сейчас я сижу в челноке, следующем с Терминала 1183 к «Трамплину-2» — подходящего случая не представилось. На Терминале я вызвался было сбегать на почту за адресованной ему посылкой, но он от моей помощи отказался. Гроссману прислали какие-то железки, которыми он модернизирует планшет до уровня роботов. Что уж говорить, технологии против технологий, на долю детективов остался розыск домашних животных…
Стюардесса притащила что-то поесть. Хвала Вираджу, что есть люди, занятые мирным делом. Расчищая место для лотка, я убрал с откидного столика комлог и рекламный буклет, открытый на странице с описанием корабля-деформатора. Сосед от еды отказался. Соседом был не Гроссман — того усадили где-то впереди салона — а некий неизвестный мне господин с умным лицом и простеньким ноутбуком, экран которого занимала программа для редактирования маргинальных тестов. Он, собственно, тем и занимался: буквы и символы, сводя с ума spellchecker, выстраивались в загадочном порядке. Когда я открыл ячейку с жареной курицей, он, привлеченный, надо полагать, ее запахом, спросил:
— Вы не одолжите салфетку?
Отчего же нет? Когда это я жалел салфетки? В порыве услужливости, кроме обычных салфеток, которыми снабдила меня стюардесса, я предложил ему пачку антисептических.
— Спасибо, но эти не подойдут, — отверг он нераспечатанную пачку, — они скользкие.
— Признаться, я всегда считал, что в этом их преимущество.
— К сожалению, не в моем случае.
Мужчина разложил салфетку возле ноутбука, достал ручку и начал что-то быстро записывать.
— Блокнот остался в сумке, — пояснил он, подняв глаза на багажную полку.
За полминуты салфетка полностью покрылась математическими формулами. Видимо, с математикой он был «на ты», чего нельзя было сказать обо мне и курице.
— Пространства шинкуем, — ворчал я, — а птица, даже в жареном виде, все еще создана для полета.
Сосед отвлекся от формул:
— Простите, вы что-то сказали?
— Угу. Я бы никогда не стал комплексовать от того, что не понял, как деформируется пространство. Но когда я не понимаю, как справиться с этой тварью, я первый в очереди к психоаналитику.
— Пожалуй, я бы смог решить часть ваших проблем.
— Какую именно? Извините, но на повара вы не похожи.
— И на том спасибо, — рассмеялся он, — вас не затруднит достать мою сумку?
— Ага! — осенило меня, — у вас там бутерброды.
— Нет, не совсем.
Еще больше заинтригованный, я выполнил его просьбу. Затруднений это не вызвало, поскольку мое кресло находилось у прохода.
— Сейчас, — говорил он, копаясь в сумке, — я объясню вам принцип работы корабля-деформатора.
— А это не опасно? — Я склонился к версии, что он везет с собой небольшой деформатор пространства.
— Нисколько. Где же они… вот!
Если бы он не сказал «вот!», я бы подумал, что вещь, которую он держал в руках, является своего рода промежуточным финишем в том смысле, что, не достав ее, нельзя было добраться до деформатора. Однако он сказал «вот!», и это могло означать только одно: найденная в сумке деталь мужского белья послужит подспорьем в деле объяснения, что такое «всюду плотная сингулярная деформация». Лишь по случайности, а именно, из-за того, что встречался одно время с историчкой, я знал оригинальное название этой детали: «trusi semeinie», что в приблизительном переводе означает «трусы фамильные». Еще одна подробность: трусы были без резинки. Резинку — узкую, белую, длинную — он извлек из кармана сумки.
«Бинарный заряд, — подумал я, — что-то будет, когда они соединятся».
К моему ужасу соединить трусы и резинку он предложил мне.
— Смотрите, — объяснял он, отложив в сторону резинку и взяв трусы так, что бы их видели в задних рядах салона, — верхний край ткани подвернут и образует нечто вроде мягкой трубы. В ней имеется отверстие, через которое следует вставить резинку. Сможете это сделать?
— Даже не стану пытаться.
— И правильно. У вас все равно ничего не получится. Как же решить эту задачу?
— Показать резинке порножурнал.
— Увы, — покачал он головой, — так отвечает две трети студентов. Вместо… эээ… журнала, попытайтесь решить задачу с помощью вот этого предмета.
Из того же кармана, где лежала резинка, он достал… В общем, приведу три названия, взятые из трех разных энциклопедий: «safety-pin», «bulavka-English» и «зихерцхайтснадель».
Я быстро сообразил, как этой штукой воспользоваться:
— Если сцепить ею трусы, то резинка уже не нужна.
— До этого додумалось половина студентов. — Продолжал он измерять мой интеллект в студентах. — Ответ неверен.
— Тогда сдаюсь.
— Но ведь это же так просто!
— Вы тоже так думаете? — обратился я к двум пассажиркам, сидевшим позади нас. Привстав на своих местах, они с любопытством ждали, что будет, после того как мы вдернем резинку.
— Нет-нет, это ваше дело, — безоговорочно признали они наше право на личную жизнь и скрылись за подголовниками.
— Не отвлекайтесь, иначе не поймете, — предупредил сосед. — Следите за моими руками.
Последовательность его действий я опишу так, как они, должно быть, описаны в руководстве по управлению кораблем-деформатором.

1. Прицепить булавку к одному из свободных концов резинки и вставить ее в отверстие в ткани.
2. Сквозь ткань удерживая булавку правой рукой за место соединения с резинкой, левой надвигать на нее ткань до тех пор, пока находящаяся вокруг булавки тканевая гармошка не достигнет предельной плотности.
3. По достижении вышеупомянутой плотности, удерживать левой рукой левый конец гармошки вместе с левым же концом булавки, в то время как правая рука должна одним быстрым движением расправить ткань, натянув ее, таким образом, на фрагмент резинки, непосредственно примыкающий к булавке.
4. Перейти к пункту 2.

После десяти таких переходов я поверил, что резинка, рано или поздно, полностью поместится в трусах.
— И в чем аллегория? — спросил я. — Неужели «Гигантропос» движется как резиновая булавка?
— Именно, как она! А пространство вокруг корабля деформируется тем же образом, что и материал, из которого изготовлена эта, весьма полезная для науки, одежда.
— Потрясающе… — у меня не было других слов, чтобы выразить свое восхищение. Верно говорят, что настоящий ученый способен объяснить свой предмет и шестилетнему ребенку. Несомненно, я столкнулся с настоящим ученым, и я не мог не спросить его имя:
— Простите, но я должен знать, как вас зовут. Ведь если я попытаюсь воспроизвести ваше объяснение перед кем-нибудь из своих знакомых, я просто обязан буду сослаться на источник.
— Тригоров, — сказал он скромно и без всяких там «доктор», «профессор», «академик» и проч.
Тригоров… По части имен у меня профессиональная память, и сейчас она подсказывала мне, что я встречал это имя буквально только что…
Мой взгляд упал на рекламный буклет «Галактик-Трэвэлинг». Он по-прежнему был открыт на странице с описанием корабля-деформатора. Вслед за описанием там приводился недлинный список нобелевских лауреатов, чей совокупный гений превратил КД из мечты в реальность. Я попросил Тригорова расписаться напротив его фамилии.
— Держите зачетку, — сказал он, возвращая буклет. — Я верю, теперь вы справитесь с курицей.
С высот науки я свалился в низменную жизнь. Плохо рассчитав точку приземления, угодил в кетчуп.

Пассажиры, чьи места находились вдоль левого борта, первыми заметили «Трамплин-2». Все как один, они прильнули к иллюминаторам. Стюардесса объявила, что остальные пускай довольствуются экраном, расположенным в начале салона. Разумеется, на нее наплевали — смотреть в телевизор можно и дома, зря, что ли, люди выложили за тур по несколько тысяч. Под организованным напором правых левые были вынуждены поделиться иллюминаторами.
Мы с нобелевским лауреатом (как звучит, а?) сидели в правом ряду. Резкое обесценивание правых кресел нисколько его не взволновало. Формулы методично выписывались одна за другой на листке блокнота, особо ценные экземпляры тут же переносились на экран ноутбука. У меня не было желания участвовать в общей свалке, но снимки «Трамплина» требовали визуального подтверждения, и я, встав с кресла, продвинулся к паре спящих левых — раз им неохота смотреть на «Трамплин», то не пропадать же добру.
Итак, к нам приближалась двухкилометровая буква «Т », напечатанная шрифтом Haettenschweiler Bold: с зачаточной перекладиной и длинной, массивной ножкой. Над перекладиной имелся непредусмотренный шрифтом шишкообразный выступ радиусом сто тридцать метров. Общедоступный план станции утверждал, что внутри выступа размещена жилая зона, и что ни в каком другом месте жилой зоны нет. Вторая часть утверждения вызывает сомнение. Я собственными ушами слышал, как два туриста, не прикупившие себе спальных мест, всерьез обсуждали план свить гнездо на дереве в экспериментальной оранжерее. В крайнем случае, они поставят среди кустов палатку.
Крестовина — важнейшая часть станции, в ней и на ней находятся: командный пункт, системы управления и жизнеобеспечения, средства связи, энергостанция, шлюзовые камеры, стыковочные узлы, резерв всего, что только поддается резервированию.
Весь объем ножки заполняют монтажные цеха, исследовательские лаборатории, куски и запчасти КД, и все вместе это называется «Центр подготовки полетов». Слово «ножка», конечно, не совсем удачно, и дело не столько в размерах, сколько в том, куда направлена сила тяжести. А направлена она так, чтобы коридоры на «Трамплине» были длиннее, а этажей — меньше. (Оцените, как я обошелся без слов «перпендикулярно», «ось», «плоскость». Недаром по геометрии у меня была твердая тройка.)
— Вау!!! — завыли пассажиры, и их можно было понять: из челнока стал виден «Гигантропос». Он не улетел без нас, и одно это — уже повод для радости. Корабль представлял собою четырехсотметровый гофрированный цилиндр диаметром полторы сотни метров. Не знаю, связана ли его ребристость с его назначеньем деформировать пространство, но впечатление было таким, что «Гигантропосом» уже пробивали какую-то стену, и что стена оказалась прочнее, чем это предсказывал, предположим, Тригоров.
Но черт с ним, с кораблем. Где ж та антенна, за которую так неудачно зацепился Сундин? Для тренировок туристам отвели кусок крестовины у основания жилого выступа. Я изучил снимок места трагедии до последнего пикселя, но что толку? Невозможно найти в лесу дерево по его фотографии. Одно было ясно: «челнок» причалит не там, где летают вышедшие в космос туристы. Наверное, теперь это записано в правилах.
За исключением капитана, весь экипаж вышел усаживать по местам пассажиров. Пассажиры нехотя пристегнулись, а те из них, кто успел достать с полок багаж, пристегнули к себе чемоданы. Легкие сумки было разрешено не пристегивать.
«Добро пожаловать на „Трамплин“!», — говорил представитель «Галактик-Трэвэлинг» сначала каждому из вновь прибывших, затем — каждым трем, последние пассажиры получили одно «добро» на десятерых. При этом взгляд у представителя был таков, словно он думал: «Господи, куда ж я вас дену?». В отличие от него, сотрудники «Трамплина» не скрывали своих мыслей, но сами мысли были ни чем не лучше. Нам вручили по бумажке с правилами поведения на станции. Между прочим, в ней содержалась просьба ничего не отламывать и не отдирать на память. Если кому что приглянулось, следовало сообщить об этом старшему группы, и он позаботится о том, чтобы перед отъездом вы получили в подарок точную копию понравившегося предмета. На ней непременно будет и эмблема станции и подпись ее командира. Мне сходу пришлась по душе одна глазастенькая брюнетка, работавшая, кажется, гидом. Может, если я откажусь от подписи командира, то ее копию мне выдадут до отъезда?
— А когда вы уезжаете? — спросила она, даря мне очаровательную улыбку.
— Через пять дней.
Что было правдой, коль скоро мы купили пятидневный тур.
Она задумалась, хватит ли пяти дней, чтобы изготовить копию. Ответ я так и не узнал — представитель ГТ погнал нас дальше по коридору, который выглядел как нечаянная щель между составленными бок о бок дип-коллайдерами.
— Брось нить, Ариадна… — молил я, подталкиваемый чужими чемоданами. Но она опять протормозила с ответом. Меж тем, с ориентацией дела обстояли худо.
Гроссман, с которым мы наконец-то воссоединились, ехидно заметил:
— Если она откажет, попросите робота.
— А вас устроит копия?
— Точная — да! — Подтвердил он нашу догадку, что главная его цель — секреты Борисова.
По мере того, как мы приближались к жилой зоне, стены коридоров сглаживались и приобретали менее, что ли, фрактальный вид. Затихал гул приборов, лампы, как это теперь модно, переместились ближе к полу, ставшему после очередного порога вдруг глухим и мягким. Черное, в россыпи звезд окно напомнило, что мы черти-где в космосе. Раз есть окно, значит, это жилая зона, и вереница полуовальных дверей — каюты, одну из которых мне предстоит занять.
После того как мне указали на дверь, Гроссман, не задерживаясь, пошел дальше.
— Так мы не соседи? — удивился я.
— Такие достались.
К его словам можно добавить, что большое счастье, что нам вообще что-то досталось.
За каюты мы, конечно, несколько переплатили, но что до моей, то она была вполне сносной. Особенно радовал тот факт, что каюта была одноместной. В мое личное распоряжение поступили: койка, три квадратных метра пола, столик с экраном на телескопической штанге, протертое кресло, шкаф для одежды и душевая кабина. Я все это быстро опробовал, затем позвонил Гроссману и сказал, что приступаю к выполнению своей части плана.
— Дерзайте, — напутствовал он, — но будьте осторожны, особенно — с дамами.
— А вы — с роботами.
— О’кей. Удачи.
Ну, и на том спасибо.
Наш план состоял в том, чтобы действовать раздельно по двум направлениям и по возможности нигде не пересекаться. Гроссман постарается осмотреть максимальное число роботов, выделит из них «банду пятнадцати», пометит их как-то и установит наблюдение. Мне же предстояло разобраться до конца с делом Осборна, и в первую очередь ответить на вопрос «А был ли робот?». Ответ знал очевидец происшествия, инженер по фамилии Чанг. Сначала я искал его координаты через местную сеть. Ничего не вышло, поскольку доступ с терминала каюты ограничивался файлами, содержавшими лишь общие сведения о «Трамплине». В десятку руководителей станции он явно не входил, а только их имена и координаты можно было найти в доступных файлах.
Пришло сообщение:
«Членам туристической группы № 12 собраться в холле третьего уровня жилой зоны. Тема: знакомство со стацией и ужин».
Пожалуй, на первое сборище надо сходить. Позвонил Гроссман:
— Пойдете?
— Да надо бы…
— Я тоже так думаю. По крайней мере, мы выясним, насколько плотно они собираются нас опекать.
В холле собралось человек двадцать. Следуя плану, мы с Гроссманом держались раздельно. Нас пересчитали, сверили со списком, к счастью, ничем не пометили. Старший группы минут десять болтал о том, что гостеприимные хозяева покажут нам массу всего интересного, включая «Гигантропос», лишь бы мы не разбредались и вели себя смирно. От лица «хозяев» выступил директор по общественным связям. Он рассказал историю создания станции и о том, для чего она нужна. Завершив речь, он спросил, есть ли вопросы. Вопрос, в общем, у всех был один: куда нас пустят, а куда нет? Директор перечислил номера открытых секторов и зон. Эти номера никому ни о чем не говорили, и туристы остались недовольны ответом. В перерыве, который предшествовал совместному ужину, я подошел к директору и спросил, как мне разыскать сотрудника по фамилии Чанг. Мол, он знакомый моих знакомых, и меня просили передать ему привет. Директор не счел мою просьбу чем-то особенным. Он пообещал разыскать Чанга и дать ему номер моего комлога, если я, в свою очередь, сообщу этот номер директору. Я, разумеется, сообщил.
Ничего не оставалось, как идти ужинать вместе со всеми. Если верить гиду, мы объедали экипаж «Гигантропоса». Безо всяких угрызений совести я попросил добавки. Ее привез робот, и это был первый робот, которого я встретил на «Трамплине». Обычная «гостиничная» модель: полтора метра ростом, корпус напоминает располневшую букву «L», выступ спереди предназначен для крепления навесного оборудования, две руки легко дотянутся до горла центрового из нашей сборной по баскетболу, но догнать его робот вряд ли сможет, поскольку короткие ноги не пригодны для бега. Темно-синяя эмблема «Трамплина» располагалась с двух сторон белого корпуса — спереди на левом плече и сзади посередине спины. На правом плече — маленький квадратик эмблемы «Роботроникса». Заводской номер у этих роботов спрятан под крышкой, и чтобы открыть ее, необходим надежный повод либо полное отсутствие свидетелей. Гроссман, как и я, не спускал глаз с робота. Чтобы подманить его поближе, он потребовал поменять ему колу на сок. С соком приехал другой робот, и тоже от «Роботроникса». Гроссман недовольно покачал головой. После ужина он так объяснил это качание:
— Корпуса из-под одного пресса. Кажется, я не смогу отличить фаонских «Роботрониксов» от земных.
— Спросите, за кого они болеют.
— Нашли Чанга?
— Нет еще.
— Зато успеваете давать советы!
В этот момент позвонил Чанг. Я назвался журналистом с Фаона, освещавшим дело Осборна в местной прессе. Могли бы мы поговорить? Выдержав паузу, он ответил:
— Сейчас у меня смена. Давайте завтра.
— Где и когда?
— На вручении.
— Договорились, — согласился я, понимая, что нельзя переспрашивать, о вручении чего и кому идет речь.
— Ну, что ж, — сказал Гроссман, — у вас вся ночь впереди, дабы выяснить, где вы с ним встретитесь. Не исключено, что «Вручение» — это название корабля или какой-нибудь планеты.
— Поблизости нет планет.
— Что значительно сужает круг поисков. Ладно, вы — за вручением, я — за роботами. Похоже, для работы нам оставили только вечер и ночь.
Я пожелал ему удачи и вернулся в каюту. Гроссман ошибся: на поиск «вручения» я потратил не более пяти минут. Осборна посмертно наградили медалью «За мужество в космосе». 27-ого февраля в 12:00 награду передадут его вдове. Церемония состоится в конференц-зале станции. Как журналист я должен был об этом знать. Чанг очень бы удивился, если бы я его переспросил.
Чем заняться до 12:00 завтрашнего дня? Я открыл схему станции и нашел конференц-зал. Запомнил, как добраться туда без карты. Затем связался с Гроссманом и сказал, что спешу ему на помощь. Это было не совсем по плану, но я его придумал, мне и менять.
К четырем утра мы обошли все пятьдесят уровней жилой зоны. Успели побывать во всех столовых, ресторанах, спортзалах, висячих садах и даже в сауне. Роботов от «Кибертехнологий» мы не считали. Гроссман удовлетворенно отметил, что «китехи» принадлежат к морально устаревшему модельному ряду. На это я ему ответил, что в лице «Роботрониксов» к нам грядет новая мораль, против которой Гроссману придется написать программу «Десять заповедей».
— Станете продавать, как дополнительный софт. Пойдет «на ура».
— Между прочим, — сказал он, — мы над этим уже работаем. Давно предчувствовалось, что когда-нибудь возникнут проблемы с управляемостью роботов. Пока же мы будем бороться со злом, как это делали в старину: путем физического устранения, а не перевоспитанием. Но презумпцию невиновности мы будем соблюдать.
О презумпции невиновности он вспомнил не случайно. Мы насчитали семьдесят шесть подозрительных роботов, и неизвестно, скольких мы еще пропустили. Помечать их, чтобы не сбиться со счету, не было необходимости. На корпусе каждого робота был выведен номер, но не заводской, а из местного каталога. Гроссман не разрешил открывать крышку и смотреть заводской номер.
— Они подадут сигнал на пульт управления. Десяток мы вскроем безнаказанно, затем нас поймают.
— Каким образом?
— Диспетчеры просмотрят видеопамять и увидят, что господа Гроссман и Ильинский что-то уж слишком часто попадаются роботам на глаза.
— Вы бы смогли перевести управление роботами на себя?
— Всеми сразу? Почти нереально. Беспечные фермеры остались на Лагуне, меры безопасности здесь на порядок выше. Вряд ли мы сможем добраться до пульта управления.
— А если подключиться извне?
— Много работы, и очень слабая надежда на успех. Я готов сделать попытку, но, честно говоря, у меня опускаются руки, когда я вспоминаю, что, возможно, мы уже упустили пятого робота. Я имею в виду смерть Осборна.
Пора было приостановить поиски. Мозги варили кое-как, а мне еще предстояло надиктовать отчет Шефу. Гроссман зевал и тер попеременно то глаза, то лысину. Я довел его до каюты и, проклиная бюрократию, поплелся сочинять отчет.


34

В конференц-зал я вошел в 11:30, упустив последний шанс осмотреть «Гигантропос» изнутри. Гроссман потом рассказал, что смотреть особенно было не на что: туристов порциями по два быстро протащили сквозь корабельную шлюзовую камеру, ткнули в запертый люк, ведущий к генератору деформаций, и через открытый люк дали взглянуть на спальные места астронавтов. Командный пост им так и не показали. И вообще: был ли это «Гигантропос» или специально пристроенный к нему макет? Проверить, куда на самом деле вел темный тоннель, по которому провели туристов, и который — по официальной версии — соединял станцию и «Гигантропос», не представлялось возможным.
Я остановился на пороге и осмотрел зал. На стене напротив кресел был вывешен окантованный черной бахромой флаг Всегалактической ассоциации астронавтов. Ниже флага — полуметровый снимок Осборна, тоже в траурной рамке, нижнюю часть которой составили черные с желтой крапинкой тюльпаны. Скорее всего, снимок сделали давно: Осборну на нем лет сорок, одетый в стартовый комбинезон, он был сфотографирован на фоне голубого неба и цветущих яблонь, в общем, обычные астронавтские сантименты.
Вернемся к живым. Здесь их было человек двадцать пять — тридцать, половина из них — его сослуживцы, бывшие и нынешние. Дама в черном платье и темных очках — вдова Осборна; присутствующие подходили к ней по одному и что-то говорили. Рядом с вдовой стояла группа из представителей ВАА, в 12:00 они передадут Кларе Осборн награду, присужденную ассоциацией ее мужу. Еще одна группа — мои коллеги-журналисты. Я подошел к ним и спросил, кто из присутствующих Чанг. Они не сразу вспомнили, о ком я спрашиваю. Наконец, мне указали на невысокого мужчину с восточными чертами лица, который находился среди сослуживцев Осборна. К слову сказать, я мог бы и сам догадаться. Подойдя к Чангу, я назвался и напомнил о вчерашнем звонке.
— О чем вы хотели поговорить? — спросил он.
Я начал с предисловия, которое теперь опускаю — то был обычный набор извинений, перемежавшихся ссылками на долг журналиста вместе с уверениями в том, что я понимаю, как нелегко ему в сотый раз выслушивать, отвечать, вспоминать…
— Говорите, — поторопил он, и я, не переводя дыхания, спросил в лоб:
— Вы один выходили в космос?
— Один.
После этого можно было сказать спасибо и уйти, но мне вдруг показалось, что он неправильно меня понял.
— Я слышал, в тех случая, когда требуется ремонт внешней обшивки станции, астронавты берут в помощники роботов.
— Робот там был, — ответил он, не видя никакого противоречия со своим предыдущим ответом. Должно быть, противоречия действительно не было: выход в космос с роботом не означает выход в космос вдвоем.
Если был, — проносилось у меня в голове, — то эксперты не могли не проверить его видеопамять, поэтому нет никакого риска в том, чтобы спросить:
— Он что-нибудь видел?
— Видел, — произнес он совершенно бесстрастно. С каменным лицом Чанг продолжал делать вид, что понимает меня буквально. Ясное дело, что робот лазил по обшивке не с закрытыми глазами.
— Что он видел?
— Станцию, звезды, меня.
— Сундина?
— Нет.
— Осборна?
— Нет.
— Могу я получить видеозапись?
— Не от меня, — внес он некоторое разнообразие в свои реплики, но, полагаю, лишь с целью поскорее от меня отделаться.
— Почему?
— У меня ее нет.
— А у робота?
— Нет.
Его голова еле заметно дернулась, но не я был тому причиной. Обернувшись, я увидел, как в зал входит Сундин, — я узнал его по опубликованному снимку. Полный, рыхлый человечек с запуганным, мучнисто бледным лицом, он сгорбясь подошел к рядам кресел и сел наверху с краю. Астронавты смотрели на него с явной недоброжелательностью. Для них Сундин оставался главным виновником гибели Осборна. Сундин это чувствовал, однако ему нельзя было не прийти: последний долг и так далее.
Я поблагодарил Чанга, взял его контактный номер и вернулся в компанию журналистов. Мне хотелось послушать, как они будут комментировать происходящее. Церемония прошла спокойно и чинно. Сначала выступил бывший сослуживец Осборна: во время какого-то дальнего плавания Осборн его от чего-то спас. Затем говорил представитель ВАА. Его речь была более формальной, закончив ее, он передал вдове коробочку с прозрачной крышкой. Внутри нее на синем атласе лежала серебряная медаль. Клара Осборн сказала несколько слов благодарности. Окончилась церемония исполнением гимна ВАА, слушали его, разумеется, стоя. Когда гимн отыграл, народ, уже больше не садясь, стал расходиться.
— Ну, вот, — тихо пробормотал один из журналистов, — одним героем стало больше.
Я присмотрелся к его карточке, подтверждавшей аккредитацию на «Трамплине», и увидел фамилию, которой были подписаны большинство статей, комментировавших ход расследования. Не смогу ли я достать через него видеозапись?
— Вы сомневаетесь, что он герой? — спросил я.
— А вы кто?
— Ваш коллега. Журнал «Сектор Фаониссимо».
— Глупое название.
— Не я его выбирал. Так что же насчет героизма?
— Ничего. Я только сказал, что мы получили нового героя.
Пожав плечами, он обогнул меня и пошел к выходу. Но я не дал ему далеко уйти.
— Где здесь бар?
— На станции сухой закон. А вы что, хотели меня угостить?
— Вообще-то, да. Но теперь не знаю, что предложить… может, по кофе?
— Если больше нечего предложить, — хмыкнул он, — ладно, пойдемте.
Мы спустились на один уровень и зашли в кафетерий для персонала. Спиртное здесь не подавали, но кофе варили отличный. «Коллега» вытащил из внутреннего кармана пиджака пластиковую фляжку.
— Вам? — он кивнул на мою чашку с кофе.
— Коньяк?
— Бренди.
— Чуть-чуть.
Он плеснул бренди себе и мне, сделал глоток из горлышка, завинтил крышку и сунул фляжку в карман.
— Вы заметили Сундина? — спросил он.
— Конечно.
— И как он, по-вашему?
— Выглядит неважно.
— Вот именно. Осборн не должен был выпускать Сундина в космос.
— Не прошел фэйс-контроль?
— Ага, интерфейс… — он откусил бутерброд, — …контроль. Перед выходом у каждого ученика снимается кардиограмма. У Сундина она была — хуже некуда. В таком состоянии его не то, что в космос, — в сауну нельзя выпускать. Удивительно, что он не отдал концы сразу, как только понял, что улетает в открытый космос. Мало, кто представляет себе, что это такое — оказаться один на один с бездной. Сундин мог запаниковать, едва покинув шлюз. А Осборн доверил ему перенести карабин фала. Кого же винить в том, что случилось?
— Осборн заплатил сполна.
— Согласен. Но его недосмотр ложится пятном и на «Галактик-Трэвэлинг», и на «Трамплин». Поэтому считается, что с кардиограммой у Сундина было все в порядке. Да, еще один повод — деньги.
— Страховка?
— Она. Руководство «Трамплина» скрыло факт нарушения процедуры выхода в космос, чтобы вдова получила за мужа страховку. В прошлом у Осборна столько заслуг, что они пошли ей навстречу.
— Я читал ваши публикации. Вы ничего не написали о кардиограмме.
— У меня нет доказательств. Я располагаю лишь свидетельством одного туриста, который видел, чту показывает кардиограф. Запись с кардиографа потом куда-то исчезла. Мой свидетель не является медиком, поэтому его словам — грош цена.
— Но опубликовать-то их можно.
— Мне запретили. Пригрозили, что, если не подчинюсь, меня лишат эксклюзивных прав на репортаж о старте «Гигантропоса».
— Почему же вы сейчас мне это рассказываете?
— Множу слухи. Подготавливаю почву к тому, что после старта «Гигантропоса» я снова вернусь к этой теме.
— Прошло два месяца. Ваша тема уже никому не интересна.
— Вот для того-то я и сплетничаю, чтобы людям снова стало интересно.
Собеседник явно пытался шокировать меня своей откровенностью. Он снова слазил за фляжкой и разбавил бренди кофейную гущу.
— Мне кажется, — сказал я, — вы вот-вот заработаете себе на приличный коньяк. Насколько мне известно, датчики в скафандре непрерывно снимают показания о самочувствии человека. Данные должны были где-то сохраниться. Или они пропали, как та кардиограмма?
— Нет, они сохранились.
— По ним можно понять, насколько близок был Сундин к тому, чтобы умереть от страха?
— Он, конечно, перенервничал, но не настолько, чтобы отдать концы. На этом основании руководство «Трамплина» считает, что о кардиограмме можно забыть. Как бы ни барахлило его сердце, полет без страховки оно выдержало. А что вы там сказали насчет коньяка? Или я ослышался?
— Не ослышались. Мне нужна видеозапись, сделанная роботом, который осматривал обшивку станции вместе с инженером Чангом. Вы можете ее достать?
— И доставать не надо. Она у меня здесь, — он похлопал по сумке, брошенной им на соседний стул. — А зачем вам эта запись? Насколько мне известно, на ней нет ничего, что заслуживало бы внимания.
— Назовите цену. — Я предпочел проигнорировать его вопрос.
— Значит, не хотите говорить…
— Говорить я готов сколько угодно. Например, мы можем обсудить цену.
— Хорошо. Ну, скажем…
Начал он с кругленькой суммы в одну тысячу, но после долгой и нудной торговли согласился на пять сотен. Мы покинули кафетерий и отправились к банкомату — одному из тех, что появились на «Трамплине» одновременно с туристами. Я скинул деньги на дорожный смарт-чек на предъявителя. Обнюхав чек, репортер полез в сумку за комлогом, в памяти которого хранились все материалы по делу Осборна. Обманывать меня он вроде бы не собирался. На записи, в углу картинки, был указан идентификатор робота, стояла дата и время, когда производилась запись.
— Ну, — спросил я, — заработали на коньяк?
— Предпочел бы получить информацию, — отбил он.
На этом мы расстались. «Каждый из нас считал, что провернул удачную сделку», — беру в кавычки, потому что раз сто натыкался на эту фразу в разных источниках.
Я просматривал запись на экране компьютера, доставшегося мне вместе с каютой. Робот находился вне станции с 10:15 до 12:45. Эксперты пришли к выводу, что Сундин отцепился от кронштейна между 11:32 и 11:35. Трудно оценить, хорошо ли они постарались, сумев сузить до трех минут самый важный промежуток времени. Чем же занимался в эти три минуты робот? Судя по записи, полз по обшивке по направлению к Чангу. О том, какое расстояние отделяло робота от кронштейна, запись ничего не говорила. Как и сказал инженер, робот видел перед собой корпус станции, небо в звездах и самого Чанга. На первый взгляд, из записи не изъято ни секунды. Если бы была склейка, эксперты ее обнаружили бы. Означает ли это, что робот ни при чем? Ни коим образом. Робот имел дело с неподвижной мишенью — карабином, закрепленным на кронштейне. Ему не нужно было смотреть на карабин, чтобы одним движением снять его с кронштейна. Для этого он мог задействовать заднюю конечность, так как у роботов-монтеров все четыре конечности одинаковы. Я отмотал запись до 11:15 — времени, когда инструктор и ученики начали выходить из шлюза. Изображение кронштейна появилось в 11:28 и уже в 11:29 пропало. Было отчетливо видно, что карабина на кронштейне еще нет. Когда антенна и кронштейн поехали влево (робот поворачивал направо), мелькнула голова какого-то скафандра. Вероятно, это был Сундин. Робот не видел, как он цепляет карабин. Но чтобы действовать вслепую, роботу необходимо было хотя бы раз на него взглянуть! Возникла совсем отчаянная версия: робот видел отражение карабина, ну, скажем, в светофильтре шлема Чанга. Промотал вперед. Светофильтр не опущен, и сквозь прозрачное стекло можно разобрать черты лица. Еле заметное отражение в стекле? Я увеличил изображение. Что-то, конечно, отражается, но нужно обладать воображением художника, чтобы в этом «что-то» обнаружить детали антенн и кронштейнов. Поблескивает сигнальный фонарь, расположенный над шлюзом, — вот это заметно. Чанг разглядывает обшивку, поднимает глаза и… таращит их от удивления, губы двигаются, он произносит, наверное, что-то вроде «куда это его понесло?!», это он о Сундине, — больше, собственно, не о ком.
Я сместил изображение в левую часть экрана, в правой вывел голограмму станции. Вообще-то, с этого надо было начинать: уяснить кто, где и в какое время находился.
Итак, место действия. Сферический выступ жилой зоны желобом переходит в прямоугольные формы правой (если смотреть со стороны ЖЗ) перекладины буквы «Т». Под ребром перекладины и над выпуклостью ЖЗ находится люк, задуманный как запасной или аварийный, но используемый теперь для тренировочных выходов в космос. Чанг осматривал обшивку, так сказать, «на крыше», то есть на верхней плоскости перекладины, она — в смысле, плоскость — в данном случае совпадает с плоскостью буквы «Т». Вдоль ребра торчат антенны, стойки с сигнальными и осветительными фонарями, поручни и прочие детали, которые можно было бы отнести и к тем, что уже перечислены, и к чему-нибудь еще.
Переводя взгляд со стоп-кадра на голограмму, я пытался совместить эти две картинки. Сделать это в уме никак не получалось. Между тем, нет никакой необходимости совмещать картинки в уме, когда в компьютере есть 3D-редактор. В глубине души я всегда считал, что умею им пользоваться. На практике это оказалось не так. Я позвал на помощь Гроссмана, который только что вернулся с экскурсии на «Гигантропос».
Либо он караулил мой звонок под дверью, либо переехал в соседнюю каюту — так или иначе, но ко мне он влетел спустя пять секунд после того, как я отключил связь.
— Где? Что? Покажите! — восклицал он, оттесняя меня от экрана.
— Любуйтесь, — я пожал плечами и уступил ему кресло. — За просмотр с вас пять сотен.
— Не дорого ли?
Я рассказал, как мне досталась запись, и в подтверждение суммы предъявил чек из банкомата.
— Внесете потом в счет, — бросил он, не глядя на чек: все его внимание было приковано к экрану.
С полчаса он гонял картинку туда и обратно.
— Вердикт? — спросил я.
— Не уверен.
— То есть в пользу обвиняемого. Вы должны бы радоваться.
— Пока не уверен — не буду.
Какую гримасу строит Гроссман, когда он чем-нибудь доволен, я уже видел, поэтому готов подтвердить, что после просмотра записи кибернетик не выглядел довольным.
— Мне тут пришло в голову, — сказал я, — нарисовать трехмерные модели всех участников событий и посадить их на голограмму «Трамплина». И пусть они двигаются, как живые. Осборн — до тех пор, пока не погиб.
— По записи можно восстановить лишь передвижения робота и — в определенное время — Чанга.
— Тогда ограничимся этими двоими. В конце концов, нас интересует робот, а не Осборн. Сколько времени уйдет на создание моделей?
— Если вы не настаиваете на внешнем сходстве, то к ужину мы управимся.
— Нас не потащат что-нибудь осматривать?
— Насильно — нет. Для них, чем меньше народу, тем целее аппаратура. Не возражаете, если я буду моделировать на своем планшете?
Я не возражал, но попросил разрешения при этом присутствовать, — например, чтобы в следующий раз обойтись без Гроссмана. Он согласился, и мы переместились к нему в каюту.
Спустя три часа похожий на пупса Чанг уже ковырял обшивку «Трамплина». Робот — его мы тоже взяли из каталога игрушек — полз вдоль ребра корпуса станции по направлению к Чангу. Инженер находился впереди и справа от робота, шлюз — впереди, внизу, слева. Натыкаясь на препятствие, робот обползал его и снова возвращался на ребро. Дойдя до злополучной антенны, торчавшей под углом 135 градусов к плоскости «крыши» и потому нависавшей над шлюзом, он начал сворачивать вправо и к 11:30 повернулся головой к Чангу, который в этот момент находился в восьми метрах от ребра.
— Он мог снять карабин задней конечностью, — заключил Гроссман, — когда находился головой к Чангу.
— Но как он мог видеть, что Сундин перенес карабин на кронштейн?
— Зачем ему это видеть? Вспомните, Сундин перенес карабин с разрешения Осборна. Они разговаривали, робот подслушал их разговор, и он услышал, как Сундин сообщил Осборну, что он — Сундин — закрепился на кронштейне. Где расположен кронштейн, робот запомнил. Точка крепления находилась сразу позади робота; одним движением он отстегнул карабин и, наверное, еще и подтолкнул Сундина, чтобы тот не успел схватиться за антенну. Сундин, вероятно, не почувствовал толчка — сквозь скафандр этого не почувствуешь, а внезапного ускорения он не заметил из-за общего волнения. Так что вы были с самого начала правы, в смерти Осборна виноват робот.
— Я этого не утверждал. Это была гипотеза. Смотрите, сколько мы сделали допущений. Во-первых, замена нейросимулятора у робота-монтера. Во-вторых, робот как-то узнал, что у Сундина слабое сердце. В-третьих, он подслушал переговоры между инструктором и учениками… Кстати, как это вообще возможно, ведь их канал связи не совпадал с каналом связи между роботом и Чангом?
Гроссман всплеснул руками.
— И вас, детектива, удивляет, что кто-то узнал больше, чем ему положено! На «Трамплине» существует единая информационная сеть. В нее поступает все, что только фиксируют приборы. Одни данные записываются и хранятся, другие доступны только «он-лайн». Некоторые данные доступны всем, но большая часть — в зависимости от того, кому они предназначены. Но сеть, тем не менее, едина, и любую защиту можно преодолеть. Как это делается, не мне вам рассказывать.
— Не робот, а злой гений… — пробормотал я, — Борисов услужил человечеству. У его могилы придется установить охрану, иначе, я представляю, какое паломничество туда начнется. И если ее не взорвут, то краски-то, как пить дать, не пожалеют.
Зря я вспомнил Борисова. Гроссман тут же поймал меня на слове:
— Вы считаете, роботов подготовил Борисов?
— Что вы называете «подготовкой»?
Он не ответил. Мне захотелось еще раз взглянуть на мир глазами гениального робота. Запись пошла с 11:28. Человек с большой буквы заставил Робота искать повреждения от метеоритов. Честное слово, я бы обиделся! Но я бы послал в космос Чанга, а не ни в чем ни повинного Сундина. Вероятно, у Чанга было все в порядке с сердцем, а робот, как хищник, выбирал себе слабую жертву.
11:36: Чанг отрывает глаза от обшивки и разевает от удивления рот, и это означает, что Сундин уже летит. Именно показания Чанга позволили сузить промежуток времени, когда отцепился карабин, до трех минут — с 11:32 до 11:35. Чанг провожает Сундина глазами и что-то бормочет…
Я остановил запись, уменьшил окно и рядом поместил окно со снятым нами мультфильмом.
— Сделайте, — попросил я Гроссмана, — этому пупсу лицо Чанга.
— Зачем? — удивился он.
— Хочу понять, куда он смотрит. Линия зрения всегда перпендикулярна зрачку?
Гроссман позволил себе поиронизировать:
— Если он не косит, и если поблизости нет массивных тел, то всегда. Но, коль вам угодно, я внесу релятивистские поправки.
— Вы и без поправок три часа провозитесь…
— Полтора, — заверил он и приступил к делу.
И он действительно уложился.
Красная линия наподобие лазерного луча прочертила восьмиметровый след по обшивке, зацепила антенну и пошла вверх — в пространство. Если быть точным, изумление на лице Чанга появилось в 11:36:19. В эту секунду его линия зрения описывала сложный конус над основанием антенны — над тем самым местом, где стойка соединяется с кронштейном.
— Вот те раз, — сказал я, — вы уверены, что не ошиблись? Может, стоит внести те поправки…
— Все точно, — выдавил Гроссман, лицо которого никак не могло решить багроветь ему или бледнеть — проще говоря, оно пошло пятнами.
— Почему вы занервничали? В одиннадцать тридцать шесть робот уже почти дополз до Чанга, следовательно, если Чанг видел, кто отцепил карабин, то он видел не робота, а кого-то другого.
— Чанг лгал, и его ложь меня настораживает. Во время следствия он сказал, что застал происшествие лишь с того момента, когда между Сундиным и станцией было уже несколько десятков метров. Зачем он это сделал?
— Пойду и выясню.
Я скопировал мультфильм в комлог и направился к выходу. Гроссман перегородил мне дорогу.
— Это может быть опасно!
— С какой стати? Это я опасен, когда чувствую, что мне лгут.
Уж не знаю, чего сейчас испугался Гроссман, но он отступил. Видимо, его совесть тоже была нечиста. Отпуская меня, он посоветовал:
— Запишите весь разговор.
Я так и собирался поступить. Но сначала Чанга нужно было найти. Сейчас, когда до старта остаются считанные часы, технический персонал «Трамплина» почти не отдыхает. Накануне Чанг работал в ночную смену. Чем он занят теперь?
Я взглянул на часы: семь с минутами. Спит у себя в каюте или уже ушел на смену? В любом случае, я не смогу явиться к нему без предупреждения, поскольку не знаю ни номера его каюты, ни точного места работы. Пришлось позвонить. Чанг сразу заявил, что добавить ему нечего. Кроме того, он очень занят, и у него нет времени со мной разговаривать. Тогда я выложил ему открытым текстом:
— Вы видели, как Сундин снялся с якоря, и вы знаете, кто ему в этом помог. Возможно, он сам себе помог. У меня есть доказательства. Либо мы поговорим, либо я несу их представителям ВАА, раз уж они сейчас здесь.
— У входа в зону ноль, ворота номер четыре, через десять минут, — ответил он. Эмоций в его голосе было не больше, чем в космопортовском справочнике.
Зона «0» — это место соединения ножки буквы «Т» и перекладины. Там находится командный пункт и средства управления станцией. Воротами № 4 оканчивается туннель, ведущий из жилой зоны в зону «0». Дальше них — только со специальным пропуском. Чанг не опоздал ни на секунду. Выйдя из ворот, он подошел ко мне уверенным шагом и скомандовал:
— Доказательства.
Не произнося ни слова, я прокрутил на экране комлога пятисекундный фрагмент, из которого следовало, что Чанг в 11:36 смотрел на антенну. Затем я вытащил из комлога кристаллозапись и передал ему. Поступила новая команда:
— Ждите здесь.
Он вернулся спустя шесть-семь минут.
— Я рассказал Сундину о вас. Разговаривайте с ним. Он вас ждет. Каюта ноль-восемь девяносто один. Прощайте.
Прежде чем я успел что-то ответить, он развернулся и зашагал к воротам. Я автоматически пошел за ним, но четвертые ворота знали, кто здесь лишний.
На стук никто не ответил. Я открыл дверь в каюту 0891 и вошел. Сундин сидел на койке, уставившись в иллюминатор. Он не пошевелился — только тихо сказал:
— Садитесь.
Мне стало не по себе: у Сундина было неподвижное, восковое лицо, и смотрел он в иллюминатор так, словно собирался выбить его, как только я закрою за собой дверь.
— Чанг сказал, что вы хотите поговорить, — произнес он и, наконец, перевел взгляд на меня. Я продолжал стоять. Ткнул наугад:
— Что произошло между вами и Осборном?
— Садитесь, — повторил он, — мне нужно сосредоточиться. Мне нужно принять решение…
Я сел в кресло напротив него. Кажется, его не следовало торопить.
— Четыре года назад у меня была дочь. Она умерла, вы знаете?
— Да, я читал.
— За два года до этого умерла жена, но у меня осталась дочь, ей было тринадцать…
У него потекли слезы. Он утирал их ладонью — неловко и торопливо.
— Вы знаете, отчего она умерла? — спросил он.
— Дочь? Нет, не знаю.
— Она покончила с собой. Представляете, в тринадцать лет…
— Да, это ужасно. Почему она это сделала?
— Тогда я этого не понял. Я потратил четыре года, чтобы найти истину. И я нашел ее — здесь, на «Трамплине». Четыре года назад я прилетал сюда вместе с дочерью. Она была без ума от всего, что связано с космосом. Ей очень хотелось побывать там, где не бывал никто из ее друзей. Мы не могли позволить себе путешествие на дальние планеты, и я выбрал эту станцию. Я думал, это будет познавательное путешествие, и в то время, это было недорого…
Действительно, четыре года назад «Галактик-Трэвэлинг» только раскручивала этот маршрут, и слетать на «Трамплин» можно было почти что задаром.
— Она была очень романтичной девочкой, — произнес он, — не такой, как ее сверстницы, совсем не такой… и очень замкнутой, никогда ничего мне не рассказывала… только от ее подруг я узнал, что ей нравились астронавты… вы понимаете?
— Да. И Осборн… — Я ждал, что он снова продолжит, но он молчал. — Какую истину вы нашли на «Трамплине»?
Он отвернулся к иллюминатору, но это не был отказ отвечать. Сундин собирался с мыслями. Я тем временем набирался терпения.

Гроссман выскочил из кресла и бросился мне навстречу.
— Что? Что он вам сказал?
Покидая Сундина, я предупредил его, что буду вынужден передать его историю, по крайней мере, двум людям. Я имел в виду Шефа и Гроссмана. Сундин ответил, что ему все равно: он уже принял решение рассказать все следственной комиссии. Я ответил Гроссману:
— Ave, «Роботроникс», ваш робот полностью оправдан.
Как и следовало ожидать, на слово он мне не поверил.
— Кто же виновен?
— Осборн. Осборн отсоединил карабин Сундина, а перед этим толкнул его, чтобы тот отлетел подальше от станции. Он рассчитывал, что у Сундина от страха не выдержит сердце.
— Он хотел его убить?!
— Да. Мы тут с вами совсем забыли, что убивают не только роботы. Четыре года назад Осборн изнасиловал тринадцатилетнюю дочь Сундина, после чего она покончила с собой. Отец ничего не знал об изнасиловании. В течение четырех лет он пытался выяснить, что толкнуло ее на самоубийство. Врачи, проводившие вскрытие, подтвердили, что у девочки был сексуальный контакт, но с кем — этого не знал никто. В середине прошлого года он наткнулся на публикацию, где говорилось, что на «Трамплине» чуть было не разгорелся скандал, когда родители двенадцатилетней девочки обвинили Осборна в том, что он пристает к их дочери. Каким-то образом Осборну удалось оправдаться. Сундин встретился с теми родителями, они рассказали ему, как вел себя Осборн по отношению к их ребенку, и Сундин вспомнил, что и его дочери — а они незадолго до ее смерти побывали на «Трамплине» — Осборн уделял необычайно много внимания. В декабре он прилетает на «Трамплин», чтобы заставить Осборна сказать правду. Сундин блефовал, говоря Осборну, что в полиции хранится вся одежда девочки, и что он добьется того, чтобы провели сравнительный анализ ДНК, следы которой могли остаться на одежде. В общем, Сундин дал Осборну сутки на размышления. Он понимал, что явных доказательств у него нет, и что остается только ждать ответных шагов Осборна. Разговор между ними состоялся как раз перед тренировочным выходом в космос. У Сундина больное сердце, и проводившиеся перед выходом тесты это подтверждали, но Осборн сделал вид, что не заметил никаких отклонений. Сразу после теста он уничтожил запись кардиографа. Сундин понял, что Осборн попытается что-то предпринять, когда они покинут станцию, поэтому отсоединившийся карабин его не испугал. Осборн полетел за Сундиным лишь тогда, когда уже нельзя было продолжать делать вид, что он не замечает отсутствия ученика. Полетел он нарочно мимо и не догнал бы Сундина, если бы тот не изменил направления движения с помощью импульсника. Осборн не знал, что Сундин умеет им пользоваться. Сундин предполагает, что импульсник Осборна был неисправен, — скорее всего, инструктор сам вывел его из строя, чтобы не догнать ученика. Следственная комиссия, которая уже задавалась вопросом, почему Осборн не воспользовался импульсником, не обнаружила неисправности, так как скафандр Осборна был практически уничтожен выхлопом корабля. Долетев до Сундина, Осборн попытался включить его импульсник. Видимо, он рассчитывал отправить Сундина еще дальше в космос. Потом он сказал бы, что Сундин в панике нажал на кнопку. Но он не ожидал, что тот даст ему отпор. Сундин оттолкнул Осборна. Находясь в неуправляемом полете, инструктор попадает под выхлоп. Через пятнадцать минут вышедший на помощь Осборну астронавт возвращает Сундина на станцию. Чанг, который следил за всеми событиями от начала до конца, успел переговорить с Сундиным до того, как его вызвали в следственную комиссию. Наверное, того, что он видел, и того, что он знал об Осборне, было достаточно, чтобы поверить Сундину. Он решил не вмешиваться, то есть попросту сказать комиссии, что ничего не видел. По моему мнению, мы с вами должны последовать его примеру.
Гроссман недоверчиво покачивал головой.
— Они не могли все это выдумать?
— Шутите? По-вашему, Сундин выдумал изнасилование своей дочери, чтобы прикрыть робота?
— Не робота, а что-нибудь еще.
— Что-нибудь еще нас не касается. Да, нет, какие к черту выдумки! Вы бы видели лицо Сундина, когда он это рассказывал. Забудьте о нем, у нас своих дел по горло.
— Так вы и с Сундиным успели поговорить? — не унимался Гроссман.
— Именно с ним-то я и разговаривал. Общение с Чангом нельзя назвать разговором. Он сразу послал меня к Сундину, а после беседы оптом подтвердил все, что тот рассказал.
Я ничуть не преувеличивал. Выйдя от Сундина, я позвонил Чангу, чтобы перепроверить слова учителя химии. Оборвав меня на полуслове (всего, таким образом, я успел произнести полтора), Чанг заявил: «Он говорит правду». «Вы же не слышали, что он сказал», — возразил я. «Он сказал правду», — вдавил мне в ухо Чанг и выключил связь.
— День прошел впустую, — констатировал неблагодарный Гроссман. — Но могло быть и хуже, — оговорился он, и виной тому был мой уничтожающий взгляд.
Я поинтересовался, какие у нас планы на вечер. Гроссман не предложил ничего нового: мы снова будем бродить по станции и изучать роботов. При этом Гроссман постарается перехватить управляющие сигналы, чтобы затем попытаться их расшифровать. В случае успеха мы сможем управлять какими-то отдельными роботами, но не всеми роботами сразу. Для того чтобы достичь полного контроля над роботами, необходимо проникнуть в управляющий компьютер через внутреннюю сеть «Трамплина». Эта задача, в принципе, не из разряда неразрешимых, но она также требовала времени. Возникла дилемма: либо пройтись по всем роботам поочередно, предлагая каждому тест на соблюдение «закона исключения третьего», либо посвятить все доступное время взлому сети и затем протестировать всех роботов одновременно. Первый путь с технической точки зрения был проще, рано или поздно он привел бы нас к положительному результату — при условии, разумеется, что нас не засекут прежде, чем мы доберемся до робота-убийцы. С другой стороны, второй путь не давал никаких гарантий на успех, поскольку система защиты информации на «Трамплине» находится на очень высоком уровне. Кроме того, Гроссман не был профессиональным взломщиком. По его словам, он уже лет двадцать как не хакерстововал, в то время как системы защиты совершенствуются год от года. Я предложил третий, смешанный путь: сначала найти файл, в котором устанавливается соответствие между местной нумерацией роботов и нумерацией заводской. Местный номер указан на корпусе робота и, таким образом, мы сократим количество испытуемых с семидесяти с лишним до пятнадцати. Эта идея пришла мне в голову, когда мы отлавливали роботов у пункта подзарядки на четырнадцатом уровне жилой зоны. Гроссману удалось выделить управляющий сигнал, поступавший к одному из роботов.
— Давайте, — сказал он, — сначала попробуем управлять каким-нибудь одним роботом. Если получится, я займусь поиском файла с заводскими номерами.
— Управляйте, а я тем временем покараулю у входа в коридор с каютами. Если кто-нибудь появится, я свистну либо активирую пожарную сигнализацию.
— Сейчас это невозможно. Мне еще не прислали файл с кодами всех роботов, которых мы когда-либо продали «Галактик-Трэвэлинг» и «Трамплину». Эти коды нужны мне, чтобы расшифровать сигнал. Если роботы были куплены у наших дилеров, то код этого робота обязательно окажется в файле.
— Их не могли перекодировать?
— Здесь же не банк, — пожал плечами Гроссман, — не вижу причин перекодировать горничных.
— Когда придет файл?
— Думаю, сегодня ночью. Возможно, завтра.
— Уже «завтра», — я кивнул на часы, показывавшие двадцать минут третьего.
— Значит, скоро придет. Вы понимаете, что это зависит не от меня.
Я согласился, что многое в этом деле зависит не от нас. Взять хотя бы робота. Когда он решит, что настало время убивать, и что подтолкнет его к убийству? Может, какой-нибудь турист расплатится за завтрак динариями? Или зацепится галстуком за рододендрон, растущий в висячем саду на десятом уровне жилой зоны?
У случайных событий только один хозяин — время. Мы старались действовать настолько быстро, насколько это возможно. До четырех утра мы записывали сигналы, которыми роботы обменивались с пультом управления. Главная сложность состояла в том, чтобы определить к какому роботу относится данный сигнал. На двадцатом уровне нам немного повезло: четырех роботов мы застали за профилактическим осмотром. Он проводился возле помещения, где роботы хранят свой инвентарь. Робототехник по внутренней связи подавал команды на пульт управления и снимал показания с роботов. У него был какой-то прибор, который он поочередно подключал к каждому роботу. Чтобы подсоединить кабель, он открывал на спине робота крышку, под которой находились разъемы, тумблеры, индикаторы, и там же находилась пластинка с выгравированным заводским номером. Пока Гроссман записывал сигналы, я снимал весь процесс осмотра на видео. На увеличенном изображении мы смогли рассмотреть заводские номера. Один из четырех был нашим. Мы слышали, как робототехник сказал о нем, что «этого робота всего две недели как выпустили». Значит, мы не ошиблись, когда предположили, что из-за задержки со стартом «Гигантропоса» «Галактик-Трэвэлинг» в течение полугода не отправлял новых роботов на работу.
— Отлично, — сказал Гроссман, — не прошло и трех суток, как мы нашли одного робота из пятнадцати. За полтора месяца мы разыщем их всех.
Лишь относительно этих четырех роботов и одного вчерашнего мы были уверены, что добились однозначного соответствия между роботами и сигналами с пульта. Пять из без малого восьмидесяти. Скверный результат.
— Это никуда не годится, — злился вконец измотанный Гроссман, — такими темпами мы и за две недели не управимся. Как вы думаете, ДАГАР уже здесь?
— Они здесь, хотя бы потому, что стартует «Гигантропос». Наверное, они сейчас инструктируют экипаж, как отбиться от нападения инопланетян.
— И, наверное, — подхватил он, — у них есть возможность проникнуть в управляющий компьютер.
— Разумеется, есть. Если они знают, что роботы на «Трамплине», то влезут в сеть, не раздумывая. Маловероятно, что сеть устоит.
— Она может устоять, если они будут действовать, как обычные хакеры. Но ведь они могут потребовать, чтобы им предоставили доступ к сети. Такое возможно?
— Черт его знает. Галактическая Полиция не всесильна, что-то требовать они могут, лишь имея на руках ордер. На каком основании они его получат? Поведение Гретты показывает, что она участвует в какой-то очень специальной операции. Вряд ли она работает одна, но также маловероятно, что в этой операции задействован весь ДАГАР, не говоря уже о ГП, частью которой является ДАГАР. В файлы «Кибертрейдинга» она влезла вполне по-хакерски, поэтому стоит ожидать, что и в сеть «Трамплина» дагарцы полезут через черный ход.
— Вы не пытались проверить, не прилетела ли она на «Трамплин»?
— Я установил пару видеокамер у входов в жилую зону. Если она прилетела после нас, то есть шанс, что они ее засекут. Правда, на месте ДАГАРА я бы ее больше не использовал.
— А ее партнеры? Вы их не видели?
— Как я их вычислю? Раньше я вычислял дагарцев по рожам, но теперь, после встречи с очаровательной Греттой, я даже в таблице умножения не уверен.
— Это никуда не годится, — повторил Гроссман и пожелал мне спокойной ночи.


35

Поднимите меня среди ночи и спросите номер лицензии, дающей мне право вести расследование в Секторе Фаона, я отвечу вам без запинки (если, конечно, буду убежден, что, получив ответ, вы оставите меня в покое). Но ответить в девять утра на вопрос, почему меня не было на завтраке, я, как выяснилось, не в состоянии.
— Я был, просто вы меня не заметили, — сказал я старшему группы и попросил оставить меня в покое. Признаться, я еще мечтал досмотреть сон, в котором пятым роботом оказалась Гретта.
— Вы здоровы? — обеспокоился он.
— Больны те, кто встает в восемь утра, но не для того чтобы пойти на работу.
— Через полчаса собираемся в холле.
Самое идиотское напоминание, которое я когда-либо слышал. Примерно так я и выразился. Невозмутимым тоном мне посоветовали не опаздывать. Я встал и полез под душ.
У Гроссмана, похоже, отключили воду.
— У вас такой вид, — сказал я, когда мы встретились в холле, — будто вы до полпятого утра сканировали управляющие сигналы роботов.
— Я вам завидую, — парировал он, — вбш вид убеждает меня в том, что безо всякого ущерба вы могли бы заниматься тем же делом и до пяти.
— Еще одна такая ночка, и я не буду годен ни на что другое.
Гроссман проглотил ответ вместе с зевком. К нашей чести, надо заметить, что на собрании мы не были самыми сонными. Кажется, кое-кому из туристов удалось протащить на станцию алкоголь. Старший группы призвал всех к вниманию. Первым делом он объявил, что на этот раз старт никуда не откладывается.
— Какой старт? — спросил мужчина, которого явно мучило похмелье. — Мы куда-то летим?
Все посмеялись — все, кроме нас с Гроссманом. Поэтому старший группы решил, что мы пили втроем. Он выразил надежду, что нелегально провезенное горючее уже закончилось.
— А то, — икнул мужчина.
Специально для него старший группы напомнил, что год нынче не високосный, поэтому «Гигантропос» отчаливает уже завтра утром. Обратный отсчет начался сегодня в шесть утра — «Когда вы все еще спали» — пояснил он, как будто ставя нам это в вину. Все системы станции переведены в предстартовый режим, и персонал стоит на ушах: «Наверное, вы это заметили». «Ха-ха», — сказали мы, не понимая, к чему он клонит. А он имел в виду следующее. В течение этого дня никому не покидать жилой зоны. Плещитесь в бассейне, висите в садах, разминайтесь в спортзале и обедайте, где угодно, кроме служебной столовой. После обеда — встреча с экипажем «Гигантропоса» в конференц-зале. В 20:00 — отбой. В три утра нас поднимут и сонными погрузят на корабль, который проводит «Гигантропос» до точки «погружения». Если нас не сплющит остаточной деформацией, то в 9:00 мы вернемся на станцию. Вопросы есть?
— А то, — сказал, понятно, кто.
У других туристов тоже имелись вопросы. Под общий шум мы незаметно удалились. Дошли до каюты Гроссмана. Он меня не впустил.
— Мне нужно привести себя в порядок.
— Что потом?
— Потом я попытаюсь войти в сеть. Ваша идея насчет файла с заводскими номерами мне понравилась. Думаю, я смогу ее реализовать.
— Я могу вам чем-то помочь?
— Да. Закажите мне чайник кофе.
Я с уважением отношусь к просьбам людей, которые умеют делать то, чего не умею делать я, поэтому нисколько не оскорбился. Подозревая, что кофе привезет робот, я остался сторожить под дверью в каюту Гроссмана. Робот пришел не один: абсолютно бесшумно в наш коридор пробирался взвод вооруженных пылесосами «роботрониксов». Определив на глаз, кто у них старший, я спросил, где они были раньше. Робот ответил, что раньше они убирали второй уровень жилой зоны, и что теперь очередь дошла до третьего. Заученной фразой он извинился за то, что… нет, лучше я воспроизведу дословно:
«Увы, но в силу ограниченности контингента младшего обслуживающего персонала, мы были не в состоянии обслужить ваши каюты в предыдущие дни. Смеем заверить вас, что с нынешнего дня уборка помещений будет производиться ежедневно. Администрация комплекса „Трамплин-Два“ приносит вам свои извинения».
Пока он заговаривал мне зубы, его напарник ломился к Гроссману. Тот благоразумно не открывал. Я велел роботу катиться на все четыре стороны. «Ограниченный контингент» распределился по территории. Я позвонил Гроссману, но он не ответил. Так мы и стояли под дверью: робот с чайником и человек — в данный момент — «без свойств».
Как оказалось, Гроссман сидел в душе. Когда он открыл, я пропустил робота вперед себя (от чего он старательно отнекивался) и вошел следом. Гроссман указал на стол и, когда робот отвернулся чтобы поставить на стол кофейник и чашки, поднес палец к губам. Как и люди, роботы все слышат, но, в отличие от людей, они ничего не пропускают мимо ушей. Кроме кофе робот притащил какие-то пирожные, которые я не заказывал. И уж полной неожиданностью было то, что у робота вдруг прорезался голос, — ведь, как правило, роботы никогда не заговаривают первыми.
— Позвольте предложить вам наше фирменное лё-гато-трамплино.
— Чего?! — вырвалось у меня.
Гроссман недовольно поморщился: кому, спрашивается, он показывал палец — мне или роботу?
— Как тебя зовут? — спросил он робота.
— Не понимаю, — ответил робот. Я подсказал:
— У них номера.
— Ах, да… — склонив голову, Гроссман взглянул на номер, — ну, неважно… поступим так: если этот господин, — он ткнул в меня пальцем, — хочет, чтобы ты оставил нам… эээ… лё-гато-трамплино (я правильно произношу?), то оставь, если нет, то все равно оставь…, — и Гроссман вопросительно посмотрел на меня. Наверное, он готовил какой-то другой экспромт, но в последнюю секунду решил свести проблему к паре зачерствелых кренделей.
— Позвольте спросить, — обратился ко мне робот, и я заметил, как у кибернетика задергался подбородок. (Действительно, робот — при условии, что он придерживается традиционно логики, — мог бы и не обращаться ко мне за советом, поскольку, что бы я ни ответил, пирожные должны были остаться лежать на столе.) — вы желаете, чтобы я оставил вам лё-гато-тамплино? — закончил свой вопрос робот.
— Не скажу, — процедил я сквозь зубы, намереваясь по первому же знаку со стороны Гроссмана вцепиться в крышку, под которой прятался рубильник экстренного выключения.
— В соответствие с вашим пожеланием, — робот снова повернулся к Гроссману, — я оставляю вам лё-гато-трамплино. Теперь вы позволите мне удалиться?
— Иди, — прошипел кибернетик.
Я посторонился, и робот покинул каюту.
— Шансы были невелики, — констатировал Гроссман и взялся за кофейник. — Вам с сахаром?
— Если есть Космический Разум, то да, если его нет, то, сами понимаете…
Чтобы я не выпендривался, он насыпал мне едва ли не пригоршню.
После кофе Гроссман приступил к вскрытию локальной сети. Я попросил его комментировать свои действия. В ответ, он попросил не стоять у него над душой. Поэтому, несмотря на то, что наши интересы во многом совпадали, в моих чувствах присутствовала известная доля злорадства, когда два часа напряженной работы не принесли никаких плодов.
— Надо выписать сюда наших хакеров, — сказал я.
Гроссман огрызнулся:
— Вы бы погуляли где-нибудь что ли…
Разумеется, я никуда не ушел. В середине третьего часа работы мы заказали второй кофейник. Гроссман находился в отчаянии. Как я это понял? Нет, он не ругался больше обычного и не заламывал руки. Все было гораздо хуже: он принялся настраивать программу-взломщик, входящую в стандартный комплект офисных программ, а это уже верх дилетантизма! Мне стало и смешно, и грустно. Гроссман догадался, о чем я думаю:
— Не смотрите на меня так. Я сейчас ее модернизирую.
— Ну-ну… Откройте-ка поисковую систему.
— Зачем?
— Наберите там «срочное восстановление утерянных баз данных».
— И что будет?
— Вы что, не знаете, как находить профессиональных хакеров?
— Мы на станции. Откуда здесь взяться хакерам?
— А откуда здесь взялся частный детектив?
— Вам лучше знать, откуда вы взялись, — совсем озлобился Гроссман, — на мою голову, — добавил он одними губами.
После обеда пришли долгожданные файлы с кодами роботов. У Гроссмана появилась возможность доказать, что он профессионал. К трем часам дня управляющие сигналы пятерых роботов были дешифрованы. Я предложил пойти и закрепить успех in vivo. Гроссман возразил:
— Это рискованно. Из расшифровки сигналов становится ясно, что о выполнении той или иной команды робот докладывает на пульт управления. Там быстро сообразят, что роботы занялись самодеятельностью, и начнут выяснять, почему это произошло. Когда мы снова попытаемся управлять роботами, нас запеленгуют.
— Получается, что в нашей ночной беготне за роботами не было никакого смысла.
— Нет, смысл, конечно, был… то есть, он будет, если мы сумеем выделить и расшифровать сигналы всех «роботрониксов». Тогда мы подадим тестирующую команду всем роботам одновременно. Ее, конечно, заметят на пульте управления, но к тому времени мы уже будем знать, который из роботов не справился с тестом. Надеюсь, повторного теста нам не потребуется.
— Нельзя ли отучить роботов докладывать о выполнении команд?
Гроссман постучал по лбу.
— Думайте, прежде чем спрашивать. Как, по-вашему, мы узнаем о результатах теста?
Я согласился, что вопрос был глупым. Подвел итог:
— Значит, ближайший вечер у нас занят.
— У вас другие планы? Вечер… — Гроссман нахмурился, — пожалуй, этот вечер нам не подойдет. Здесь будет столпотворение, нам не дадут спокойно поработать. Вечером надо выспаться, а когда все отправятся смотреть на старт, мы снова займемся роботами. Кроме того, я все еще надеюсь, что смогу добраться до файла с заводскими номерами до отбоя.
Его стоило подбодрить.
— Я в вас верю!
Кажется, прозвучало это не слишком искренне. Во всяком случае, он не ответил мне тем же.
— Если так, то вас не затруднит оставить меня одного? Простите за грубость, но в вашем присутствии я не могу сосредоточиться.
Не потому ли мне самому порой так трудно на чем-то сосредоточиться? Ведь я всегда с собой. И наоборот: хорошие идеи приходят во сне, когда меня с собой нет.
Как бы мы друг друга не подбадривали, было очевидно, что операция по захвату пятого робота займет больше времени, чем мы рассчитывали. И чем дольше она тянется, тем выше риск, что нас опередят — я имею в виду не столько робота, сколько Гретту и ее компанию. И если они это сделают, то виноват в этом буду я, а не Гроссман. Дело Гроссмана — найти робота, мое — сделать так, чтобы никто другой его не нашел. Но что я могу для этого предпринять?
Например, в очередной раз снять запись с видеокамер. Снял, прогнал через распознаватель образов, выставив пятидесятипроцентный уровень достоверности. Ну, так они примерно и выглядели — те шатенки, которых отсеял распознаватель, — наполовину Гретты, наполовину черт знает кто. Если она здесь, то каков шанс столкнуться с нею нос к носу? Честно говоря, никакого, поскольку ДАГАРу вполне по силам следить за нами и день и ночь. Не пытаются ли они достать робота нашими руками? Возможно, что так, но с одной поправкой: они не против, если перед захватом робот успеет совершить убийство.
Бродя по станции, я наткнулся на толпу, только что вывалившую из конференц-зала, — это закончилась предстартовая встреча с экипажем «Гигантропоса». Судя по тому, что я услышал, никаких изменений в программе старта не произошло. Туристы возмущались тем, что вопреки обещаниям их не подвезут к точке «погружения» ближе, чем на четверть миллиона километров. С таким же успехом мы могли бы остаться на станции, говорили они. Некоторые предлагали бойкотировать утренний перелет, а после потребовать, чтобы им вернули часть стоимости тура. Я поинтересовался у диссидентов, до которого часа нужно проспать, чтобы считать бойкот состоявшимся. Оказалось, что десятую группу поднимают в полчетвертого, а грузят — в четыре. Завтрак им подадут на корабле. Я продолжил опрос в том же ключе и выяснил, что подъем и погрузка на прогулочные корабли у разных групп назначены на разное время. Последняя группа войдет в корабль в половине шестого. В 6:00, во главе с «Гигантропосом», корабли двинутся в путь. «Строем пеленга», — уточнил какой-то знаток — наверное, из бывших космоплавателей.
Я вернулся к Гроссману, чтобы скорректировать план на утро. Спрашивать, далеко ли он продвинулся, я не стал — все и так было написано на его лице. Оставалось лишь посочувствовать и обнадежить, — мол, еще ничего не потеряно. Мы решили, что до 5:30 нет смысла покидать каюты. К тому времени жилая зона опустеет. Персонал будет нести вахту на своих рабочих местах, свободные от вахты сотрудники, — а таковых, видимо, наберется немного, — присоединятся либо к туристам, либо к коллегам. Те туристы, что будут вынуждены наблюдать за стартом со смотровой площадки, в шесть с чем-нибудь отправятся досыпать, поэтому вряд ли они нам помешают. Пожелав Гроссману не засиживаться за компьютером, я отправился составлять отчет.


36

В три ровно старший группы скомандовал подъем. Я ограничился тем, что поднял голову. Перейдет на личности или нет? Тишина. Я опустил голову и задремал.
Личное обращение поступило в 3:25 в форме грубого окрика. Я его послал, но тихо, потому что по легенде я еще не проспался, а в таком состоянии люди не кричат, — напротив, они говорят еле слышно, компенсируя потерю голоса выразительными словами, на которые я не поскупился. Мне сказали, что ждать нас не будут. «Нас» означало, что Гроссман — а, может, и кто-то еще — прибег к тем же доводам. Убедившись, что возразить ему нечего, я снова задремал.
В 5:15 подъем скомандовал мой комлог. Если бы он взял на себя труд дотащить меня до душа, ему бы не было цены. Вставая, я дал себе слово не расходовать горячую воду — даже, когда буду чистить зубы.
На комлог пришло какое-то сообщение. Я бросил вправлять челюсть и открыл почту. Прочитал. Челюсть застряла намертво.


Необходимо срочно встретиться. Я все объясню, и вы поймете. Меня заставили так с вами поступить. Звонить не могу — меня прослушивают. Будьте в 6:00 в конференц-зале, без Гроссмана. Помогите мне. Гретта.

Я сверил обратный адрес с карточкой репортера «Вестника миров». Гретта вручила мне эту карточку, когда наши отношения находились на подъеме. Адрес совпал.
Бесполезно умолять меня прийти точно в срок — все равно я приду раньше времени. Я быстро оделся — гораздо быстрее, чем нашел ответ на вопрос, стоит ли звонить Гроссману. Проблема сводилась к более сложной: не ловушка ли это? Бластер я сдал в камеру хранения на Терминале 1183 — перед посадкой на челнок до «Трамплина» я понял, что провезти оружие мне не удастся. Значит, если что, я смогу рассчитывать только на руки — и голову, если Гретта снова вздумает заехать мне коленом в челюсть. Кстати, как она? Я постучал зубами. Вроде, оклемалась.
Насчет Гроссмана я рассудил так: если мне приготовили западню, то Гроссман мне не поможет, если же нет, — то надо прислушаться к ее совету. Не знаю, правильно ли я воспользовался законом исключения третьего, но вывод напрашивался один — не звонить. Для подстраховки я отправил ему письмо Гретты с пометкой для сервера: «вручить через час». Если все будет нормально, я успею отменить пересылку.
Конференц-зал находился на двадцатом уровне жилой зоны. На всем пути мне повстречалось не более пяти человек. Они были в местной униформе, внимания на меня не обратили, спеша куда-то