ленивца. Его нейросеть разрушена процентов на сорок. Я склоняюсь к мнению, что это было саморазрушение. Нам специально мешают установить, какие программы содержал нейросимулятор.
— Но вы определили, что команда на уничтожение видеопамяти была, так сказать, врожденной.
— По ее следу в памяти.
— А как насчет команды убивать?
— Ее следы уничтожены более тщательно. Если бы это были не роботы, а люди, то суд признал бы их невменяемыми. Сейчас они невинны, как младенцы.
— Оставаясь при этом работоспособными.
— Частично. Сорокапроцентное разрушение нейросимулятора привело к значительному ухудшению их интеллектуальных способностей.
— Следует ли отсюда, что каждый робот был запрограммирован только на одно убийство?
— Скорее всего, это так.
Фраза, которую я готовился сказать, требовала того, чтобы ее слушали, ничего не жуя. Опасаясь, что Гроссман опять подавится, я дожидался, пока он не дожует очередной кусок тоста.
— Доктор, я хотел бы прояснить вашу позицию. На мой взгляд, вам гораздо выгоднее отозвать роботов под предлогом устранения каких-нибудь дефектов. Сто дефективных роботов — это ерунда по сравнению с одним роботом-убийцей. «Роботроникс» вместе со всеми его филиалами и дочерними компаниями производит по миллиону роботов в год. Я не верю, что сотня отозванных роботов как-нибудь скажется на вашей репутации. Не знаю, стоит ли вам напоминать, что человеческая жизнь дороже любой репутации.
Все-таки, я слишком плохо о нем думал. Вместо «не вам учить меня морали» он с некоторой долей сочувствия сказал:
— Мне нравится, что свой долг детектива вы трактуете так широко. Нам с Чандлером показалось, что Другич смотрит на мир несколько эже. Но вы ошибаетесь, когда говорите, что «Роботрониксу» не составит большого труда отозвать роботов для доработки. Я представляю концерн «Роботроникс-Земля», которому принадлежит сорок девять процентов акций фаонского «Роботроникса». Остальные акции находятся в руках наследников Борисова и прочих мелких акционеров. Как видите, мы не владеем контрольным пакетом, хотя наш пакет самый крупный. Иными словами, мы просто-напросто самый крупный акционер фаонского «Роботроникса». Мы не вправе приказать ему отозвать роботов. Мы можем поставить такой вопрос перед руководством и объяснить причины, которые побудили нас требовать отзыва продукции. Не изложив причин, мы не добьемся положительного решения. А изложив… утечка информации неизбежна, и тогда нам конец. Сотни лет людей приучали к мысли, что роботы рано или поздно взбунтуются. На то, чтобы убедить их в обратном ушло не меньше времени и бог знает сколько средств — многие миллиарды, я думаю. И все это пойдет прахом, — притом, что вина роботов, строго говоря, не доказана. Цель нашей операции — подстраховаться на случай, если ваши опасения сбудутся.
— Никто не заставляет вас объявлять акционерам, что продукция их компании опасна для жизни. Придумайте другую причину для отзыва роботов. Скажем, нарушение в работе двигательного аппарата. Слишком высоко задирают гаечный ключ… ну или вроде того.
— Хорошо. Придумали причину и отозвали сто роботов. А что дальше? Никакой гарантии, что робот-убийца — в случае, если он действительно существует, — находится именно среди этой сотни. Если быть до конца последовательным, то необходимо отозвать, возможно, тысячи роботов, выпущенных нашим фаонским подразделением. И даже этот шаг не выведет нас из того рискованного положения, в котором мы оказались. Преступник, научивший роботов убивать, может повторить попытку. Если его цель — дискредитировать «Роботроникс», то отзывом роботов его не остановишь. Наоборот, любые наши действия, указывающие на то, что нам известен его замысел, могут заставить его поступить более решительно. Это неизбежно приведет к новым жертвам, которых, если я правильно вас понимаю, вы и стремитесь избежать. Я вас убедил?
— Уникальный случай, — вздохнул я, — коммерческие интересы не противоречат нравственному императиву. Выходит, вы верите, что «Роботроникс» стал жертвой заговора конкурентов. Мы до сих пор придерживались другой точки зрения…
— Да, мне о ней сообщили. Борисов создавал роботов для «Дум-клуба». После его смерти нейросимуляторы, не предназначенные для бытовых роботов, попали на основной конвейер, после чего роботы стали убивать. На словах это выглядит убедительно, но на деле все гораздо сложнее. Мне трудно представить, зачем Борисову понадобилось помещать команды вроде «убить» или «забыть» в качестве низкоуровневых настроек. Modus operandi любого робота программируется после сборки. И вообще, зачем роботу из «Дум-клуба» разрушать свой нейросимулятор?
— Чтобы не войти во вкус.
— Ну, разве что… — Гроссман с усилием улыбнулся. — Насчет вкуса ничего не могу сказать, но изобретательность они проявили весьма достойную.
— Вы хотите сказать, что Краб и Ленивец были умнее своих бытовых аналогов?
— Умен тот, кто их запрограммировал. Часть своих способностей он передал роботам.
— И как мы собираемся ловить этих умников?
— Тоже умом. К великому сожалению, я не успел осмотреть Краба. Вы знакомы с его хозяевами?
— Один раз встречались. Они очень скучают по роботу.
— Что они о нем рассказали?
Я не сомневался, что когда-нибудь Гроссман об этом спросит. Шеф дал указание не скрывать ничего, кроме нашей догадки о несоблюдении закона исключения третьего. Я пересказал Гроссману историю Краба. Кибернетик заинтересовался налоговой декларацией:
— Вы не покажете мне ее?
— Сейчас?
— Да.
— Это невозможно. Я не захватил декларацию с собой. Кроме того, мы обещали Петерсонам, что не покажем ее третьим лицам.
— Узнайте у своего босса, возможно, он изменит решение.
Я включил комлог, чтобы незамедлительно передать его просьбу Шефу.
— Какие еще поручения?
— Пока никаких. Готовьтесь к посадке, на Лагуне у нас будет много работы.

В этом я не сомневался. Мое положение усложнялось тем, что мне предстояло не только помогать Гроссману, но и следить за Брайтом и Изидой. Если, как считает Шеф, они прилетели на Лагуну с той же целью, что и мы с Гроссманом, то рано или поздно наши пути пересекутся, и мне хотелось оказаться в точке пересечения раньше всех остальных. Я предполагал, что в течение пяти дней, отделявших меня от Лагуны, я успею продумать все нюансы. Давешняя спортсменка, одетая, правда, уже не в спортивный костюм, а в вечернее платье, вознамерилась мне помешать. Мы снова столкнулись в дверях салона-ресторана. На столе, который она за десять секунд до этого освободила, остался стоять пустой бокал из-под шампанского, поэтому ее хорошее настроение было вполне объяснимо.
— Какими дверями вы воспользуетесь на этот раз? — промурлыкала она, кокетливо измеряя температуру левой щеки тыльной стороной правой ладони. Я расшаркался и галантно выдал:
— Теми, через которые мы вместе войдем и вместе же выйдем, ибо других там нет.
— А там, куда мы войдем, за нами не будут подглядывать?
В то время как свой ответ я признал остроумным, ее ответ мне показался загадочным, как у пифии, вернувшейся с обеденного перерыва. В общем, я понял, что за ее ответом скрывается что-то важное.
— Обещаю, что проверю помещение. Но вы уверены, что это необходимо?
— Пожалуй, что да, — и она посмотрела мне за спину так, будто там выстроился целый полк филеров вперемежку с ревнивыми поклонниками. Я имел в себе мужество не обернуться. Отбросив галантность (в конце концов, я же не собирался изменять с ней пугливой стюардессе), я потребовал:
— С кем вы летите?
— Вопрос, с кем летите вы! Когда вы хотели подглядеть в комлог вашего мрачного спутника, я подумала, «ну и тип!». Сегодня днем я поняла, что, вероятно, в вашей компании это принято…
Произнеся эту загадочную фразу, она пощекотала мне бицепс краем шелкового шарфа (как бы невзначай, разумеется) и пошла по коридору в сторону отсека с каютами бизнесс-класса. Я последовал за ней, и поскольку идти рядом в узком коридоре не было никакой возможности, я был вынужден шептать ей в макушку.
— Сколько человек вы насчитали в нашей, как вы сказали, компании? — В то, что она застукала Гроссмана, я не верил. Люди его типа доверяют грязную работу другим.
Она так резко обернулась, что я едва не поцеловал ее в лоб.
— За мой ответ я не требую аванса, — произнесла она, уклоняясь от поцелуя.
— Обещаю вознаграждение после ответа. Рассказывайте.
— Когда вы обедали, из вашей каюты тайком вышел какой-то мужчина.
— Вы его разглядели?
— Нет, выйдя из каюты, он направился в другую сторону. Кажется, он не хотел, чтобы его видели.
— Это точно был не я?
— Ну, это уж вам виднее, — она сочла, что я над ней издеваюсь. — Или вы страдаете раздвоением личности?
— Все-таки, как он выглядел? Это был тот человек, с которым я завтракал?
— Нет, он был моложе и с волосами.
— Настоящими?
— Извините, я не успела за них подергать. Я вообще не имею привычки дергать мужчин за волосы. Смотрите, беседую тут с вами уже сколько времени и ни разу не дернула.
Парик на даме она, пожалуй, вычислила бы и по телефону.
— Можете подергать, — я наклонил голову, — только не обижайтесь.
— Я и не обижаюсь.
— Что радует. Скажите, вы смогли бы узнать его среди пассажиров?
— Если увижу кого-то похожего, то непременно доложу. Только вот кому докладывать? Если придерживаться правил игры, то доложить я, вероятно, должна вашему спутнику. Это окончательно вас запутает.
— Я и без того запутан. На всякий случай, меня зовут Федром. Ему и доложите.
— Все-таки у вас раздвоение… Гретта, — представилась она и захлопнула дверь в каюту. Номер каюты — «17» — я вспомнил, посмотрев в зеркало на свой лоб.
Гретта, Гретта, это чайник, а не «беретта»…
В действительности, это был несессер, но вместо электробритвы в нем лежали батареи к бластеру и универсальный сканер-ключ. Кобура с бластером лежала под ним… Снизу или сбоку я ее положил? Сбоку, чтобы было легче достать. Снизу, чтобы у ленивого таможенника не дошли руки. Впрочем, она могла и сместиться. Не слишком ли аккуратно сложена одежда? Пожалуй, что слишком. Без сомнений, в рюкзаке действительно кто-то копался.
Жучков в каюте не было, а так называемые «следы пребывания» могли остаться от предыдущих пассажиров. Поразмышляв над раскрытым рюкзаком, я вернулся к каюте Гретты и открыл замок УСКом. Я только хотел проверить, насколько это просто сделать, но меня не поняли, и к себе я возвращался с перевернутым номером «1717» на лбу.
Если все равно страдать, то надо было проверять УСК на каюте Гроссмана. Появление нового персонажа меня не озадачило. Я вспомнил, как в Калифорнии за Другичем следили люди Чандлера. Было бы удивительно, если бы он и Гроссман не устроили проверку и мне. Это было бы логично, а все логичное стоит воспринимать таким, каково оно есть. Поэтому мне необходимо было предусмотреть другие варианты. После ужина я зашел к Гроссману — вполне легально, с его разрешения.
Кибернетик шевелил пальцами перед толстым планшетом; под планшет в качестве подставки он подсунул «Путеводитель по Галактике». Голографическая клавиатура не была видна с моего ракурса.
— Доктор, — спросил я, — у вас есть какие-нибудь соображения насчет того, кто, кроме нас с вами и кроме тех, кто на нас работает, мог бы заинтересоваться делом роботов?
— Вы не упомянули того, кто запрограммировал роботов.
— Потому что о нем я и пришел поговорить. О вашем таинственном конкуренте. Кто он? «Кибертехнологии»? «Ай-Би-Эм»? «Эппл»?
— Это конфиденциальная информация. Соглашение, достигнутое между нами и Другичем, предусматривает, что вы поможете нам найти роботов. Ни о чем другом мы не договаривались, поэтому я не могу вам ответить. Честно говоря, у нас есть пока только подозрения. В зависимости от результатов расследования они либо подтвердятся, либо, напротив, будут опровергнуты. Для пользы расследования вам лучше подойти к нему непредвзято.
— Поверьте, наша непредвзятость останется непоколебимой, даже если вашим противником окажется господь бог. Пожалуй, лишь такой противник, как «Майкрософт» заставит нас переметнуться…
Он и ухом не повел. Продолжал шевелить пальцами в том же темпе. Не симфонию ли он там сочиняет?
Цепочка значков на экране ничуть не напоминала ноты. Гроссман не возражал против того, чтобы я понаблюдал за их появлением. Он правильно подозревал, что я ничего не пойму.
— Я знаю, что у вас нет с собой камеры, — сказал он, когда, дабы размять пальцы, на несколько секунд перестал гонять воздух.
— Есть, но она не включена.
— Это одно и тоже.
— В любом случае, — вернулся я к прежней теме, — в «Роботрониксе» работает предатель. Вы делаете попытки его вычислить?
— Мой ответ, в содержательной его части, повторит предыдущий.
А меньше чем в семь слов послать меня он не мог… Вот за это я недолюбливаю высоколобых.
— Но вы убеждены, что Борисов не принимал участие в… как это сказать… саботаже.
— Его участие маловероятно.
— Отлично!
— Почему? — Он оторвался-таки от своей симфонии и посмотрел на меня с неподдельным интересом.
— Потому что меня интересует его конструкторское бюро. Раз вы его не подозреваете, то и не станете ссылаться на конфиденциальность.
— Я могу сослаться на конфиденциальность другого рода.
— Коммерческие тайны я не затрону. Что стало с его КБ?
— В прежнем виде оно больше не существует. При Борисове конструкторское бюро было убыточным, разработки, которые он вел, не окупались, поэтому бюро перепрофилировали, то есть, сделали ближе к нуждам массового производства.
— Кто занимался реорганизацией?
— Новое руководство фаонского «Роботоникса». Головной офис в их дела не вмешивался. Мы оцениваем баланс, а не частные перестановки.
— Вас не затруднит достать мне список сотрудников, работавших в КБ Борисова?
— Думаю, при определенных условиях это возможно. Во-первых, объясните мне, что вы дальше будете делать с этим списком. Во-вторых, вы сообщите мне, почему вы убеждены в том, что убийства будут продолжаться. Я понимаю, что вам запретили об этом говорить. То, что вы скажете, останется строго между нами. Вознаграждение я вам гарантирую.
Я не мог сказать ему, что буду искать в списке Человека с Гвоздем. Второе условие я даже не комментирую. Сделанное Гроссманом предложение было для меня неожиданностью, и я в спешке придумывал ответ, который устроил бы нас обоих.
Взглядом Гроссман испытывал меня на прочность (порочность?). Спасло меня то, что и лгуны, и люди, готовые предать своего работодателя, волнуются одинаково. Впрочем, нельзя отметать тот вариант, что с виду я был спокоен, как пространство Минковского.
Подходящий ответ так и не нашелся.
— Мне будет тяжело заслужить вашу щедрость, — сказал я.
— А мне, — усмехнулся он, — будет тяжело предоставить вам интересующий вас список.
Здесь мне полагалось возмутиться.
— Можно подумать, я для себя стараюсь. Для кого мы ведем расследование?
— Вот это, — Гроссман поднял палец, — я хотел поставить третьим условием, но потом подумал, что вряд ли вы знаете ответ…
Он отвернулся к планшету и снова зашевелил пальцами. В игре в недомолвки он меня переплюнул. Я отправился обдумывать ситуацию.


15

Строго говоря, обдумывать ситуацию я перепоручил Шефу. В три часа ночи я выбрался из каюты и пошел расставлять сети на неизвестного попутчика, заинтересовавшегося моими вещами. Кем бы он ни был, он должен время от времени принимать пищу, а единственным местом на корабле, где ее подают, был салон-ресторан. Я установил по видеокамере у каждого из двух входов, съем записи сделал контактным, чтобы камеры нельзя было запеленговать. В полчетвертого вернулся с мыслью, как бы не проспать завтрак.
Гретта за завтраком не появилась. Я позвонил ей в каюту и пригласил на ланч.
— Уважаю мужчин, которые начинают с приглашения на ланч, — сказала она сонным голосом, — и презираю тех, кто от знакомства сразу переходит к ужину.
— Бывает еще обед, — напомнил я.
— Обед понятие растяжимое. Вплоть до ужина.
С этим нельзя было не согласиться.
До полудня оставался еще час. Я снял запись и занялся сортировкой пассажиров по полу, возрасту и состоянию волосяного покрова. Из ста пятидесяти пассажиров на завтрак явилось меньше одной трети — сорок пять. Многих из них я видел накануне. Один тип явился в свитере, вывернутом наизнанку. Когда он выходил из ресторана, свитер был уже надет правильной стороной. Половина дам, оказавшись в дверях ресторана, о чем-то вдруг вспоминали и, пятясь, лезли за косметичками. Гроссман был свеж, словно лег спать сразу после моего ухода.
Под указанные Греттой приметы подходило десять человек. Их снимки я показал ей за десертом, который последовал сразу после салата. Горячее она пропустила, сказав, что это не последний ланч в ее жизни.
— А чем вы занимаетесь? — спросила она, приняв снимки.
Из ответа следовало, что у меня очень опасная работа: я репортер из научно-популярного журнала «Сектор Фаониссимо», моя стихия — журналистские расследования, связанные с экологией, и на свете найдется немало людей, готовых вставлять мне палки в колеса. Лысый господин, с которым я завтракал накануне, является видным ученым и работает на корпорацию, которая загрязнила уже с полдюжины планет и теперь подбирается к Лагуне. Я бы существенно поумерил свое красноречие, если бы знал заранее, что Гретта — тоже репортер, она работает в «Вестнике миров» — известном, по ее словам, на Земле издании. Она летит на Лагуну, чтобы освещать Всегалактический конгресс уфологов (при упоминании о них я еле сдержал улыбку), но понимает, что экология, конечно же, важнее.
Чтобы объяснить свою откровенность, я сказал, что опасаюсь за свою жизнь и что если со мной произойдет несчастный случай — к примеру, с трехминутным запасом кислорода вывалюсь из корабля в открытый космос — она станет свидетельствовать, что я сделал это не нарочно.
Из десяти снимков она отобрала два. Это были рослые, отлично выспавшиеся блондины с прекрасным аппетитом. Об их аппетите Гретта, конечно, ничего не знала, но я-то помнил, сколько они сожрали за завтраком. Я взял блондинов на заметку. Гретта попросила оставить ей снимки. Я отказал.
— Как же так, — негодовала она, — ваше тело не сегодня — завтра сольется с космической пылью, а мне даже не на кого будет свалить вину. Что я предъявлю полиции?
— Не драматизируйте, мы еще успеем поужинать.
— Это другое дело, — признала она.
На видеозаписях, полученных к семи часам вечера, Гретты было больше, чем всех остальных пассажиров вместе взятых. Я располагал крупными планами ее носа, левого уха, правого глаза, языка в фас и профиль, затылка, на котором я заметил седой волосок. Это заставило меня задуматься, сколько ей лет. За ланчем я решил, что ей двадцать семь — двадцать восемь. Впрочем, это не имело никакого значения.
— Покажите скорее, как я получилась, — потребовала она раньше аперитива.
Я воспроизвел эпизоды с ее участием.
— Хуже всего, по моему мнению, вышел язык.
— Ах, значит, вот где вы установили камеры! — Воскликнула она, остановив фрагмент, где главным героем был ее правый глаз. — В распылителе для автоматического пожаротушения. Почему там?
— Когда срочно понадобится избавиться от камер, я спровоцирую пожарную тревогу, и камеры смоет вместе со всеми следами.
— А вдруг сгорим?
— Не сгорим, — пообещал я и предложил перейти к снимкам.
Если бы рост и альбедо волос складывались тем же манером, каким складываются рост и вес в дайдо-джуку, то я бы сказал, что она выбрала самого светловорослого. Подумав немного, она добавила высокого шатена с лицом киноактера, голубоглазого, как и прочие. Уже в этот момент я должен был заподозрить неладное, но я почему-то продолжил играть в эту игру вплоть до вечера четвертого дня полета. К тому времени мы отобрали в общей сложности шестерых. Я проявлял недюжинную общительность, выясняя у стюардесс имена подозрительных красавцев и номера их кают. При этом я щедро делился информацией с Греттой, потому что в противном случае она грозилась изменить показания.
На четвертый день полета, шестнадцатого января по синхронизированному календарю, я застал Гретту в обществе белобрысого типа, на которого, кстати говоря, я возлагал особые надежды. Я даже выяснил, что он левша — информация не бесполезная на тот случай, если разговор по душам вдруг слишком затянется. Глядя в иллюминатор на звезды, они ворковали, как эти жирные птицы, которые обитают на Земле на помойках. Потом они пошли в ресторан и заказали там шампанского. Гордость не позволила мне заняться выяснением, куда они отправились после ужина. Встречи я также не добивался. Незадолго до стыковки с пересадочной станцией она сама явилась ко мне.
— Это не он, — заявила она, едва переступив порог.
— Откуда такая уверенность? Сутки не прошли с тех пор, как вы сказали мне, что в каюте побывал, скорее всего, этот тип.
— Я ошиблась. Кукки (ну и имечко, правда?) сказал, что не делал этого.
— Что?! — Мое возмущение лишь на мгновение задержалось на ней и перекинулось на себя. Какого черта я связался с этой «свидетельницей»? — Вы что, спросили его, не забирался ли он в мою каюту?
— Ага, так вы принимаете меня за дуру! — Почему-то радостно заключила Гретта и с размаху уселась на койку, которую я, к слову сказать, забыл заправить. То ли она сочла, что такое отношение к ней заслуживает вознаграждения (на котором я в любом случае не настаивал), то ли опровержение того, что она дура, займет значительное время, и потому нам обоим лучше присесть.
— Вы зачем там уселись? — спросил я.
— А вам жалко? Конечно, я не спрашивала его прямо в лоб. Я только спросила его, не в этой ли каюте он обитает, — якобы я видела, как он из нее выходил. Он сказал, что он не настолько busy, чтобы лететь бизнесс-классом, так что я, вероятно, обозналась. Я уверена, что он мне не солгал.
— Вы умеете читать чужие мысли?
— Я разбираюсь, когда мне лгут, а когда нет. Хотите, проверим?
— Валяйте.
— Все, что вы рассказали мне о вашей работе — вранье от начала до конца. Разве не так?
— Не так, — буркнул я, — ладно, что могли, вы испортили. Скажите, вы выбирали рослых блондинов, руководствуясь своим вкусом, или вы в самом деле видели кого-то из них возле моей каюты?
— Вы не ошиблись, мне действительно нравится северный тип, но к какому бы типу не относился мужчина, я не стану с ним знакомиться, прежде чем не получу о нем хотя бы минимальные сведения. Благодаря вам я узнала, что, как и я, Кукки любит классический джаз и в восторге от Эллингтона. Согласитесь, совпадение слишком редкое, чтобы им не воспользоваться. Того же, кто вам нужен, я едва разглядела, поэтому должна сознаться, что не могу оказать вам ответную любезность. Что же касается физических данных, то они не имели бы большого значения, если бы я была уверена, что моему избраннику не придется противостоять вашему… как бы это выразиться… напору.
— В таком случае, передайте Кукке, что он мне обязан. Нет, я сам ему об этом скажу. Соберите всех шестерых в тамбуре у грузового отсека и прихватите с собой ведро лонда-колора номер два, специально для вас я устрою показательное перекрашивание без правил. Да благословит Святой Лука мои волосатые полотна.
— Ах, какие страсти! — рассмеялась она мне в лицо, не зная, каких трудов мне стоило не опустить ей на голову верхнюю полку. Я попросил ее убраться вместе с Кукки куда подальше.
Благодаря Гроссману страсти по Гретте (или по Кукке, чтоб они оба пропали!) отодвинулись на второй план. Я зашел к нему, чтобы передать налоговую декларацию Петерсонов. После ознакомления с документами Гроссман заблестел от удовольствия лысиной. Позже я понял, что он попросту повернулся, чтобы на экран планшета не ложились блики — они, соответственно, переместились на его лоб. Чтобы прозондировать Гроссмана насчет его планов, мне было разрешено чуть-чуть догадаться:
— Я понял, какой у вас план. Вы попробуете роботов на роль Буриданова осла. Помню, как вы писали сценарий. — Я показал на планшет, намекая на ту киберкадабру в мажоре, которую Гроссман сочинял четыре дня назад.
Его улыбка затмила лысину.
— А вы, оказывается, сообразительны.
— Дурака не назначили бы вам в пару, — пробурчал я, все еще думая о Гретте.
— Вот документ, о котором вы просили, — продолжая улыбаться, он вывел на экран список сотрудников КБ имени Борисова. — Но давайте договоримся, что если у вас появится какая-то дополнительная информация об этих людях, то вы со мною поделитесь.
— Безусловно. Ведь вы мой клиент.
— Будем надеяться, что вы об этом не забудете.
С этими словами он скопировал список на кассету, в которой я передал ему декларацию Петерсонов.
— Там у вас было два спай-вируса, — прибавил он уже без улыбки, — вы не против, что я их стер?
— Не беда, у меня остались копии. Своих не подселили?
— А вы проверьте, прежде чем копировать файл в комлог.
Так не пойдет, подумал я решительно. Один раз меня сегодня уже провели. Попросил снова вывести список на экран планшета и переснял его встроенной в комлог видеокамерой. Тягаться вирусами с кибернетиком — это вам не то же самое, что насильно перекрасить шестерых блондинов. Гроссман одобрительно покивал:
— Я же говорил, что вы сообразительны.
Мне не хотелось его разочаровывать, поэтому я не стал спрашивать, почему он вдруг переменил решение. Скорее всего, он получил указание от Чандлера. Чем оно было вызвано? Я поклялся, что выясню это сам.
Стюардессы распространили по кораблю слух, что стыковка с пересадочной станцией произойдет через два часа, особо подчеркивая, что время стыковки полностью соответствует расписанию. Перед стыковкой корабль совершит ряд маневров, во время которых пассажиры должны лежать пристегнутыми к своим спальным местам. Личные вещи было приказано закрепить или рассовать по карманам, чемоданы и рюкзаки — засунуть внутрь багажных полок, лишнюю жидкость — выпить, вылить, испарить. Выполнив все указания, я растянулся на койке ногами к иллюминатору. Смотреть в иллюминатор никто не запрещал.


16

Всякий, кто впервые отправляется в Сектор Причала, первым делом спрашивает, что такое Причал, где он находится, и кто к нему причаливает. Все очень просто. «Причал» — это огромная космическая станция, появившаяся здесь задолго до того, как местные звезды и планеты получили взамен каталоговых номеров имена собственные. Поэтому галактический сектор назвали ее именем. Лагунцы, кажется, настаивают на переименовании, — во всяком случае, так написано в «Путеводителе». «Они не понимают, — пишет автор „Путеводителя“, — что если сектор переименуют, то к ним не найдут дорогу те немногие жители других планет, которые решили переселиться на Лагуну». «Впрочем, — строчкой ниже оговаривается автор, — не исключено, что в этом и состоит главная цель кампании за переименование. Кто не знает, как трудно получить на Лагуне вид на жительство!».
Например, этого не знал я.
«Один миллион, — читаю я там же, — это критическая для Лагуны численность населения. Одним человеком больше — и ему придется работать. Прошу заметить: не „искать себе работу“, а именно работать, в то время как нынешние лагунцы переложили все бремя труда на роботов».
Прочитав этот абзац, я готов был снять перед лагунцами шляпу. Самый отъявленный лентяй предпочтет выкопать яму сам, только бы не объяснять роботу, как держать лопату. Для объяснений с роботами существует специальная профессия — робототехник. Следовательно, не все жители Лагуны — бездельники, и автор «Путеводителя» в очередной раз соврал. Кроме робототехников, к бездельникам нельзя было причислить и сотрудников компании «Кибертрейдинг», которая занималась экспортом роботов на Лагуну.
— Можно ли научить роботов торговать роботами? — спросил я у Гроссмана.
— Оптовую торговлю я бы им не доверил.
Будь нашей целью магазин розничной роботорговли, Гроссман не пустил бы роботов за прилавок. Сейчас его волновал вопрос, одному ли покупателю продали роботов или их раскидали по островам. За десять минут до посадки в челнок, перевозивший пассажиров «Лагуна-Лайнс» с орбитальной пересадочной станции на планету, я поставил его перед фактом: я лечу не первым челноком, а третьим, то есть последним.
— Мы потеряем два с половиной часа, — возмутился он, — почему вы только теперь мне об этом говорите?
Потому что не так-то просто уговорить диспетчера переправить билеты с одного челнока на другой. Я полагал, что филер полетит первым челноком. На космодроме он будет ждать, пока не прилечу я. Имея групповой снимок пассажиров первого челнока, я смогу его опознать.
— Обычная путаница. Успеем.
Гроссман, вспомнив, как мы «успевали» на корабль, ничего не ответил.
Гретта, летевшая вместе с Кукки вторым челноком, все не так поняла. Она оставила его сторожить багаж, а сама подошла ко мне и сказала:
— Вы из-за меня бросили своего спутника?
— Не досталось билетов
— Опять врете?
— Я лечу последним. Это легко проверить.
— Тогда, прощайте, — она с чувством пожала мне руку и ускакала к своему блондину.
Так не прощаются, хотел сказать я, но она уже была далеко.
У входа в шлюзовой отсек требовали не билеты, а справку о прививках от лагунских болезней. Необходимые прививки мне сделали в медпункте на Терминале Лагуны. В прежние времена я бы пополнил там запас антиаллергенов, но месяц назад фаонские эскулапы обработали меня так, что на других планетах я теперь чихаю только в переносном смысле. Пока впередистоящий пассажир доказывал стюарду, что прививки, которые он сделал год назад, все еще действенны, я рассматривал в иллюминатор необычный челнок. У него было низкое оперение, тонкий разрез крыла и длинный острый нос. Кого он им собирается протыкать?

Планета надвигалась серым одеялом, которому давно пора в стирку. Мы пробили облака и оказались над океаном. Челнок быстро пикировал, перед самой водой он резко затормозил и вошел в воду