страховую компанию оплатить ремонт хотя бы частично? Хозяин яхты, Стеван Другич, сказал, что уговаривать их бесполезно. У них строгие правила: вышел в море после штормового предупреждения — расхлебывай сам. О штормовом предупреждении Кириллу было известно, но, кроме того, ему было известно, что назавтра Патриция собиралась покинуть Браску. Ради нее он рискнул сплавать в Венецию. «Нет ничего прекрасней Венеции зимой», — сказала она мечтательно. А для двадцатилетнего Кирилла не было никого прекрасней Патриции, — по крайней мере, на этой неделе.
Венеция не произвела на него никакого впечатления. Летом он бывал здесь много раз. Зимой, окутанная туманом, она напоминала ему оставленный актерами театр. Но Патриция была в восторге увидеть Венецию в преддверии Рождества. Они пробыли в городе всего пару часов. Помня о надвигающемся шторме и о том, что для решительных действий у него остается лишь этот вечер, он мягко торопил девушку, объясняя спешку тем, что ее родители, узнав о штормовом предупреждении, станут беспокоиться. На обратном пути Патриция замерзла, но с мостика не уходила. Он дал ей свою куртку. В борт ударила волна, окатив их россыпью холодных брызг. Тогда он поднял ей капюшон, коснувшись ее щеки тыльной стороной ладони. Девушка не отстранилась. Кирилл подумал, что она не заметила этого прикосновения, ибо оно было легким и нежным, — настолько, насколько это возможно при такой волне, и чтобы проверить свое опасение, он извинился, сказав, что коснулся ее щеки невзначай. «Взначай», — улыбнулась Патриция, и он понял, что ЭТО произойдет либо сейчас, либо никогда. Он бросил якорь в ста метрах от причала, сгреб дрожащую Патрицию в охапку и унес в каюту.
«Славно мы раскачали кораблик», — сказала Патриция, едва Кирилл отдышался. В этот момент налетел шквал. Яхту сорвало с якоря и понесло на бетонный причал…
Сейчас Патриция лежит со сломанной ключицей в городской больнице. Он хотел навестить, но ее отец предупредил, чтобы Кирилл держался от его дочери подальше. Они еще подумают, не подать ли в суд. Наверняка подадут — не на Кирилла, конечно, — с него взять нечего, а на фирму по прокату катеров и яхт, принадлежащую, как и этот эллинг, господину Другичу. Кирилл работал у него с весны, планируя скопить денег для поездки на Оркус — планету-курорт, о которой мечтают все земные серфингисты. После Нового года он бы отправился в Австралию для тренировок. В апреле, если все будет нормально, — на Оркус. Но теперь все планы летели к черту.


На следующее утро Кирилл первым делом направился к ремонтному доку. Рабочие должны были быть уже там. Вчера они только завезли инструменты и составили смету. Насчитали восемь тысяч, но сумма может увеличиться. «А уменьшиться?» — спросил Кирилл. «Если ты, парень, не станешь путаться под ногами», — ответил бригадир.
У входа в ангар, внутри которого находился ремонтный док, его встретил Стеван Другич. Кирилл поежился. Он побаивался своего хозяина — крепкого шестидесятилетнего мужчину, с тяжелой рукой, немногословного и подозрительного.
— Я хотел помочь… — Кирилл махнул в сторону ангара.
— Ты уже помог им получить выгодный заказ. Достаточно. Пойдем. — И ни говоря больше ни слова, Другич направился в контору. Кирилл послушно пошел за ним.
— Сегодня я…
— Встань у окна, — не дав Кириллу договорить, приказал Другич. — Лицом ко мне.
Утро было ясным и свежим. Кирилл не удержался и посмотрел на море.
— На меня смотри, — прорычал Другич.
Кирилл повернулся к хозяину и увидел, что тот смотрит не на него, а на экран компьютера, стоявшего на письменном столе. В левой руке Другич держал видеокамеру, направленную на Кирилла, правой водил по клавиатуре. Это продолжалось около минуты; Кирилл продолжал стоять, боясь шелохнуться.
— Приемлемо, — неизвестно по какому поводу произнес Другич и оторвался от экрана. Он вышел из-за стола с большим пакетом в руках.
— Что это? — спросил Кирилл.
— Будешь задавать вопросы, проработаешь у меня до осени.
У Кирилла мелькнула мысль, что в обмен на долг ему предложат что-то не совсем законное. Он уже готовился отказаться.
— Слушаю вас, — сказал он и гордо вздернул подбородок.
Другич вытряхнул содержимое пакета на стол. Сначала выпало черное кашемировое пальто, затем — что-то темное и волосатое. Последними Другич вытащил несколько тюбиков без этикеток.
— Это на себя. — Другич бросил Кириллу пальто. — Это на твою тупую голову…
Волосатым предметом оказался парик с накладной бородой.
Кирилл отступил на шаг.
— Босс, я…
— Не дергайся. Задание простое. Кафе «Дорида» знаешь?
Кирилл кивнул.
— Тогда считай, что половину задания ты уже выполнил. Сейчас ты наденешь все это, и я отвезу тебя… Где остановилось семейство Патриции?
— В «Ядране».
— Значит, в «Лангомаре». Кстати, что их занесло сюда в декабре да еще под Рождество?
— У ее отца какие-то дела на побережье.
— Ладно, это неважно. В гостинице снимешь номер, заплатишь за три дня вперед. Назовешься вот этим именем, — Другич показал Кириллу кредитную карточку, но в руки не дал. — Отдам позже, — пояснил он.
— Что потом?
— Потом ты возьмешь такси и дашь адрес «Дориды». Спокойно войдешь в кафе и скажешь бармену, что двадцать пятого сентября ты заходил к ним, одолжил фонарь, а в залог оставил часы марки «Омега». — Другич вывел на экран снимок часов. — Посмотри и запомни.
— Дорогие?
— Да. Как только часы окажутся у тебя, позвони мне и возвращайся в гостиницу. Я скажу, что делать дальше.
— А если бармен меня не узнает? То есть не примет за того, другого…
— Примет. На всякий случай покажешь ему…
К изумлению Кирилла, Другич вытащил из кармана куртки большой железный гвоздь и несколько серебряных монеток.
— Если бармена не убедит твоя физиономия, то, возможно, убедят эти предметы. Только не переигрывай, понял?
— Понял, — произнес Кирилл неуверенно. — Это законно?
Впрочем, ответ был ему очевиден. Хозяин нахмурился:
— Ты собираешься торчать здесь до осени?
— Вы хотите сказать, что если я все это выполню, вы простите мне те восемь тысяч?
— Даже позволю разбить еще одну яхту, — ухмыльнулся Другич. — Любую, кроме «Сирены».
Сорокафутовая «Сирена» была его гордостью. Кириллу страшно было подумать, что бы с ним стало, если бы он взял для прогулки в Венецию эту яхту. Наверное, Другич заставил бы его ограбить банк.
— Я согласен, — сказал Кирилл.
— Я и не сомневался.
— А фонарь? — вспомнил Кирилл. — Я должен вернуть им фонарь?
— Заплатишь, сколько попросят. Наличные есть?
— Есть.
— Тогда приступим к перевоплощению…
Кирилл принялся натягивать пальто, но Другич сказал, что пальто он наденет в последнюю очередь. Сначала надо состарить Кирилла лет на десять — пятнадцать. Для этой цели была использована мазь из одного из тюбиков.
— Она долго действует? — спросил Кирилл.
— Столько, сколько надо. После дела вымоешь лицо и смажешь кремом против морщин. По дороге я тебе его куплю. На ночь сделаешь маску. Назавтра все следы исчезнут. Чтобы эта мазь быстрее подействовала, — показывая, где мазать, говорил Другич, — надо бы минут на двадцать сунуть твою голову в морозилку.
— Как это? — опешил Кирилл.
— Шучу… Теперь клей…
Кирилл приклеил бороду, надел парик и пальто. Другич попросил его пройтись по комнате.
— Перед окном не маячь, — предупредил он.
Кажется, его все устраивало. Они обсудили детали и отрепетировали поведение Ки рилла в кафе. Затем Другич отвел его в соседнюю комнату и велел ждать примерно час, — столько времени требовалось, чтобы подействовала мазь. Кроме того, Кириллу надо было привыкнуть к новому образу. Закрыв дверь в комнату на ключ, Другич оставил его одного.

В половине двенадцатого Кирилл вошел в кафе. Его колотило от волнения. «В этом гриме, — сказал ему Другич перед расставанием у гостиницы, — твое волнение будет видно только по глазам. Они уже сейчас у тебя бегают. Но ты не бойся. Запомни, ты волнуешься потому, что тебе могут не вернуть дорогие часы. За три месяца их могли пять раз продать и перепродать».
Внутри не было ни одного посетителя. Заметив клиента, бармен перестал убеждать робота-уборщика в том, что красная плитка на полу вовсе не красная, а испачканная и что к вечеру ее нужно сделать такой же желтой, как и большинство остальных. Он взял полотенце и бокал и принялся тереть их друг о друга так усердно, будто до прихода Кирилла кто-то убедил его в том, что от трения бокал изменит прозрачный цвет на какой-нибудь другой.
Кирилл сказал «добрый день» и заказал двойной бурбон. Во-первых, он хотел унять волнение, во-вторых, считал, что, сделав заказ, он расположит к себе бармена. Тот честно воспользовался мерным стаканчиком, чего бы никогда не сделал во время туристического сезона.
Бурбон придал смелости, и Кирилл заговорил о часах. Слушая его, бармен кивал и продолжал натирать все тот же бокал.
«У меня тогда было туго с деньгами, — рассказывал Кирилл, — были только часы и вот это…»
Для начала он выложил на стойку гвоздь. Бармен покачал головой и ответил, что ему нужно посоветоваться с хозяином. «Разумеется», — согласился Кирилл. Бармен оставил в покое бокал и куда-то ушел. Гвоздь остался лежать на стойке рядом с брошенным полотенцем.

Он нисколько не сомневался, что Кирилл говорит правду, но часы находились в сейфе, а ключи от сейфа были только у владельца кафе, господина Петито. Услышав, что объявился хозяин часов, Петито очень расстроился, но, будучи человеком порядочным, решил вернуть дорогую вещь без лишних разговоров. Впрочем, он потребует себе сотню — двадцать за фонарь и восемьдесят за хранение залога. Он открыл сейф, достал часы и уже собрался было передать их бармену, как вспомнил, что на крышке часов выгравирована какая-то надпись. Петито велел спросить у «того типа», что выгравировано на крышке.
— Там, кажется, по-русски, — сказал бармен, — я не знаю этого языка.
— Но он-то должен знать! — резонно возразил Петито.
Бармен кивнул и вернулся в зал. Но спросить о надписи было не у кого. Незнакомец, потребовавший вернуть свою вещь, лежал на полу лицом вниз. Из спины, под левой лопаткой, торчала ручка ножа для колки льда. Робот-уборщик невозмутимо вытирал алую кровь с желтой плитки.


7

«Шеф чем-то расстроен не по твоей вине», — такую характеристику дала Яна утреннему состоянию Шефа. Не спрашивая подробностей, я прошел к нему в кабинет. Шеф наматывал проволочку на палец. Он соизволил поднять на меня глаза только после того, как я дважды поздравил его с «прошедшими» и «наступающими».
— Что бы это значило, — произнес он задумчиво, — k slozheniju vlipajut ne opahivajut.
— Чего?! — изумился я. — Это вы на каком языке?
— Неужели у меня такое ужасное произношение! — обиделся он.
«О, да!» — подумал я, но вслух этого не сказал.
— Шеф, я, кажется, понял. К сложению влипают не… пардон… куда?
— Не опахивают. Я посмотрел в словаре. «Опахать» означает вспахать землю вокруг чего-нибудь. Яна предположила, что это что-то пифагорейское. Но меня смущает слово «влипают», оно из твоего лексикона.
— Из моей кармы, скорее… Однако, вы правы, вместо «не опахивают» я бы употребил «не расхлебывают» или «не отмазываются».
— Ты подразумеваешь, что там есть тире. Но его нет, в этом вся проблема.
— Непростая проблема, — кивнул я, — вы из-за нее лишили Яну каникул? Про себя я не спрашиваю.
Шеф тяжело вздохнул и принялся разматывать проволоку. Я насчитал пять витков — не слишком хорошо для конца года.
— В Браске убили человека… — начал он, и у меня непроизвольно вырвалось:
— … с гвоздем?!
— А ты откуда знаешь?
— Догадался, — соврал я. — Лия, должно быть, огорчится.
— Не думаю. Это был другой человек с гвоздем.
— Сколько же их на свете… Подробности известны?
— В полном объеме, — ответил Шеф и рассказал, как он попросил Стевана Другича, с которым проработал десять лет бок о бок, найти подходящего человека, чтобы забрать из «Дориды» часы, принадлежавшие ЧГ. Фраза, поставившая Шефа в тупик, была выгравирована на крышке часов.
Я спросил:
— Местной полиции известно, что Кирилл Хинчин работал у Другича?
— Да, поскольку им удалось установить его настоящее имя. Другич, разумеется, сказал, что о визите Кирилла в «Дориду» он ничего не знает. По кредитной карточке, которую он передал Хинчину, его не отследят. Будем надеяться, что не отследят, — оговорился Шеф.
— А что по поводу личности убийцы?
— Ничего. Нож для колки льда взяли с барной стойки. Посторонних следов на нем нет. Нет и свидетелей, которые видели, что бы кто-то входил в кафе в то время, когда произошло убийство.
— У кого-то тоже кончились боеприпасы, — заметил я.
— Принесешь чек, оплачу, — буркнул Шеф недовольно, — что ты узнал о Борисовой?
— Сорок один год, из них полгода, как вдова. Ее покойный муж, Игорь Борисов, был президентом фаонского «Роботроникса», ему принадлежало сорок процентов акций компании и «Дум-клуб». В его смерти нет ничего криминального: в девяносто восемь любой может скончаться после неудачной пересадки искусственного сердца. Большая часть его акций отошла к детям от первых двух жен, «Дум-клуб» целиком достался Изиде, она им управляет и, как говорят, успешно. Живет одна в доме, который также достался ей в наследство от мужа. Детей нет, любовники есть или, во всяком случае, должны быть, — например, Олли Брайт, о котором вы, как пить дать, слышали или даже видели. Увлекается какой-то древней эзотерикой, медитирует и посредничает…
— Между кем и кем? — перебил Шеф.
— Этого я не знаю. Она медиум.
— Ах, в этом смысле… Продолжай.
— Продолжаю. Вернее, продолжу — сегодня же. В полдень мне назначено свидание у нее дома.
— Почему днем?
— Шеф, — взмолился я, — мы всего три дня как знакомы.
— Мне не до шуток, — прикрикнул он.
— Вечером она едет в клуб. Там не дадут спокойно поговорить. К тому же, она сама пригласила. Я не напрашивался.
— О чем ты собираешься с ней говорить?
— Пока я всего лишь журналист, пишущий для «Сектора Фаониссимо» о фаонских развлечениях. Если мне удастся произвести благоприятное впечатление, то я стану своим человеком в ее клубе. Когда получу доступ в клуб, осмотрю все терминалы и узнаю, кто навел Филби на Лию.
— Пустая затея, — отмахнулся Шеф, — я не отговариваю, но прошу — не переусердствуй.
— Шеф, вам достаточно приказать, и я оставлю Изиду с носом.
— Боюсь, ты мне этого не простишь.
Если Шеф и боялся чего-либо, то только не этого. Указав ему на неискренность, я удалился.

В квартале богатых особняков бетонная коробка Борисова смотрелась вызовом обществу. Если бы не забор на границе участков, я принял бы ее за фамильный склеп, принадлежащий обитателям соседнего дворца с колоннами.
— Вы пунктуальны, — томно произнесла Изида и повела внутрь дома.
Что это, намек на слишком ранний приход или обычный комплимент? — размышлял я, шагая по яркому шерстяному ковру с высоким ворсом. Изида шла впереди, на ней было полупрозрачное, пастельных тонов сари, сквозь ткань просвечивало трико чуть более темного оттенка. Разобранные на пряди волосы спускались на слегка полноватые плечи. Впрочем, нельзя исключать, что их полнило сари.
Навстречу вышла девушка в скромном платье и белом переднике.
— Я уже закончила, — сказала она, потупив глаза.
— Можешь идти, — отпустила ее Изида.
— Горничная? — уточнил я.
— Да.
Помня, как выглядел особняк с улицы, я подумал, что по окончании траура Изида для начала сменила дизайнера. Восточный ковер из натуральной шерсти, задрапированные в синий шелк стены, горящие свечи в стеклянных колбах, горничная вместо робота, — все вместе это походило на борьбу с технической цивилизацией в некотором, очень условном, но дорогом смысле.
— Здесь всегда так было? — спросил я, обводя глазами вытянутый холл.
— Нет. Хотите увидеть, как здесь было раньше?
— Хочу.
— Смотрите. — Она толкнула дверь в одну из комнат и включила свет. — Кабинет я оставила таким, каким он был при жизни мужа.
Я увидел просторную комнату с пустыми белыми стенами, покрытый серым пластиком пол. Единственное окно было закрыто глухими черными портьерами. Справа от окна стоял письменный стол с компьютером. Экран был погашен, но, судя по индикации, компьютер работал — точнее, он находился в режиме ожидания. Рабочее кресло было придвинуто вплотную к столу. У боковой стены стоял жесткий кожаный диванчик, и возле него — небольшой стеллаж, переполненный кипами бумаг и журналов.
— Он не любил бумажные книги, — сказала Изида, заметив, что я разглядываю стеллаж. — Он говорил, их печатают честолюбцы, а читают — снобы, которые думают, будто слово можно держать в руках, как вещь.
— Как хватать за язык? — предположил я.
— Да, наверное, он это имел в виду, — ответила она с загадочной полуулыбкой.
Мы вышли из кабинета, прошли мимо трех запертых дверей, что срывалось за ними, мне не показали. В начале холла я заметил по-женски изящную вазу с засохшими цветами фаонского трока. Когда я заметил такую же вазу в конце холла, я не удержался и спросил, указывая на вазу:
— Может, поменять на живые?
— О, вы не понимаете. В живом есть смерть. В смерти — вечность. Засохшие цветы — это остановившееся время. Я не хочу, чтобы сквозь мой дом время текло, как ему вздумается… сюда, — она встала сбоку от высокого проема с аркой, проем прикрывали бархатные портьеры.
Я их раздвинул и прошел в комнату. После полумрака холла мне показалось, что комната в огне: шелк на стенах полыхнул оранжевым и алым, свечи в колбах и чашах стояли вдоль стен через каждые полметра, на потолке и полированном полу суетились огненные зарницы. Из мебели в комнате была только шкура, которую когда-то носил тигр.
В углу, в опасной близости от свечи, я увидел внушительную стопку старинных книг. Поинтересовался:
— За что вы их здесь свалили?
— Они нужны мне для медитаций.
Как тут было не осмотреть корешки!
Тантры-мантры и прочее в том же духе. Впрочем, не все названия я разобрал. Часть книг была на латыни, греческом и…
— Санскрит, — подсказала она.
— Вы и на нем читаете?!
— Со словарем, — она усмехнулась, — нет, это священные книги. Я впитываю их кончиками пальцев.
Я чуть было не спросил про Брайля. Наверное, спросил бы, если бы не заметил одну книгу на русском. Какой-то Рерих.
— А этого чем вы впитываете?
— Глазами, без словаря.
— Неужели? Тогда это что? — Снизу стопки я вытащил объемный том форматом в четверть листа. Остальные книги едва не завалились.
— Толковый словарь, не параллельный. Теперь подсуньте обратно.
Открыв книгу, я убедился, что поймать ее на слове мне не удалось. А раз так, то я обязан был возвратить книгу на место. Я начал разбирать стопку, но Изиде не понравилось, как я обращаюсь с книгами, и мне велели остановиться.
— Садитесь, — указала она на тигриную шкуру. — Я сейчас приду.
Я изобразил позу лотоса, как умел, она вышла, но тут же портьеры зашевелились вновь, и в комнату вошли две кошки — черная и белая, обе — с короткой ухоженной шерсткой и обе в золотых ошейниках. Они удивленно переглянулись, затем приблизились — сначала белая, следом — черная, и улеглись на шкуре поодаль от меня.
— Вы хоть знаете, на ком лежите? — спросил я кошек.
Черная подняла голову и посмотрела на белую. Та что-то промурчала. Я потянулся к черной, чтобы погладить, но она брезгливо увернулась. Белая приподняла голову и подобрала лапки.
— В следующий раз приду с вапролоком, — пригрозил я им.
Вапролоки питаются шнырьками. Шнырьки же размером с небольшую кошку, и вапролоки их иногда путают.
Изида вернулась с деревянным подносом на коротеньких резных ножках. На подносе дымился кофейник, две металлические чашки имели вид скорее музейный, чем столовый. Поднос она поставила между нами, ловко высекла огонь из перстня на среднем пальце правой руки и подожгла четыре курительные палочки, воткнутые по углам подноса. Запахло чем-то приторным.
— Я добавила бальзам на ауранских травах, — сказала она, разливая напиток.
Судя по его запаху, почву на Ауре удобряли полиэфиром и бензином.
— Сами собирали? — спросил я, разглядывая рисунок на черной глазури. Узкой лентой глазурь покрывала чашку с наружной стороны.
— Травы? Нет… Вы пейте, пустую чашку разглядывать удобнее, — посоветовала она.
Я сделал глоток. Нормально, но не тот случай, чтобы попросить рецепт.
Она подозвала кошек. Те охотно откликнулись на призыв, обошли ее с двух сторон и стали синхронно тереться о колени — они будто исполняли какой-то ритуал.
— Ошейники им не мешают?
— Гекки капризничает иногда, — и она погладила черную кошку. — Софи привыкла.
— Софи, стало быть, мудрая. А Гекки какая? Капризная?
— Гекки — уменьшительное от Гекаты, так звали властительницу ночных кошмаров.
— Если мне не изменяет память, Изида тоже имя не простое. Над чем властвуют изиды?
Она воздела руки над головой и нараспев проговорила:
— Я Исида богиня, владычица слов власти, творящая магические действа, и все, что произносит мой голос, есть чарррыыы… ы, — добавила она еще одно «ы» и рассмеялась, обратив страшное признание в шутку. — Вы принесли богине котенка?
— Жертвенного?
— Нет. Для гольфа.
По дороге к Изиде я заехал в магазин сувениров и купил брелок, который вполне годился для «кошачьего туалета».
— Это не котенок, — разочарованно произнесла она.
— А кто же?
— Медведь-коала.
Шпионы проваливаются на пустяках. Я поспешил отшутиться:
— Придется переименовать игру. Или приучить меня к новой. С роботами воевать, например.
— Хотите, я вам погадаю, — неожиданно предложила она, — и карты скажут, что с вами делать.
Я кивнул:
— Если это поможет.
Она сходила за картами. Зачем-то принесла кусок мела.
— Надо подготовить место. — С этими словами Изида сдвинула кофейник и чашки на одну сторону подноса и на освободившемся пространстве начертила более-менее правильный пятиугольник.
Так и есть, подумал я, без магических фигур — никуда.
— Теперь мы найдем вашу карту. Вы у нас будете Пажом посохов. Паж посохов — это молодой мужчина, пока не обретший свое место в жизни, умный, но неопытный.
Мою карту она нашла в два счета. На карте был изображен босоногий юноша в бронежилете, с глуповатым видом он ощупывал длинным шестом почву под ногами.
— Спасибо, — вяло поблагодарил я. — Вообще-то, я полагал, что карты выбирают наугад.
— Картам нужно указать на того, чей путь им предстоит открыть. Ваша карта ляжет в середине фигуры. Я выложу еще пять карт. Они предскажут вам ваше будущее, — и она начала быстро тасовать колоду. Пальцы у нее были толстые и, вдобавок, коротковаты. Длинные ногти цвета черного жемчуга с рисунком в виде паутинки их несколько удлиняли. Перстни, нанизанные по два — по три, искрили с частотой и яркостью стробоскопа. Завороженный блеском сапфиров, изумрудов и рубинов я не сразу отреагировал.
— Нет уж, только не это! Будущее хорошо тем, что оно неизвестно.
— Это будет поправимое будущее.
— Другое дело. Сдавайте.
На верхний (если смотреть от нее) угол пятиугольника легло колесо с семью спицами, прикрепленное вертикально к деревянному столбу, в целом — похоже на ветряной двигатель. Сверху на колесе восседал Сфинкс — его я, разумеется, узнал. Сфинкс повернулся к нам боком и профилем напоминал Изиду.
— Колесо Фортуны, — пояснила она. — Неплохое начало.
Я взял карту и принялся рассматривать двух персонажей, застрявших в спицах колеса Фортуны. У того, что слева, присутствовал змеиный хвост, у правого — собачья голова.
— Кто они?
— Змей Тифон и бог Анубис, покровитель мертвых. Колесо возносит Анубиса и низвергает в пропасть Тифона.
— То есть вращается оно против часовой стрелки?
— Получается, что так. Ведь Сфинкс идет вперед, слева — направо.
Логично. Сфинкс обязан шагать вперед. Для нас вперед — это слева — направо, следовательно, колесо вращается против часовой стрелки. Противоречий в ее объяснении я не нашел, да и сама карта меня устраивала.
Следующую карту она поместила в правый от Фортуны угол. Картинка была так себе. Молния рассекла зигзагом каменную башню, из горящих окон падали люди с абсолютно индифферентными лицами.
— Можете не комментировать. Сводки новостей я просматриваю регулярно и про метеорит уже слышал. Думаете, он не промахнется?
— Башню наших страхов и сомнений еще называют Богадельней. Подумайте, карты заменяют не сводки новостей, а наше внутреннее око, если оно спит.
Я позволил себе намекнуть:
— Богадельня — это в том числе и больница?
— Если вы о моем муже, то госпиталь, это его прошлое, а не ваше будущее, — отрезала она.
Третья карта была вроде бы ничего. Ее положили под Башней. Бородатый брюнет стоял перед каменной конторкой, в правой он держал молоток, а в левой…
— Что у него в руке? Случайно, не гвоздь?
— Гвоздь? Нет, что вы, это Мудрец, а не плотник. В руке у него резец.
Я попросил прояснить значение карты. Не поумнею ли я часом? И когда, если не секрет, это произойдет?
— Может и не произойти, — утешила Изида, — ведь я предсказываю поправимое будущее.
— Мечите дальше.
Изида продолжила заполнять пятиугольник по часовой стрелке. Карта с девятью серебряными монетами на фоне рассвета легла по соседству с Мудрецом.
Черт, у Человека с Гвоздем тоже были серебряные монеты! А Шеф еще сомневался, стоит ли сюда идти.
— Деньги, — пробормотал я, ну что ж, тоже неплохо…
Изида снова меня разочаровала:
— Девятка динариев предрекает дальнюю дорогу.
— Понятно, для чего пажу посох. Раз девять, значит — дальняя. А если бы выпал только один динарий, то это бы означало одну поездку на «трубе».
— Один динарий, то есть Туз динариев означал бы, что удача сама идет к вам в руки, за ней не нужно было бы ехать даже на «трубе».


— Хорошо. Кладите последнюю. Посмотрим, куда заведет меня дальняя дорога.
Кто б мог подумать, что все закончится так плохо: прилично одетый мужчина висит вниз головой; веревка, завязанная бантиком, опутывает его левую ногу, другой конец привязан к перекладине меж двух осин.
— «Лё пендю», — прочитал я подпись внизу карты. — Почему не «Фёдор»?
— Не пугайтесь, это Повешенный, — произнесла она совершенно будничным тоном.
Ничего себе, утешение. Переход от Мудреца к виселице не лишен смысла:
— М-да, многие знания, многие скорби.
— Вы неправильно поняли, эта карта вовсе не дурной знак. Вам предстоит найти решение сложной задачи. Но прежде вам придется изменить свой взгляд на вещи, абсурдное станет реальным, а то, во что вы верили, оборотится к вам своей нелепой стороной, которую вы раньше не замечали.
— В таком положении, — я указал на Повешенного, — всё предстает в несколько ином свете. Но какой ценою!
— Цена может быть высокой, — покивала она. Мол, меня ждет «саспэнс» в любом смысле слова.
— Итак, госпожа Изида, ваш диагноз?
Изида провела изумрудным перстнем от Колеса Фортуны к Башне, от нее — к Мудрецу, и так далее, пока не вернулась вновь к Колесу Фортуны. Сейчас скажет, что круг замкнулся.
— Судьба переменчива, — против ожидания огорошила она меня. — Принявшего ее подарок без благодарности ждет смерть, разум не всегда логичен. Не будем путать с ним мудрость, которая поможет сократить дальний путь и сделать в конце него правильный выбор.
Дважды два — четыре, сто интермарок — не деньги, е равно эм-це-квадрат, — мысленно продолжил я.
— Если бы вы гадали себе, какую карту вы положили бы в центр?
Изида рассыпала колоду и указательным пальцем выдвинула неплохую карту: симпатичная дама, прической схожая с Изидой, играла на каком-то струнном инструменте, под ее музыку танцевали звезды, орлы, быки и львы.
— Мир, — коротко прокомментировала она.
— Ни больше, ни меньше, — покачал я головой. — А почему?
— Не знаю. Ее выбирала не я. — Она показала мне за спину. — Посмотрите туда. Что вы там видите?
Я посмотрел. На эту странную скульптуру я обратил внимание сразу, как вошел, но принял ее за своеобразный светильник: белая керамическая полусфера с неровными, как бы отколотыми краями стояла вертикально на ребре; внутри полусферы горела свеча в низком стеклянном стаканчике. Теперь, приглядевшись внимательней, я заметил, что в полусфере вырезаны два отверстия — одно в форме мужчины, другое — в форме женщины. С внешней стороны полусферы было прилеплено что-то вроде ручки, как я понял — полой внутри. Концы ручки накрывали оба отверстия, поэтому ручка образовывала подобие тоннеля, соединявшего отверстия с внешней стороны полусферы. В местах соединения с полусферой сечение ручки повторяло контуры соответствующего отверстия. К ручке, примерно посередине, примыкало несколько трубок разного диаметра. Их свободные края были сколоты — трубки словно должны были идти к отколотой части сферы — к другим отверстиям в форме мужчин и женщин.
Чтобы разглядеть скульптуру в деталях, мне пришлось встать с тигриной шкуры и подойти поближе. Все сооружение было около полуметра высотой. Закончив осмотр, я вернулся к Изиде.
— Ну и?
— Вирадж . Этот светильник символизирует Вирадж — Единый Космический Разум, его устройство. Людские разумы соединяются в трансцендентном эмпирее. Поэтому мы в большей степени зависимы друг от друга, чем это кажется большинству людей. Ощущение независимости исходит не от недостатка связей, а от их избытка — так, как иногда человек чувствует себя одиноким в толпе. Вам понятно?
— Квазиабсолютно, — ввернул я ларсоновское словечко. — Что-то похожее я видел на представлении у одного фокусника. Два случайно выбранных зрителя выходят на сцену, где стоят две одинаковые корзины с разноцветными шарами — черными, белыми, красными… Выбранные зрители наугад, каждый — из своей корзины, достают по шару, и шары оказываются одинакового цвета. ЭПР-фокус называется — вроде как еще Эйнштейном придуман был в двадцатом веке.
— Никогда не слышала о таком фокусе, но раз сам Эйнштейн…
Быстрым рывком она поднялась на ноги, прогнулась, распрямляя спину, затем подошла к светильнику «Вирадж» и встала так, чтобы свет падал на нее сзади, и, стало быть, я мог разглядеть контуры ее фигуры сквозь сари.
— Скажите, только честно, мне идет трико?
— Эээ, ммм, — мычал я, озадаченный требованием отвечать честно.
— Я все поняла, можете ничего не говорить, — и с обиженным видом она отвернулась.
— Давайте я спрошу, кто круче — я или Олли Брайт, и мы будем квиты, — предложил я миролюбиво.
Она обернулась и, сдерживая улыбку, проворчала:
— На вас невозможно обижаться. Забудем.
Тем не менее, аудиенция была испорчена. Изида сказала, что ей пора собираться в «Дум-клуб». Провожать ее не надо, над моим членством в клубе она подумает и, разумеется, учтет то, что сказали ей карты.


8

— Уверен, — сказал я Шефу, — она примет меня в клуб.
— С чего ты взял?
— Она ничем не рискует. Мне предстоит дальняя командировка, во время которой меня подвесят за ребро. Члены клуба почтят мою память залпом из маркеров. Ночное небо украсит облако светящейся краски. Интересно, какой цвет они выберут.
— Нарисуй, как лежали карты. — Наверное, моя болтовня ему надоела.
Я нарисовал — без картинок, но с подписями.




Не обошлось без претензий.
— Твой пятиугольник неправильный, — заявил Шеф.
— Принято, — кивнул я, — Яна, твоя очередь.
— Ты забыл провести диагонали. Изида начертила пентаграмму — пятиконечную звезду, получающуюся, если провести диагонали в правильном пятиугольнике. Самая известная магическая фигура. Она представляет руки, ноги и голову человека.
— Отклоняется. Звезд не было. Никаких. Шеф, я правильно сделал, что не предъявил ей для опознания портрет ЧГ?
— Правильно. Если гвозди и динарии связаны с чем-то незаконным, то она запросто могла его не узнать. Проверить ее слова мы не можем. Если же закон не нарушен, то нас это вообще не интересует.
Помолчав немного, он сказал, что должен обдумать одну идею. Пока он думает, нам с Яной следует разгрести те дела, которые должны быть разгребе… как же он это сказал?.. по смыслу — погребены до конца года.
В восьмом часу вечера я зашел к нему, чтобы уточнить кое-какое захоронение. Яна уже была там.
На экране с диагональю шесть метров крутился прозрачный цилиндр, внутри него прыгали и толкались пронумерованные шары. Цилиндр остановился, самый шустрый шар выскочил через отверстие в цилиндре и покатился по длинному желобу.
— Шестьдесят шесть! — воскликнула Яна до того, как шар остановился.
— Девяносто девять, — объявил ведущий лотереи.
— Как они это определяют! — возмутилась она. Шеф объяснил:
— Шестерки зеленые, девятки коричневые.
— Какая я все-таки невнимательная, — поспешила обвинить себя Яна. Ей не хотелось, чтобы это сделал я или Шеф.
— Не расстраивайся, ты в первый раз смотришь запись, а я — в пятый.
— Кто выиграл-то? — спросил я.
— Пол Мосс, — буркнул Шеф и остановил картинку. — Интересно, кто-нибудь из наших играет в эту ерунду… — И он вопросительно посмотрел на меня.
Я помотал головой:
— Не играю.
— Почему?
— Не играю, потому что не верю в удачу, которая свалится на меня без того, чтобы не сломать мне пару ребер.
— Это легко устроить, — встряла Яна, — у меня есть знакомый, у которого черный пояс по какому-то восточному рукоприкладству… не помню точно название, но тебе это не важно, ты у нас даже правую редко в ход пускаешь, бережешь для ложки, наверное…
— Он ест руками, — заметил Шеф как бы между прочим.
— Точно, я и забыла… Ну, так вот. Я подговорю его купить лотерейный билет, а ты этот билет у него отнимешь. Гарантирую, билет окажется выигрышным.
— Перестань провоцировать Федра, — предостерег ее Шеф, — а то он найдет себе более прибыльное занятие, чем работа в Редакции.
Но Яну несло:
— Конечно, найдет. Я уже вижу заголовки криминальных новостей: «Фаон-Полис в панике, неизвестный маньяк отнимает лотерейные билеты у восточных рукоприкладцев, полиция бессильна…». Страшное дело! Виттенгер сойдет с ума. Но не бойся, Федр, мы тебя не выдадим.
Шеф приказал Яне сгинуть. Девушка, хихикая, убежала делиться своими планами насчет меня с Ларсоном. Я, как видите, не проронил ни слова.
— Займемся делом, — сказал Шеф, перетасовывая колоду карт таро.
— Сдавайте, — откликнулся я.
Шеф сдал мне те же карты, что и Изида. Я заметил:
— Стало быть, гадание — это настоящая наука, так как повторный эксперимент дал тот же самый результат. Воспроизводимость в опыте, по словам Ларсона, это первый признак научности.
Шеф постукивал по кончику носа согнутой углом проволочкой. Глаза у него были прикрыты.
— Паж посохов, Колесо Фортуны, Башня, Мудрец, Девятка динариев, Повешенный, — бормотал он, отмечая каждое название ударом проволочки по носу.
Приоткрыв глаза, он взял карту Колесо Фортуны и поместил ее под настольную лампу.
— Ведущий розыгрыша лотереи, — проговорил он, рассматривая карту, — назвал лототрон «колесом Фортуны».
— Ого!
— Это еще не «ого». Он назвал его «колесом» не в этой передаче, — Шеф кивнул на замершую картинку, — а в прошлой, то есть две недели назад. В передаче, которую Мосс смотрел перед смертью, ведущий сказал, цитирую: «Посмотрим, улыбнется ли Фортуна кому-нибудь на этот раз». Любопытно, да?
— И не только это. — Я пододвинул к нему Мудреца и Девятку динариев.
— Вот и я о том же. Резец в руках мудреца похож на гвоздь. У Человека с Гвоздем борода, как у мудреца на карте, и сколько-то серебряных монеток, похожих на динарии.
— Как я и сказал, гадание на таро — это наука.
— И кое-кто, — подхватил Шеф, — ею очень здорово овладел.
— Но почему Изида показала их именно мне? Теперь мне кажется, что она приглашала меня только для того, чтобы погадать на таро. Если они действительно что-то значат, то какой смысл показывать их первому встречному? Шеф, по-моему, ей известно, что я детектив и что нас интересует ЧГ.
— Откуда ей это известно?
— Возможно, от Филби.
— То есть, она и есть тот клиент, который нанял его для слежки за Лией.
— Скорее всего. Хотя это глупо, давать подобное задание со своего терминала.
— Согласен, глупо. Поговори еще раз с Филби.
Вняв моим доводам, Шеф позволил отложить допрос Филби до воскресного утра. Детективу нездоровилось, однако он сразу заявил, что не станет говорить со мной ни за какое пиво. Я ответил, что так я и думал, поэтому и не принес ему ничего укрепляющего.
— Зачем тогда приперся? — обозлился Филби.
— Сегодня мы построим беседу по-другому, — сказал я и приковал его к креслу. После этого я пригласил эксперта из Отдела Информационной Безопасности, — он, пока я производил разведку, караулил у входа. Эксперт взялся за компьютер. Филби изрыгал проклятья, но быстро охрип. Последними его словами было:
— Говорите, что вам от меня надо.
Я дал ему воды и объяснил суть наших претензий. Он поклялся, что перейдет на кефир, если сказал обо мне кому-нибудь хоть слово. В компьютере не нашлось доказательств того, что он врет. Но было бы странно, если бы он их хранил в незакодированных файлах. Как ни жаль, но пришлось оставить Филби в покое.
Через десять минут после ухода я вернулся, чтобы отцепить детектива от кресла.

Есть ли у Шефа нюх на преступников, это вопрос спорный. Но то, что у него абсолютный нюх на перспективные дела, не вызывает никаких сомнений. Узнав, что визит к Филби окончился безрезультатно, он поднял проволочку и сказал:
— У нас мало фактов. Чтобы продолжать их искать, необходим стимул. Поэтому нам нужен большой и жирный клиент.
Яна и Ларсон разразились аплодисментами.
— А Лию куда? — спросил я.
— Обезвредь ее видеофон и скажи, пусть сидит тихо и не высовывается. Это дело для настоящих профессионалов.
Из всех присутствующих я знал только одного такого.


9

Старший менеджер отдела продаж концерна «Роботроникс» Бен Уайли спешил на встречу с клиентом. Встреча должна была состояться за ланчем, в небольшом индийском ресторанчике на окраине Санта-Клары. Уайли спустился в подземный гараж, вывел кар и направился в сторону Санта-Клары по Ист-Хомстед-роуд, имея в виду не пропустить поворот на Тантау-авеню. Калифорнийское солнце прогрело воздух до плюс восемнадцати по Цельсию. (По этому поводу любой фаонец вздохнет с завистью: «Нам бы вместо лета их зиму»).
Следуя за «хондой» Уайли на минимальной дистанции, Стеван Другич не имел ни малейшего понятия, кто сидит рулем. Ему это было неважно. Другич довел «хонду» до ресторана, дождался, когда водитель и еще один тип сделают заказ, вылез из машины и пересел в «хонду».
Что общего между Стеваном Другичем и электронным сторожем в подземном гараже концерна «Роботроникс»? Им обоим нет дела, кто управляет машиной, лишь бы она имела соответствующий допуск. Другич остановил «хонду» на прямоугольнике с номером 134. Это было ее постоянное место парковки, о чем Другич узнал из карточки, прикрепленной к лобовому стеклу. Когда спустя три часа «хонду» найдут на ее обычном месте, начальник господина Уайли, уже извещенный о том, что у его подчиненного угнали машину, посоветует ему обратиться к врачу по поводу провалов в памяти.
Из гаража Другич проник в вестибюль, оттуда прошел в лифтовый холл и поднялся на двадцать второй этаж. Не знаю, то ли он действительно сумел правильно выбрать время, то ли ему просто повезло, но все служащие, способные преградить путь к президенту «Роботроникса», были на ланче. Юная девица за шестиметровой стойкой из голубого мрамора умела нажимать кнопку вызова охраны, но не более того. К тому времени, как она попала в нее пальцем (сломав два ногтя — один о кнопку, другой случайно), Другич уже находился в кабинете президента и протягивал ему визитную карточку частного детектива, придуманную и отпечатанную накануне.
Сцену знакомства я опущу, так как сведения о ней не вызывают у меня доверия. Другич, например, уверяет, что президент сдался быстрее, чем замок «хонды», и что стоило бы ему только захотеть, как тот, в костюме Человека с Гвоздем, отправился бы обшаривать все калифорнийские ломбарды, после чего, при условии, что президент вернется живым, мы бы занялись импортом золотых часов на Фаон. Охранник же Хорн считает, напротив, что только доброта его босса помешала ему свернуть Другичу шею. Хорну я доверяю не больше, чем Другичу, потому что журнал «Форбс», перечисляя всевозможные достоинства президента «Роботроникса», ни словом не обмолвился о его доброте, зато особо подчеркнул силу воли, что, в свою очередь, противоречит рассказу Другича.
Как бы то ни было, но президент согласился уделить Другичу десять минут для разговора с глазу на глаз, — такое условие поставил бывший детектив.
Заметив, что в десять минут они не уложатся, Другич показал Гарри Чандлеру (так звали президента) две газетные заметки. В одной речь шла об убийстве в кафе «Дорида», в другой — об убийстве в мастерской на Фаоне. Чандлер просмотрел их по диагонали и сказал, что не понимает, как это может его касаться.
— На ваше счастье, — с покровительственной интонацией ответил Другич, — из них действительно не следует, что концерн, который вы возглавляете, имеет отношение к этим убийствам. В противном случае, на моем месте сидел бы сейчас какой-нибудь высокий чин из бюро расследований. Кроме него к вам бы нагрянули господа из комиссии по защите прав потребителей и еще человек сто адвокатов с исками от ваших покупателей. Ваш кабинет, такой огромный, и тот не сумел бы вместить всех, кто захотел бы обсудить с вами эти убийства.
По настоящему Чандлер занервничал только при слове «адвокаты». Президент прикидывал, сколько они готовы заплатить — неважно за что, важна сумма, которую они могут позволить себе кинуть в пасть этим хищникам. Однако он ничем не выдал волнения.
— Восемь минут, — постукивая по наручным часам, вымолвил он.
— На самом деле семь, — сделал уточнение Другич, — спасибо за лишнюю минуту. Ваша щедрость говорит о том, что вы настроены по-деловому. Не попросить ли нам принести чего-нибудь выпить?
— Кэтрин, бокал содовой для гостя, — не нажимая никаких кнопок, сказал Чандлер куда-то в пустоту.
— Ну что ж, — усмехнулся Другич, — содовая, так содовая. С вашего позволения я продолжу. В заметках, которые я показал вам, ничего не сказано о том, что в обоих случаях свидетелем преступления оказался робот, произведенный компанией «Роботроникс-Фаон», которая входит в ваш холдинг. Как вам известно, бытовые роботы хранят в памяти всё, что видят…
— Зависит от настроек, — быстро возразил Чандлер.
— Конечно. Для экономии памяти время хранения может быть ограничено одними сутками или одним месяцем — по желанию владельца. Но в данном случае роботы обязаны были хранить в памяти ту часть видеоинформации, что приходится на время убийства. Однако когда полиция стала просматривать запись, обнаружилось, что эта часть памяти стерта. Кто-то или что-то заставило робота забыть увиденное. Это большая потеря для полиции.
— И нас теперь обвиняют в том, что роботы не могут выступить в суде в качестве свидетелей?
— Нет, все гораздо хуже. То, что было потерей для полиции, стало спасением для вас.
— Неужели? — вздернул брови Чандлер.
— Да. Если бы память сохранилась, то стало бы ясно, что и Пола Мосса, и Кирилла Хинчина убили роботы.
У Чандлера дернулись плечи. Другич внимательно следил за его лицом, но тут в кабинет вошла та самая девица, которая, благодаря Другичу, сломала два ногтя. Она поставила перед ним стакан воды, вопросительно посмотрела на шефа, тот мотнул головой, и она ушла. «Сам виноват, — корил себя Другич, — ведь мог же сообразить, что воду принесут в самый неподходящий момент».
После ухода секретарши выражение лица у президента было таким, будто Другич — сто первый шантажист, посетивший его в это утро.
— Как в хорошем ресторане, — пробормотал бывший детектив, — стакан воды ждешь полчаса…
— Что еще? — Так, наверное, спросили бы горничную в отеле, которая, уже получив чаевые, все еще не уходит.
— Вам этого мало? — удивился Другич. — Тогда, пожалуйста: мы уверены, что последуют новые убийства. Кто знает, может, в роботе произойдет какой-нибудь сбой, и память об убийстве не сотрется полностью. Вы собираетесь ждать или как?
— Я жду доказательств.
— Во-первых, идентичность случаев. И там, и там убийца использовал в качестве орудия предмет, случайно оказавшийся под рукой. И там, и там присутствует робот, изготовленный вашей фирмой. Память роботам стерли одинаковым способом и одинаково точно — только сцену убийства. Будь убийцей человек, ему было бы проще полностью уничтожить память робота, но и эта манипуляция требует определенного времени и определенных навыков. В кафе у убийцы не было времени совсем. Также отпадает версия, что в обоих случаях действовал один и тот же человек, поскольку между убийствами прошло всего шестьдесят часов — немыслимо, чтобы за это время кто-то успел добраться от Фаон-Полиса до Браски. Жертвы никак не связаны друг с другом. Не найдено никаких следов пребывания посторонних на месте преступления. Во-вторых…
— Подождите. — Чандлер заново просматривал заметки об убийствах. — Здесь сказано, что на Фаоне убийца найден. Рашель Мосс, жена убитого. Есть и мотив, и улики…
— А вы хотели бы вместо «Мосс» увидеть «Краб»? Так, к вашему сведению, зовут фаонского робота. Как говорится, полиция не сидит сложа руки. Подвернулась жена, взяли жену. Подвернулись бы вы, поверьте мне на слово, взяли бы и вас.
Это он, конечно, погорячился. Людей такого ранга, как Гарри Чандлер, нелегко обвинить в убийстве из-за каких-то пятисот тысяч, тут нужен мотив поувесистей.
— Хорошо. Что во-вторых?
Другича начинало бесить спокойствие президента.
— Во-вторых, вы должны отдавать себе отчет в том, что факты, являющиеся доказательством для вас, лица, прямо скажем, заинтересованного, уж тем более будут доказательством для полиции. А уж вашим конкурентам только дай повод! Поэтому решайте, собираетесь ли вы провести собственное расследование или оставляете все полиции.
— Предположим, что мы действительно начнем расследование. Вам-то что с того? Каковы ваши требования?
Другич отчеканил фразу, приготовленную одновременно с визитной карточкой детектива:
— Расследование вы поручите нам и только нам.
— Кому это вам? — спросил Чандлер напряженно, поскольку ему с трудом верилось, что его не собираются шантажировать. Он заглянул в визитную карточку. — Ваше агентство находится в Браске?
— Я там живу. Детективы, которые буду работать вместе со мной, имеют штаб-квартиру на Фаоне.
Штаб-квартира. Хорошее слово, надо запомнить. «Где Шеф?». «В штаб-квартире». Яна — штаб-квартирьер, я — штаб-квартирант, Ларсон… Потом придумаю.
— К руководству фаонского «Роботроникса» вы обращались? — поинтересовался Чандлер.
— Нет. Мы посчитали разумным обратиться непосредственно к главе холдинга.
— Чтобы выставить более крупный счет?
— В том числе. — Признание, рассчитанное на то, чтобы показать, что мы с ним из одного теста.
— И каков он будет?
— Достаточно крупный, дабы вы не подумали, что мы преследуем какие-то иные, скрытые, цели.
Чандлер сделал вид, что эта весьма расплывчатая формулировка мгновенно преобразилась в его мозгу во вполне определенное число — определенное с точностью до цента.
— По этому поводу я не питаю никаких иллюзий. Вы, наверное, уже присмотрели себе какую-нибудь очередную яхту?
Эта осведомленность ничуть не удивила Другича. Ведь он назвался своим настоящим именем, а найти локус с рекламой его эллинга ничего не стоит — на то она и реклама, чтобы ее легко находить. Пока они разговаривали, охрана поискала «Стевана Другича» на накопителях и передала полученные сведения на стол президенту (поверхность стола служила одновременно экраном).
— Думаю, вы подарите мне свою, — с теплотой в голосе ответил Другич.
— Сколько человек знают об этом деле? — поморщившись, сменил тему президент.
— Пятеро, включая меня и исключая вас.
— Вы планируете увеличить число участников?
— Только если вы захотите привлечь своих людей. Среди нас нет специалистов по робототехнике. Обращение к независимым экспертам, на наш взгляд, чревато утечкой информации. Привлечение инженеров из «Роботроникс-Фаон» имело бы смысл, если бы мы обратились не к вам, а к их президенту. Он назначен по вашей рекомендации, поэтому вам не составит труда убедить его оказать нам содействие.
— Вы рассуждаете разумно, — кивнул Чандлер, — я подумаю над кандидатурой эксперта. Если сочту нужным, я проинформирую руководство фаонского «Роботроникса». В настоящий момент я не вижу в этом необходимости. Признайтесь честно, для чего вы сказали, что последуют новые убийства? Чтобы напугать меня?
— А я вас напугал?
— Вы не ответили…
— Считайте, что это интуиция.
— Но на чем-то же она основана?
— Как всякая интуиция — на опыте.
По мнению Другича, тройной уход от ответа уже должен был указать Чандлеру на то, что правды он не услышит и что, продолжая настаивать, он лишь выставляет себя дураком. Президент, как опытный дипломат, догадался об этом с первого раза, то есть после первого «ухода», но виду не подал, поскольку, опять-таки, был очень опытным дипломатом.
— Это не ответ, — заметил он, — не хотите же вы сказать, что вам уже доводилось сталкиваться с роботами-убийцами.
— Нет, но перед моими глазами прошло достаточно людей-убийц.
С президента тоже было достаточно.
— Ладно, оставим это. — Он посмотрел на настольные часы, имитировавшие солнечные. — К сожалению, в ближайшие несколько часов я буду действительно занят. В любом случае, бар на одиннадцатом этаже к вашим услугам. За счет компании, разумеется. К шести я обещаю освободиться. Вас это устраивает или перенесем встречу назавтра?
— Полностью устраивает. Охрана меня пропустит?
— Я так понял, что у вас уже есть пропуск…
— Он был одноразовым.
— О’кей, я дам соответствующие распоряжения.
— Прикажите оставить постоянный, — посоветовал Другич во время прощального рукопожатия.
С президентского этажа он спустился на одиннадцатый, взял в баре бутылку «Шато-Петрус» пятнадцатилетней выдержки (двадцатилетней, как он просил, там не оказалось, или Чандлер запретил ее выдавать) и вернулся в отель. Через час он отправил Шефу отчет о первой встрече с Гарри Чандлером. В конце он приписал, что если от него не поступит сообщения, отмеченного девятью часами калифорнийского времени, то, следовательно, он разделил судьбу тех многих шантажистов, кому клиент оказался не по зубам. Душеприказчиком он назначил Шефа, ангелом-мстителем — меня. Не знаю, как Шефу, но мне это польстило. Опять-таки, я давно не был в Калифорнии.
Закончив с отчетом, Другич отправился побродить по магазинам. Два комика следовали за ним по пятам. Другич не стал от них отрываться.

Президент находился в кабинете не один. Рядом с ним, за большим столом для переговоров, сидел совершенно лысый господин сорока с чем-то лет, с огромным лбом, узким, едва заметным, подбородком и внимательными серыми глазами. На его лице был написан IQ за двести. «Эксперт», — догадался Другич.
(Однажды Шефу вздумалось проверить индекс интеллекта своих сотрудников. Увидев, сколько набрали Яна с Ларсоном, я решил не позориться и удрал в отдел спецтехники тестировать новый бронежилет. «Зачту, если протестируешь заодно и каску», — крикнул Шеф мне вдогонку.)
Чандлер их представил. Эксперта звали Тим Гроссман, президент ему полностью доверял.
— Я уже ввел доктора Гроссмана в курс дела, — прибавил Чандлер, чтобы Другич понял, почему Гроссман не подал ему руки.
— Да, — кивнул Гроссман, — и нахожу обвинения господина детектива лишенными какого-либо смысла. Но раз уж решение принято, мне остается только подчиниться. Прежде всего, мне необходимо взглянуть на тех роботов.
— Что касается робота из Браски, я это устрою, — пообещал Другич, — я в хороших отношениях с местной полицией. Мои фаонские коллеги подготовят вам встречу с Крабом. Доктор, скажите, ваша реплика по поводу обвинений, она относится именно к тем случаям, которые мы рассматриваем, или вы уверены, что робот в принципе не может убить?
— Убить может что угодно. Камень, случайно сорвавшийся с достаточной высоты, способен раскроить человеку череп. Поэтому ваш вопрос бессодержателен.
— Но роботов никто на голову не ронял — ни случайно, ни намеренно. Их запрограммировали на убийство, разве не так?
— Как всякий механизм, робот может совершить ряд действий, которые, в своей совокупности, приведут к чьей-то гибели. Такие случаи действительно имели место. Но еще чаще люди гибнут в авиакатастрофах, когда кто-то умышленно выводит из строя автопилот. Будучи детективом, вы наверняка знаете, что это очень удобный способ выдать преднамеренное убийство за несчастный случай. Любой механизм чем сложнее, тем опаснее.
— Краб совершил одно-единственное действие — ударил господина Мосса по голове гаечным ключом. Ленивец из «Дориды» с первого раза проткнул сердце Кириллу Хинчину. Что будет, если я прикажу роботу, который убирает коридоры на этом этаже, сделать что-то подобное?
— Вы прекрасно знаете, что ничего. Даже если вы прикажете ему всего лишь почесать вам спину, не произойдет ровным счетом ничего. Каждому роботу известен круг его обязанностей. Каждый робот знает, кто имеет право отдавать ему приказы и с кем он имеет право вступать в контакт — непосредственный или посредством какого-либо предмета.
— Однако, — заметил Другич, — ограничения, которые вы перечислили, устанавливаются человеком — оператором, как в случае с уборщиком коридоров, или владельцем, если робот принадлежит частному лицу. Изначально у робота нет никаких ограничений.
— Точнее сказать, он ограничен во всем, — возразил Гроссман, — поэтому я бы прежде всего проверил, какие команды получали роботы и от кого. Иными словами, я бы проверил их хозяев. Полиция этим занимается?
— Лишь постольку, поскольку роботам стерли память. Проверяют всех, кто мог это сделать. Правда, пока не ясно КАК это было сделано. Ясно только, что вмешательство произошло на самом низком уровне нейрокодирования — на уровне подсознания, сказал бы я, если бы речь шла о человеке. Напрашивается вывод, что либо роботов амнезировал высококлассный специалист — своего рода гипнотизер в мире роботов, либо они уже родились с этой командой.
— Простите, с какой командой? — оживился Чандлер. — С командой «убить»?
— Нет, Гарри, — немного небрежно успокоил его Гроссман, — с командой забыть то или иное событие. Впрочем, это одинаково невероятно. Если уж говорить о том, чем забито «подсознание» робота, то скорее вы найдете там команду «помнить всё».
— Существование «гипнотизера» вам кажется более вероятным? — поинтересовался Другич.
— Поменяйте гипнотизера на ведущего специалиста отдела нейросетей, и вопрос снимется сам собой.
Случайно или нет, но Гроссман назвал должность Рашель Мосс в «Роботроникс-Фаон». «Успели навести справки», — решил Другич. Вместе с тем, он знал, что двадцать третьего декабря в радиусе пятидесяти километров от «Дориды» не было ни одного ведущего специалиста-кибернетика. Полиция на сей счет обшарила все гостиницы и транспортные центры. «Либо пропустила, либо… Нет, — отбросил оба варианта Другич, — покупатель в ювелирной лавке рассматривал витрину, которая как раз напротив входа в кафе; он точно видел, что после Кирилла никто в кафе не входил».
Он пересказал Гроссману показания свидетеля.
— Роботом можно управлять дистанционно, — возразил тот.
— Ага, по телефону, — хмуро усмехнулся Другич, — это все равно, что произнести команду ему на ухо. Как громко надо крикнуть, чтобы робот не просто оглох, но еще и потерял память, причем, выборочно?
— О котором из двух роботов вы говорите? — не реагируя на выпад, уточнил Гроссман.
— Прежде всего, о Крабе с Фаона. Это робот, предназначенный для домашних работ. Ни одним типом связи, кроме обычной телефонной, он оборудован не был. Ленивец из «Дориды» откликался на интерком, но это несущественное добавление.
— Господа, — внушительно произнес президент, — нет смысла спорить о деталях, пока мы не исследовали роботов. Надо решить, как мы будем взаимодействовать. Вы, господин Другич, сказали, что у вас есть доступ к роботу, находящемуся в Браске. С него и начнем. Тим, — обратился он к Гроссману, — когда ты готов вылететь?
Кибернетик полез за ответом в комлог.
— Послезавтра во второй половине дня, — ответил он, пролистав столько страниц, что Другичу начало казаться, что раньше марта Гроссман не освободится.
— Отлично. Вы, господин Другич…
— Встречу его в Браске.
— Прекрасно. Значит, мы договорились.
— Безусловно. — Другич щелкнул каблуками и пошел дарить девице за стойкой прощальный подарок — что-то для ухода за ногтями.


10

Четвертого и пятого января мы получили два подробных отчета о пребывании доктора Гроссмана в Браске, но о них — чуть позже. Сначала я расскажу, чем мы занимались последние десять дней.
Во-первых, два дня мы отдыхали — каждый по-своему, ничего особенного, упоминаю о них лишь для того, чтобы вычесть два из десяти и получить восемь более-менее рабочих дней.
Во-вторых, Изида. За ней мы установили наблюдение. Большую часть времени она проводила в «Дум-клубе», дума принимала только Оливера Брайта. Уверен, она бы приняла и меня, но Шеф запретил «выходить на контакт». Особое внимание мы уделили ее личной жизни — как в браке, так и после него. Знакомцы Борисовых уверяют, что те жили душа в душу, и это несмотря на огромную разницу в возрасте и абсолютную несхожесть интересов. Портрет ЧГ никто не опознал — среди знакомцев не оказалось ни одного поклонника Эль Греко. По словам сотрудников, Борисов был кибернетиком от бога, всю жизнь он конструировал роботов. Он основал собственное конструкторское бюро, ставшее впоследствии заводом по производству бытовых роботов. Потом, в эпоху глобализации, он продал половину своих акций земному «Роботрониксу», и роботы стали выходить под их маркой, завод же переименовали в «Роботроникс-Фаон». Конструкторское бюро осталось частью предприятия, Борисов лично возглавлял его до самой смерти. «Дум-клуб» был вторым его увлечением. Он конструировал для него роботов. Мои товарищи по оружию являлись не лучшими их представителями, но таковых было большинство. Богатая публика не любит, когда роботы ее в чем-то превосходят — известно ведь, что тупость механических слуг является одной из дежурных тем в аристократических салонах. Интересно, что Оливер Брайт был хорошо знаком с Борисовым, и именно Борисов познакомил актера с Изидой. Об отношениях между Изидой и Брайтом еще можно как-то догадываться, но что сблизило актера с кибернетиком — полностью покрыто мраком.
Умер Борисов 26-ого апреля прошлого года. Говорят, что все к этому шло. Двадцать лет он жил с искусственным сердцем. Где-то в декабре позапрошлого года, то есть, за пять месяцев до смерти, выяснилось, что оно выработало свой ресурс раньше времени. Борисову требовалась пересадка нового сердца. Рутинная по нынешним временам операция была в случае Борисова крайне рискованной, вероятность успеха не оценивалась выше пятидесяти процентов. Борисов откладывал операцию до тех пор, пока искусственное сердце не остановилось. Это случилось, когда он работал в своем домашнем кабинете. Его вовремя нашли, перевезли в госпиталь и сразу же прооперировали. В первые часы после операции всем казалось, что монетка легла той стороной, на которою ставил Борисов. К нему допустили Изиду, и несколько минут они разговаривали наедине. Внезапно, во время беседы, он потерял сознание. Его снова положили на операционный стол. Через два часа он умер. Разрыв аорты, изношенной вековым стажем.
К чему все эти подробности? Налицо классический треугольник: старый муж, относительно молодая жена и богатое наследство. Нельзя было не проверить, не помогла ли Изида ему умереть. Кстати, Яна ставила на невиновность и выиграла: у меня — десятку, у Ларсона — двадцать, сколько у Шефа — не знаю.
В-третьих (если кто-то до сих пор интересуется счетом), чета Петерсонов, владельцев Краба. Они добиваются, чтобы полиция вернула им робота. Под тем предлогом, что мы способны им посодействовать, я встретился с Петерсонами у них дома, прозванного остроумной Яной «Краб-хаусом». Дородная госпожа Петерсон оттеснила мужа на задний план, оставив передний для себя, меня и беспородного кобеля по кличке Фаг, который подавал голос всякий раз, когда произносилось имя робота.
— Краб (гав!) всегда был послушным роботом, — говорила Петерсон со слезой в голосе. — Что они там с ним сделают!
— Тюрьма его испортит, — поддакнул я. — Как же вы не уследили?
— Вы считаете, его конфискуют? — поняла она по-своему.
— Мы этого не допустим. Скажите, а с вашими друзьями он ладил?
— Конечно. Они даже завидовали нам: говорили, какой трудолюбивый и понятливый у вас робот, вот бы нашему у него поучиться. Но я всегда была против того, чтобы роботы общались между собой.
— Опасались дурного влияния?
— Ирония, молодой человек, здесь неуместна. У Гладстонов… помнишь Гладстонов? — обратилась она к мужу, но не успел он кивнуть, как она снова повернулась ко мне: — Когда они приобрели второго робота, у первого началась депрессия, он стал каким-то рассеянным и зачастую не понимал, чего от него хотят. Механик сказал, что это… — она нахмурилась, припоминая диагноз, — …волновой резонанс, какой-то. Мол, второй робот наводит на первого какие-то магнитные колебания, и колебания вызывают помехи. Короче говоря, они сдали второго робота обратно в магазин. Там долго отказывались его принимать, Гладстоны даже хотели подавать в суд, писали жалобы в общество по защите прав потребителей, но, в конце концов, все кончилось компромиссом: в том же магазине они поменяли робота на два телевизора, холодильник и компьютер, которые потом продали по объявлению. Потеряли, конечно, в деньгах, но подержанного робота ни за что не продашь, это вам не флаер! Я бы, например, никогда бы не купила чужого робота, кто его знает, чему его научили предыдущие хозяева. Вот у Картеров…
— Хорошо-хорошо, — я готов был дослушать историю Картеров в другой раз, — я понял, что Краб, когда вы его купили, был абсолютно новым.
— Ну, разумеется, новым! — она недовольно передернула плечами. — Это-то меня и возмутило!
— Что возмутило? — растерялся я.
— Что он вдруг испортился.
— Все роботы рано или поздно портятся — либо выявляется заводская недоработка, либо из-за неправильного обращения. А когда вы его приобрели?
— В мае месяце. Впрочем, — она снова погрустнела, — теперь-то я понимаю, что была к нему чересчур требовательна. Нельзя было сдавать его в мастерскую из-за таких пустяков. Теперь я могу лишиться его навсегда.
Промокнув слезу, госпожа Петерсон спросила:
— Вы верите, что его вернут?
— Безусловно, вернут. Не он же, в конце концов, убил этого Мосса…
Реакция была нулевой. Я продолжил:
— Полиция выясняет, как образовался провал в видеопамяти, почему робот не запомнил то, что должен был запомнить.
— И слава богу, что не запомнил! Роботам нельзя смотреть на насилие. Когда муж смотрит какой-нибудь боевик, я всегда отсылаю Краба в другую комнату. Как он будет относиться к нам с уважением, если увидит, что люди вытворяют друг с другом? Я бы вообще запретила показывать боевики по телевидению.
У них нет детей, — допер, наконец, я.
— А раньше у него никогда не было провалов в памяти? Вы не из-за них решили отдать его в ремонт?
— Нет, никогда.
— Что же произошло?
— Ой, — махнула она в сердцах, — да такая ерунда, что уже и не помню толком…
Господин Петерсон кротко напомнил:
— Ты велела ему заполнить налоговую декларацию.
— Чтоб я без тебя делала! — язвительно воскликнула она. — Кто сказал, что он это умеет? Не ты ли?
Муж стушевался. Я отвлек ее на себя:
— За кого он заполнял декларацию?
— Как за кого? За нас, конечно! Не за себя же. Мой муж — бухгалтер. Как-то раз ему вздумалось обучить Краба своим бухгалтерским премудростям. До Нового года нам нужно было заплатить налог на имущество, а я вспомнила об этом только перед самым отъездом в отпуск. Было столько дел! Муж сдавал годовой отчет, я собирала вещи в дорогу. Вот я и решила, что раз Краба научили платить налоги, пусть он и заполнит декларацию, а мы потом проверим итог. Конечно, он ничего не заполнил. Когда я вернулась домой от косметолога, Краб пребывал в полнейшем ступоре. Я его окликаю, он не отвечает. Вечером нам вылетать, а с ним вот какая беда. Нельзя же было оставлять его одного! Ну, мы и решили на время отпуска пристроить его в мастерскую. Там и уход, и профилактика, и круглый день под присмотром. Ах, как я теперь об этом жалею!
— Я был против, — вставил супруг.
— Задним умом все хороши, — припечатала его госпожа Петерсон, мягко говоря, вне контекста. — Скажи лучше, отчего он впал в ступор? Объясни человеку, а то он подумает, что это я во всем виновата.
— Краб не знал, будем ли мы использовать налоговые льготы.
— А почему он этого не знал? — наступала госпожа Петерсон.
— Потому что мы с тобой это не обсуждали. Прежде чем давать Крабу соответствующее указание, я хотел посоветоваться с тобой.
— Разве не логично было бы воспользоваться льготой? — спросил я. — Зачем это обсуждать?
— Одно название, «льгота»! Уменьшаешь один налог, зато тут же увеличиваешь другой. Может оказаться, что, воспользовавшись льготой, вы заплатите больше денег, чем без нее.
— Почему Краб не спросил у вас, как ему поступить?
Петерсон взглянул на супругу, — мол, вопрос не к нему. Госпожа Петерсон созналась:
— Когда я была у косметолога, я отключила комлог. Краб не мог мне позвонить. Да он бы и не позвонил — я же сказала, что наш бедный робот просто оцепенел при виде всей этой налоговой казуистики. Так что я тут не при чем. Не надо было говорить, что он все умеет, — и она злобно поглядела на мужа.
Присутствовать при семейном скандале не входило в мои планы. Я поблагодарил Петерсонов за чрезвычайно ценную информацию и попросил, если это возможно, переслать нам ту злополучную налоговую декларацию. Половина взрослого населения Фаона раз в год впадает в ступор. Первая декларация, поставившая в тупик робота, не должна была пропасть для истории.

Ленивца из «Дориды» доверили осматривать молодому мастеру из сервисного центра, где ремонтировали роботов всех моделей. Откликнувшись на просьбу Другича, местный инспектор разрешил Гроссману поучаствовать в консилиуме. Другич хвастается, что их мастер в два счета сбил спесь с кибернетика. Он записал дискуссию между ними от начала до конца и прислал запись Ларсону. Я попросил эксперта перевести кибер-слэнг на человеческий язык.
— Переведу в той мере, в какой я сам это понимаю, — приступая к разъяснениям, предупредил Ларсон. — Начнем с азов. Мозг робота состоит из нейросимулятора и памяти. Нейросимулятор — это искусственная нейронная сеть, процессор, по своему устройству сходный с человеческим мозгом. Благодаря нейросимулятору, робот способен к обучению и самообучению, вплоть до полной имитации человеческого сознания. В тоже время, робота можно программировать, как мы программируем обычный компьютер. В этом случае формирование или, как говорят, настройка нейросети происходит практически мгновенно. С человеческим мозгом ничего подобного сделать нельзя, и это, я полагаю, только к лучшему. У робота, только что сошедшего с конвейера, нейросимулятор уже обладает определенной настройкой, — так называемой настройкой низкого уровня, которая ответственна за способность к дальнейшему обучению. Настройка низкого уровня в чем-то напоминает операционную систему компьютера, но есть одно существенное отличие: эта настройка дана роботу на всю жизнь, она не может меняться или перепрограммироваться. Поэтому в большей степени напрашивается аналогия с мозгом человека, с его вложенной способностью обучаться, например, языку. Таким образом, любой робот обладает навыками двух типов — теми, которые он получил вместе с нейросимулятором и теми, которые появились у него в процессе обучения или программирования. Гроссман и мастер из сервисного центра сошлись на том, что команда уничтожить определенный участок памяти Ленивца относится к первому типу. Соответствующая программа существовала до того, как нейросимулятор вмонтировали роботу. Любопытно, что первым это заметил робототехник. Гроссман ему возражал, но парень оказался с головой — не то что полицейские эксперты, которые не смогли прийти к такому же выводу, хотя и находились в полушаге от него.
— Что же им помешало?
— Нейросеть обоих роботов оказалась в значительной степени разрушенной, — как если бы человека лишили половины головного мозга, или даже больше чем половины, — сколько именно, сказать не берусь. Из-за этих разрушений никому не удалось найти программу, ответственную за уничтожение памяти, о ее происхождении робототехник догадался по косвенным признакам. Видимо, это была очень изощренная вирусная программа. Она преодолела защитный барьер, установленный командой «хранить память».
— А следы команды «убить» они не нашли?
— Нет. Вполне вероятно, что эта команда имеет то же происхождение, что и команда «стереть». Ясно, что выполнение одной явилось следствием выполнения другой.
— И у Краба, насколько я понял, те же проблемы…
— Да. Случай с ним полностью аналогичен. Низкоуровневые вирусные программы в нейросимуляторе. Не мешало бы теперь понять, откуда в бытовых роботах появился такой странный нейросимулятор…

На следующий день после консилиума Другич и Гроссман отправились в «Дориду», чтобы поговорить с ее хозяином, господином Петито. Они застали его в крайне благочестивом настроении. Петито славил Господа за то, что убийство произошло в межсезонье, и просил его сделать следующий шаг, а именно: не допустить, чтобы слухи об убийстве дожили до следующего сезона. Собравшись с духом, Петито поставил перед Всевышним еще более сложную задачу: сделать так, чтобы через год-полтора люди снова вспомнили о трагедии, но уже как о неком легендарном событии, которое привлечет в его кафе падких на трагические легенды туристов. Петито посоветовался с Другичем, как бы почетче сформулировать эту просьбу, дабы наверху не возникло недопонимания. Пока они советовались, Гроссман осматривал место преступления. Наконец, земляки отбили-таки телеграмму и перевели разговор на Ленивца. Гроссман навострил уши.
Петито приобрел робота в мае этого года. («Ага!», — узнав об этом, поднимет палец Ларсон. Он хотел сказать, что Ленивца купили примерно в тоже время, что и Краба.) Вообще-то, с Фаона на Землю роботов не экспортируют — на Земле своих роботов достаточно, но этого каким-то ветром занесло в Браску. Нареканий по службе он не вызывал, — так иной раз ошибется по мелочи, но, в общем, робот хороший, исполнительный и вежливый. Петито ставил его в пример какому-то олуху или, быть может, Олуху, который работал здесь до Ленивца. Конечно, как и все роботы, он иногда впадал в ступор, но лечилось это обычным путем: снимаешь последнее задание или, в крайнем случае, перегружаешь нейросимулятор. Случались, правда, и смешные казусы…
— Например, — спросил Другич.
— Например, посетители часто спрашивают робота, где можно помыть руки. На самом деле, им нужно в туалет, и спрашивать об этом у робота не так неловко, как у человека. Дамам робот отвечает: по коридору до конца направо и снова направо. Мужчинам — то же самое, но в конце — налево. Туалеты у нас расположены не очень удобно. Однажды робот не смог определить, кто перед ним, мужчина или женщина, и он сказал