которое давали древние лампы, изначально предназначенные прежде всего для использования на воздухе.
В комнате были еще две другие двери, сейчас приоткрытые. Одна выходила в крохотную спальню, другая – в ванную. Вдоль стены стояли деревянные стулья, явно самодельные, и рядом с ними – большой стол, на одном из концов которого лежала куча бумаг.
Они вчетвером невольно выбрали стулья, ближайшие к очагу; хотя солнце зашло всего несколько минут назад, казалось, что в открытую дверь уже проникал холод.
– Вот мое жилище, – пояснил Амид, когда они уселись, – но у меня есть и другой кабинет, в одной из общественных спален. Вы вдвоем можете переночевать в нем, если хотите, так как у нас не отведено специального места для гостей. Но сидите, сидите! Вы прибыли как раз к ужину. Поедите со мной?
– Мы были бы рады, – ответила Аманда. Артур торопливо поднялся.
– Я займусь этим.
– Он хороший помощник, – сказал Амид, когда дверь за Артуром закрылась. – Если бы он не помогал мне здесь с моими обязанностями, я, наверное, не справился бы.
– И все-таки, почему ты занял этот пост? – спросил Хэл. – Я могу понять, что по причинам, о которых ты только что говорил, ты остался здесь. Но зачем брать на себя обязанности Мастера?
– Меня, можно сказать, призвали на это место, – ответил Амид. – Те, кто знал Кэнина, хотели этого просто потому, что я его брат. Они, похоже, думали, что между нами существует нечто общее. И, по правде говоря, я многое знал об образе мыслей Кэнина. Хотя мы не виделись вот уже пятнадцать лет. Я позволил себе надеяться, что мои решения совпали бы с его собственными. Он добился чтобы эта организация нормально действовала. Поймите, основал ее не он. Или Аманда уже рассказала тебе все о Гильдии Придела?
– Я ничего ему не рассказывала, – ответила за Хэла Аманда.
– Понимаю. – Амид взглянул на Хэла. – Почему ты появился здесь, Хэл?
– Потому что Аманда сказала, что я должен это сделать. Она была права, – ответил Хэл.
– Ты просто хотел взглянуть на это место?
– Первоначально это скорее было предлогом, чем желанием, – ответил ему Хэл. – Но теперь, если ты позволишь, я хотел бы остаться здесь на некоторое время.
– Согласен, – кивнул Амид. – Тогда ты, возможно, хочешь походить в круге?
– Если это допускается, – ответил Хэл. Амид усмехнулся. Не улыбнулся – усмехнулся.
– Кому-либо другому пришлось бы сначала пройти период наблюдения – что-то вроде ученичества. А затем состоялось бы голосование всех членов Гильдии – принимать его или нет.
Он сделался серьезным.
– По правде говоря, кроме Артура и меня, никто не знал, что ты можешь появиться здесь. Вероятно, лучше всего, пока возможно, хранить втайне твое подлинное имя. Но долго это делать не удастся. Я думаю, что остальные члены Гильдии позволят тебе вступить в нее просто по моей рекомендации, если она понадобится.
– Нет, – покачал головой Хэл.
– Да, – сказала Аманда. – Амид, Хэл не знает нынешней обстановки на Культисе. Хэл, тебе следует принести извинение членам Гильдии за то, что им не сообщили, кто же ты на самом деле.
Амид кивнул, глядя на Хэла.
– Она права. Кроме того, если ты вступишь в Гильдию единственно по рекомендации Мастера, это не будет чем-то неслыханным. Были и раньше люди достойные, которым позволили вступить в круг инкогнито. Но…
Он повернулся к Аманде.
– Так или иначе, пройдет всего несколько недель, и они начнут догадываться, кто он. Тайны не легко скрыть в таком маленьком месте, как здесь.
– Через какие-то несколько недель положение может полностью измениться, – сказала Аманда. – А пока сделаем, что возможно, чтобы защитить всех, кто в это вовлечен. Скажет ли Артур кому-нибудь о том, кто такой Хэл?
– Нет, нет. Только не Артур, – отозвался Амид. – Он не станет ни с того ни с сего это делать. Кроме того, он человек весьма неглупый; а даже у человека недалекого хватит ума догадаться о том, как опасно для Хэла – и для всех нас, если уж на то пошло – если станет известно, что он здесь, на Культисе.
– В любом случае, – сказал Хэл, – я пробуду здесь не слишком долго. Но ты, Аманда, была права. Мне есть что найти в этом круге. Так кто же основал Гильдию?
– Это был экзот с Мары, по имени Джатед, – ответил Амид. – Вначале он изучал философию истории. Он опередил свое время, предположив, что мы, экзоты, возможно, сбились с нашего изначального пути. Двадцать лет после того, как закончил обучение в нескольких наших университетах, он исследовал наши истоки – Гильдию Придела Уолтера Бланта в двадцать первом веке. Много ли ты знаешь о ней?
– Получилось так, что порядочно, – ответил Хэл.
– Хорошо, тогда мне не придется приводить для тебя слишком много подробностей, – продолжал Амид. – Ты знаешь, что приделом называли пристройку в храме, сооруженную на вклад, пожертвованный на поминание кого-то; и этот Уолтер Блант выбрал такое название для своей организации потому, что это слово связывает прошлое, настоящее и будущее?
– Да, – ответил Хэл.
– Так вот, Джатеда привлекло как раз восприятие Блантом такой связи. Как я и сказал, он потратил жизнь, изучая первую Гильдию Придела. Ты можешь понять, как идея о связи прошлого, настоящего и будущего, отныне и навеки, могла привести к представлению о том, что преходящее и вечное едины. Джатед даже на некоторое время отправился на Землю. Когда он возвратился, то стал кем-то вроде отшельника и обосновался в предместье расположенного неподалеку городка под названием Ичан…
Хэл взглянул на Аманду.
– Это около сорока километров от Порфира, – пояснила Аманда. – Мы могли бы пройти сюда через него, а не через Порфир, но Ичан не гарнизонный город. Я хочу сказать, что там нет гарнизона оккупантов. Там размещено какое-то количество солдат порфирского гарнизона, но и только. Я хотела, чтобы ты увидел, каково экзотам живется в гарнизонном городе оккупантов.
– Эта история с Джатедом произошла за несколько лет до Оккупации, – продолжил Амид. – Как я и говорил, он стал чем-то вроде отшельника. Ты, вероятно, уже знаешь, что в такой местности, как та, что находится ниже нас, вполне можно прожить, не занимаясь хозяйством. Там достаточно насекомых, животных, птиц и растений, и поиски еды не займут много времени. Именно так Джатед и жил. Он намеренно стремился к одиночеству, чтобы «обдумать», как он говорил, то, в каком направлении должна была развиваться первая Гильдия Придела.
Вошел Артур в сопровождении двух мужчин и женщины; все они несли нагруженные подносы. Их, по указанию Артура, поставили на дальний конец стола.
– Теперь, разумеется, с появлением Иных, и особенно с началом Оккупации, – сказал Амид, – каждый на наших двух планетах снова начал думать о том направлении, которое мы, экзоты, выбрали, развивая наши взгляды. Но Джатед значительно опередил всех. Он переселялся все дальше и дальше в лес, избегая даже случайных контактов с людьми; и в конце концов – мы не знаем, когда именно – он нашел дорогу на этот вот уступ. К тому времени он приобрел несколько… скажем так, учеников. Да, Артур?
– Все готово. И пока горячее.
– Мы заканчиваем. Подожди… – Потому что Артур собрался вслед за своими помощниками выйти из комнаты. – Ты будешь есть с нами. Это приказ. Я хочу, чтобы ты принял участие во всех наших решениях, касающихся Хэла. Кстати, просто чтобы мы не беспокоились, скажи нам, упомянул ли ты кому-нибудь о Хэле?
– Конечно же нет, Мастер!
– Это его способ упрекнуть меня, – объяснил Амид Хэлу и Аманде, – назвав меня Мастером. Сейчас – просто за то, что я даже спросил. Мы приступим к еде очень скоро, Артур. А тем временем садись с нами, и если я забуду рассказать Хэлу какую-то часть истории Джатеда, дополни меня, хорошо?
– Если вы так хотите, – ответил Артур. – Спасибо.
– Благодарность не нужна, – пожала плечами Аманда. – Вам следует принять такое приглашение как должное.
– Извините, – Артур уселся рядом с ними.
– И никакие извинения также не нужны, – сказала Аманда. – Продолжай, Амид.
– Где я остановился? О да, Джатед начал прогулки по кругу в лесу. И продолжил это здесь, указав правила, которые должны при этом соблюдаться, в частности, правило, касающееся того, как люди должны петь. Им не следовало петь в унисон или пытаться идти в ногу – если такое не случалось непреднамеренно. Идея заключалась в том, что они должны были обучаться каждый сам по себе – даже если они находились в группе. Прежде всего они должны были произносить только слова Закона – на этом Джатед особенно настаивал. Тебе все время следует об этом помнить, Хэл. То, что ты слышал – это не мантра. Не молитва, не гимн, не какое-либо заклинание. Джатед ненавидел слово «мантра» и не позволял никому употреблять его; а он всегда яростно настаивал на своем.
– Он имел обыкновение погонять людей посохом, – вставил Артур, – хотя чаще он это делал, когда они жили в лесу, – или вы рассказали им о самом начале существования Гильдии Придела – в лесах, что под нами, Амид?
– Нет. Я упомянул об этом, а потом сразу перешел к жизни на уступе, – сказал Амид. – Теперь вы видите, почему я хотел, чтобы вы оказались здесь? Впервые Джатед воплотил свою Гильдию Придела в жизнь, как Артур и говорил, внизу, в лесах, неподалеку от этих утесов. К тому времени он уже имел ряд учеников и организовал с ними хождение по круговой тропинке, которую он сам протоптал. Конечно же, каждый день приходили новые люди, желающие присоединиться. Но как я и сказал, с ним было нелегко ужиться. Одна ошибка – и Джатед практически прогонял возможного нового члена. Джатед расхаживал с посохом, о котором упомянул Артур; и любой, кто проявил то, что он считал «непониманием» – но в особенности, если он ошибочно называл возглашение Закона «мантрой» – изгонялся, причем Джатед преследовал его и погонял посохом, чтобы тот бежал достаточно быстро.
– Он назвал это Законом? – уточнил Хэл.
– Да. – Амид какое-то время пристально смотрел на Хэла. – Он назвал это Законом и подразумевал, что это должно быть Законом – настолько же признаваемым, как закон Всемирного тяготения. Джатед так же заявлял, что все, что необходимо каждому из них – это самостоятельно изучать Закон.
– «Преходящее и вечное – едины», – произнес Хэл.
– Да, – подтвердил Амид. – Хэл, я и сам не вполне понимаю эту фразу; но подобно многим, кто познакомился с Законом, я ощущаю, что в ней есть сила; и я думаю, что Джатед был прав также и в том, что научить Закону нельзя. Что бы ни содержалось в этой фразе, ее смысл надо постичь личным усилием. Ты знаешь, он сказал странную вещь, через два поколения каждый – и он подразумевал каждого человека во всей Вселенной, а не только здесь на Культисе – будет знать Закон, и многие уже начнут применять его.
Он пожал плечами.
– Одно поколение из этих двух уже ушло, а даже среди нас, экзотов, немногие когда-либо слышали и о Законе и о Джатеде; и едва ли похоже на то, что положение изменится за следующие двадцать лет или около того. Но именно так он и сказал.
– А теперь пришло время перемен, – задумчиво протянул Хэл.
– Верно. Но для того, чтобы люди приняли – не говоря уже о том, чтобы применяли – что-нибудь вроде Закона – в нынешних условиях, когда человечество вовлечено в гражданскую войну с самим собой… Иные, конечно же, в любом случае не собираются принять Закон; и не приняли бы, даже если бы он появился из какого-то другого источника, а не от экзотов. Ты же понимаешь, что Иные буквально стремятся уничтожить нас – всех экзотов на этих двух планетах. Их единственное останавливает, что подобную резню не удалось бы сохранить в тайне от других Молодых Миров и она могла бы настроить их против Иных.
– Я знаю, – сказал Хэл. – Блейз Аренс однажды поделился со мной своими целями.
– Нас, Гильдию Придела, скорее проглядели, чем намеренно позволили уцелеть. Но вернемся к Джатеду и к истории нынешнего воплощения Гильдии.
– Амид, – сказал Артур, – могу я снова упомянуть об ужине? Еда остывает. Мы могли бы поговорить за столом.
– Конечно. Конечно, ты прав! – согласился Амид. – Я с каждым днем все более погружаюсь в себя. Пойдемте.
Все последовали его приглашению.

Глава 15

Они приступили к еде. На столе стояли большие чашки со всевозможными блюдами из овощей, обработанных и сырых, а перед каждым местом были аккуратно положены палочки для еды.
– Во всяком случае, – сказал Амид через несколько минут, – как напоминает мне Артур, Джатед перенес свой круг сюда к уступу; наверное, всего за три года до Оккупации, и вскоре после этого умер. Кэнин был одним из его учеников…
– Ведущим учеником Мастера, – дополнил Артур.
– Ну, ну, возможно, – сказал Амид. – Джатед не делил на разряды своих последователей. Во всяком случае, Кэнин, предвидя что-то вроде Оккупации, переместил все, связанное с Гильдией, а не только круг, сюда и начал строительство – с тем чтобы постоянно обосноваться здесь. А в прошлом году он умер… Я вернулся, как оказалось, слишком поздно, и меня попросили занять место Мастера.
– Единственный возможный выбор… – начал Артур, но Амид прервал его.
– Но вот что ты, Хэл, должен знать, если собираешься остаться здесь на некоторое время: у нас здесь демократия, каждый имеет право голоса и все решает большинство. Практически у Мастера есть право наложить вето на любое решение, утвержденное голосованием, но…
– Практически, – решительно вмешался Артура, – никто и не подумал бы усомниться в вето Мастера или приказании Мастера.
– Хорошо, хорошо. Итак, Хэл, ты окажешься одним из членов Гильдии. Это означает, что ты, конечно, будешь иметь право голоса, но я предложил бы тебе не пользоваться им, пока лучше не поймешь нашу жизнь. Ты будешь жить в одной из общих спален для одиноких. У нас есть комнаты и для пар, но сейчас все они заняты и у нас не было времени, чтобы построить дополнительные; именно поэтому я и предложил, чтобы вы сегодня переночевали в моем кабинете.
– Спасибо, – кивнула Аманда. – Мы ценим это.
– Да, спасибо, – присоединился и Хэл.
– Я сплю здесь. – Амид сделал жест своими палочками для еды. – Теперь касательно самого круга. Каждый член Гильдии Придела – а она включает всех, кто живет на этом уступе, имеет возможность по очереди участвовать в круговом шествии. Он – или она – может при желании пропустить свою очередь. И мне, и Артуру приходится по большей части так и поступать, поскольку у нас много организационной работы. Что касается остальных, то каждый дожидается своей очереди, а затем присоединяется к небольшой группе ожидающих неподалеку от круга. Ты видел их, когда появился здесь?
Хэл постарался припомнить. Действительно, неподалеку от круга стояла горстка мужчин и женщин, но он подумал, что они просто ненадолго остановились, чтобы посмотреть.
– Правило, установленное Джатедом, – продолжал Амид, – состоит в том, что, как только вы вступаете в круг, то можете идти сколько желаете. Шествие продолжается круглые сутки, изо дня в день; так что если бы это было физически возможно, человек мог бы непрерывно участвовать в нем. Но он рано или поздно обессилеет, но на самом деле идущий обычно покидает круг в какой-то момент задолго до того и позволяет кому-то другому заменить его. Как будто человек сделал хорошую работу и удовлетворен результатом.
– А они способны рассказать тебе позже, что же заставило их остановиться? Что именно они совершили? – спросил Хэл.
Амид взглянул на него.
– Это – интересный вопрос. Нет. Не могут. Но они ответят, что ощущают… завершенность. Я сам после ходьбы ощущал именно это.
– Понимаю, – задумчиво произнес Хэл.
– Я могу рекомендовать, чтобы тебя немедленно приняли в Гильдию, – сказал Амид, – но тебе все-таки придется стоять у круга и ждать, когда настанет твоя очередь. Если только кто-нибудь впереди не уступит тебе свою; и это, конечно, предполагает, что остальные не возражают, что ты окажешься в круге раньше их.
– Я думаю, никто не возразил бы против того, что Хэл получит преимущество, – сказал Артур. – Даже будучи незнакомыми с ним, они не возразили бы против того, что собрат по Гильдии обменяется местом с кем-то, стоящим сзади.
– Ну, теоретически они имеют полное право возразить; и я хочу, чтобы Хэл это понял.
– Я понимаю, – кивнул Хэл.
– Тогда с этим все, – Амид обратился к Аманде. – Аманда, ты едва ли произнесла хоть слово. Ты также останешься? Если так, то возникнет вопрос с жильем. Я бы с удовольствием предоставил вам на любой срок свой кабинет, но иногда нам приходится работать то там, когда много людей осуществляют какой-нибудь серьезный проект, то здесь; и в любом случае…
– В любом случае, – прервала его Аманда, – я пробуду здесь лишь несколько дней, чтобы посмотреть, как сложатся дела у Хэла. А потом вернусь к собственной работе внизу.
– Как тебе будет угодно. Хотя, – пожал плечами Амид, – я достаточно старомоден, чтобы мне не нравилась мысль о том, что ты обучаешь экзотов физически бороться за свои права.
– Только если они просят о этом, – ответила Аманда. – Ты уже должен был к этому времени понять, что учу я их, главным образом, как выжить – если на тебя охотятся – и остаться в живых под носом у оккупантов.
– Значит, ты пробудешь здесь недолго, а вечером и ночью мой кабинет нам все равно не понадобится в течение нескольких недель. Если же ты снова решишь посетить нас, мы всегда сможем что-нибудь придумать. Но неужели тебе нечего добавить к сказанному нами? О Джатеде и истории нашей Гильдии Придела?
– Мне интересно, но это область занятий Хэла, – ответила Аманда. – Я просто послушаю, если ты не возражаешь.
– Возражать? Конечно же, нет. Здесь не то место, где люди возражают против чего-либо. Кроме того, то, что мы обсуждаем, вовсе не тайна.
Амид обратился к Хэлу.
– Раз уж возник вопрос об области твоих занятий, я должен признаться тебе, Хэл, у нас есть и небескорыстная причина для того, чтобы ты пожил у нас; в особенности потому, что Аманда не может остаться. Оккупационные войска мгновенно уничтожили бы нас, если бы подозревали, что мы находимся здесь. Мы, насколько возможно, избегаем того, чтобы они нас обнаружили; а поэтому общаемся лишь с тремя людьми из Порфира, которые время от времени добираются сюда под предлогом сбора диких плодов и ягод. Но всегда есть опасность, что по какой-то причине местный гарнизон захочет обследовать эту местность. И нам было бы кстати иметь среди нас кого-то с военной подготовкой – даже если возможность того, что оккупанты узнают о нас, очень мала. Пока ты находишься здесь, мы будем спокойно спать.
– Боюсь, – сказал Хэл более холодным тоном, чем он намеревался, – вы заблуждаетесь. Возможно, Аманда могла бы оказать вам некоторую реальную помощь, но я не дорсаец.
Говоря это, он избегал смотреть в глаза Аманде, но знал, что та пристально смотрит на него.
– Да, ты не дорсаец, все мы знаем это, – поспешил высказаться Амид, – но насколько мне известно, один из твоих наставников был дорсаец, и ты гораздо больше походишь на них, чем кто-либо из тех, кто сейчас находится здесь на уступе, – конечно же, кроме Аманды. Но если солдаты обнаружат нас и дело дойдет до настоящей стычки…
– А, это… – Хэл пожал плечами. – Разумеется, все, что сможет сделать один человек. Я же ваш гость. Ну конечно же.
Он слегка улыбнулся печальной улыбкой.
– Хорошо, что вы не попросили меня об этом пару лет назад, – сказал он. – В то время я ответил бы вам, что стал несколько похож на вас самих – в том, что по философским взглядам я отошел от применения насилия. Но теперь я берусь помочь вам, чем смогу.
– Да, – мягко сказал Амид, – конечно, ты имеешь право жить согласно своим убеждениям – как и мы сами. Если это вынуждает тебя…
– Нет! – Хэл удивился резкости своего тона. Более мягко он добавил:
– Все в порядке. Я в вашем распоряжении – и словом, и делом.
– Мы это ценим, – ответил Амид. Аманда по-прежнему молчала, и Хэлу показалось, она не одобряет его слова.
– Расскажите мне побольше о Джатеде, – попросил он, чтобы сменить тему разговора.
– Дай Амиду поесть, Хэл, – наконец нарушила свое молчание Аманда, – а потом можешь задавать все вопросы, какие хочешь.
– Нет, нет. Все в порядке. Я ем очень немного, – сказал Амид. – А что именно ты хочешь знать о Джатеде?
– Если вы не возражаете, Мастер, – включился в разговор Артур, – я сидел здесь, и только ел и слушал, так что почти покончил с едой. А что, если отвечу я, в то время как вы поедите? Если зайдет речь о чем-нибудь важном, вы всегда можете прервать меня. Но вам следует поесть.
– Я буду есть, я буду есть! – кивнул Амид. – Почему меня все время стараются накормить до отвала!
– Извините, Мастер. Мы, конечно, склонны переусердствовать…
– Ничего. Я буду есть. А вы разговаривайте. Но если мне захочется что-то сказать, я не позволю жареным корешкам помешать мне это сделать. Хорошо, извините. Ты прав. Говорите. А я буду есть.
Он начал накладывать себе на тарелку еду из разных чашек.
– Если Джатед не верил в обучение, то что он делал? – спросил Хэл. – Он сам ходил в круге?
– Не на памяти никого из тех, кто стал его учеником, – ответил Артур. – Очевидно, он занимался этим долго, все те годы, когда жил один в джунглях, подобно отшельнику; потому что, как я уже и говорил, – вокруг хижины, которую он построил для себя к тому времени, когда начал принимать учеников, образовалась круговая колея, которую можно было бы даже назвать канавой. Она была уже настолько глубокой, что вскоре кое-кто из них начал потихоньку ее засыпать – когда Джатеда не было поблизости. Однажды он застиг их за этим, но возражать не стал. Так что они заровняли ее.
– Но сам он прекратил ходить к тому времени, когда жил уже не в одиночестве? – спросил Хэл.
– Он заявил, что больше не нуждается в этом. Что он теперь все время помнит о Законе, который проложил в нем самом колею, как в земле. Это было в одном из тех случаев, когда он ответил на чей-то вопрос – вместо того, чтобы просто крикнуть: «Глупец!» и прогнать спросившего своим посохом.
– Но что он делал, если он не учил, и не ходил по кругу?
– В конце его жизни, – ответил Артур, – после того как у него появились ученики, он имел обыкновение подолгу говорить перед ними. Я не хочу создать впечатление, что он все время был невыносим. На самом же деле он по большей части был приятным, даже остроумным, и всегда готовым к дискуссии. Единственная проблема состояла в том, что, если ты сделал ошибку, тебя прогоняли навсегда.
– А тот, которого он выгнал, не мог позже вернуться? – поинтересовалась Аманда. Артур покачал головой.
– Никакого предупредительного выстрела, никакого повторного шанса. Было очевидно, если вы задали не тот вопрос, то показали, что вам здесь не место, и вам следует уйти. Некоторые пытались создавать собственные группы, но ни у одного из них ничего не получилось.
– Джатед мог быть, да и был, – внезапно прервал Амид, – не только источником знаний, он и просто вызывал восхищение. Чтобы он разговорился, не требовалось вопроса. Птица, падающий лист – что угодно или вообще ничего, и он начинал одну из своих непринужденных лекций. Теоретически, как только сказал Артур, за неправильный вопрос он мог вас прогнать, но его ученики заметили, что когда он говорил таким образом, было гораздо безопаснее задавать вопросы. Тогда, он, похоже, более охотно давал объяснения, чем в остальное время. Некоторые из этих «лекций» записывались учениками. Джатед, похоже, не возражал против этого. Артур, где пульт управления? По-моему, он лежал на столе, прямо здесь, если я случайно не сбросил его…
Он пошарил на одном из концов стола.
– Я найду его, Амид, – сказал Артур. – Кажется, я видел его рядом со стулом, на котором вы обычно сидите.
Он вернулся туда, где они раньше сидели вокруг очага, и поднял со стула стеклянное пресс-папье в виде зеленой сосновой шишки: под ним оказался пульт управления, который он и подал Амиду.
– Спасибо, – поблагодарил его тот. – Моя память не хуже, чем всегда, если не считать вот таких мелочей.
– Вы слишком много работаете, Мастер.
– Я делаю то, что должно быть сделано. А, вот оно!
Он нажимал на клавиши. Внезапно в комнате зазвучал до удивления раскатистый и приятный глубокий бас.
– …другая вселенная. Моя вселенная – не ваша вселенная. Например, я в моей вселенной сейчас встану – следите за мной – пересеку комнату, пройду по стене и, оказавшись головой вниз, буду говорить с вами в точности, как сейчас. Дело в том, что в моей вселенной и я и кто угодно другой может это сделать.
Наступила долгая тишина, которую в конце концов нарушил несколько робкий голос молодого мужчины.
– Джатед?
– Да, Имхер?
– Простите меня… но мне кажется… то есть вы все еще сидите на вашем стуле. Вы говорили о том, что будете двигаться, но вы не двигались.
– Конечно, нет – в твоей вселенной. Но в моей вселенной я делал именно то, что и сказал. А ты этого не видел потому, что ты находишься не в моей вселенной, ты находишься в своей собственной. Сделай усилие и шагни в мою вселенную, и ты увидишь меня, стоящего вверх ногами на потолке и говорящего с вами.
Снова наступило молчание.
– Вы не можете это сделать? – произнес голос Джатеда. – Конечно же, нет. Вы не верите в себя в достаточной степени, чтобы поверить, что вы можете войти во вселенную кого-то другого. Но даже сегодня, Имхер, в обитаемых мирах найдутся люди, у кого достаточно веры в себя, чтобы шагнуть во вселенную кого-то другого. Вера и… да, мужество, которого также недостает всем вам здесь. Прав ли я, когда говорю, что ни один из вас не видит, что в этот момент я стою на потолке вверх ногами?
И снова молчание.
– Хорошо, говорите же, говорите?
Ответил хор голосов, походивший на смущенное бормотание: «Нет».
– Но я вижу! Как раз сейчас вижу. Это произошло только что. Джатед, я вижу вас там.
– Действительно, видишь, Имхер? Прекрасно, тогда в качестве награды за твою веру и мужество можешь подняться сюда и присоединиться ко мне. Поднимайся.
– Подниматься?
– Разве я не это сказал?
– Это, Джатед.
На секунду наступила абсолютная тишины.
– Я… Я это сделал.
– ЛЖЕЦ! Прочь! Прочь! Прочь с моих глаз! Вон отсюда и никогда не попадайся на глаза никому из нас! Уходи! Уходи!
Послышался глухой удар, какое-то царапанье и шарканье удаляющихся ног. Хлопнула дверь.
На этот раз тишина оказалась более долгой. Затем снова раздался голос Джатеда. Чувствовалось, что тот слегка запыхался.
– Невыносимо! Возмутительно! Ну, а где был я? О да, на потолке. Я как раз собираюсь вернуться туда… попробуйте наблюдать за мной в это время и увидите меня. Вот я снова здесь, головой вниз; хотя, конечно, это не я головой вниз, это все вы остальные ногами вверх. Ну, так что у нас здесь? Кто-нибудь, у кого есть мужество и вера. Ладно, не сиди там, дрожа, на краешке стула! Если ты думаешь, что можешь это сделать, Рехо, поднимайся и присоединись ко мне.
– А я должна? – с сомнением произнес другой голос, на этот раз женский.
– Конечно ее, я думаю, что ты можешь, дурочка! Стал бы я приглашать тебя сюда, если бы не видел, что ты находишься в моей вселенной? Поднимайся немедленно!
– Хорошо…
Снова тишина.
– Я здесь! – произнес полный удивления голос.
– А где ты ожидала оказаться? А теперь, на пользу всем, кто внизу под нами и кому все еще недостает веры и мужества, докажи им, что ты действительно рядом со мной; протяни, руку в твою собственную вселенную и проломи, потолочный фонарь справа от себя, вон там.
Колебание. А потом звук удара и звон от удара осколков о твердую поверхность.
– Очень хорошо. Теперь мы возвратимся вниз. Вот так.
– Я… я боюсь высоты. Я не успела и подумать, как оказалась вверх ногами и без всякой опоры…
– НЕ В МОЕЙ ВСЕЛЕННОЙ! В моей вселенной ты не боишься высоты, Рехо! Ты слышишь меня?
– Да, Джатед.
– Хорошо. Спускайся.
Снова тишина.
– Ну как? – спросил голос Джатеда. – Теперь, когда мы с Рехо вернулись на наши места, ни один из бас вообще не видел ничего необычного – если не считать необъяснимого разрушения потолочного фонаря в двух метрах у вас над головами?
– Нет, Джатед, – произнес хор.
– Ну, тогда вы все можете на что-то надеяться. Пусть каждый из вас подберет кусочек разбитого фонаря и заберет с собой, чтобы он помог вам учиться. Размышляйте, думайте, делайте это как следует, и тогда бы также, возможно, когда-нибудь познаете вашу собственную вселенную, отличную от вселенных, принадлежащих другим.
– Джатед? – На этот раз это был другой женский голос.
– Да, Качен?
– Мы не – я хочу сказать, что это я не видела, как вы поднялись по стене к потолку в вашей вселенной. Но когда Рехо разбила фонарь в ее вселенной, все мы видели, что он разбился. Почему мы могли видеть что-то, произошедшее в ее вселенной, но не в вашей?
– Думайте! Сами ответьте на ваш собственный вопрос. Почему? Думайте! Разве ты не можешь сама найти ответ?
– Нет. Джатед.
– Ты не видела, как Рехо разбила фонарь в ее вселенной – вот и ответ!
– Но…
– Но что?
– Но фонарь разбит. Мы все можем видеть осколки на полу. Все мы видели, как он разбился.
– Где?
– Где?
– Не повторяй, как попугай, мои слова. Я сказал: «где?» А теперь ты мне скажешь – где ты видишь дыру в фонаре?
Наступила долгая тишина.
– Каждый из вас видел, как это произошло в вашей собственной вселенной, Вы тупицы! – отрезал Джатед. – У вас нет веры и мужества поверить, что я могу – в ваших вселенных – подниматься по стене и стоять ногами на потолке. Это невозможно. Но вы могли поверить, что фонарь можно разбить. Потому что фонари бьются. Это – возможно! – Он с сарказмом растянул последнее слово. – Когда я, Ажатед, сказал вам, что фонарь будет разбит – так, чтобы вы все получили доказательство, что Рехо находилась рядом со мной на потолке, вот ТОГДА вы поверили! Тупицы! Рехо разбила фонарь в ее собственной вселенной – и только. Вы – каждый из вас – разбил его сам в своей собственной вселенной, чтобы превратить обещанное мной в действительность – потому что на секунду вы поверили, что это возможно. – Он умолк. Никто больше не сказал ни слова. – Ладно. Тогда поймите, что у каждого из вас есть вселенная, с которой вы можете делать что хочется. Те из вас, кто уже держит в руке осколок фонаря, взгляните на него. Остальные пусть тоже подберут по осколку и смотрят на него, думайте. Вы сделали это, не встав со стула, даже не пройдя по стене и не оказавшись ногами на потолке! Теперь вы понимаете? Вы осознаете, что ваша вселенная – это место, где вы можете делать что вам угодно: если у вас есть то, что для этого необходимо: вера, мужество и знание? В нашем случае – знание того, что фонарь с легкостью разобьется. Если я сказал, что Рехо пробьет дыру в потолке, вы, возможно, не поверили бы так быстро и не заставили это произойти в вашей собственной, вселенной.
– Ты не выключишь это? – попросил Хэл.
– Ладно, делайте, как я говорю, подбирайте…
Голос Джатеда внезапно прервался.
– Любопытно, – сказал Амид. – Почему ты хотел остановить запись, причем остановить именно в этом месте, Хэл?
– Потому что он сказал кое-что очень интересное. – Хэл улыбнулся старику. – Я хотел бы некоторое время подумать об этом.
– И что же он сказал такого уж интересного, если мне будет позволено спросить? – поинтересовался Амид.
– То, что он сказал о том, что каждый находится в своей собственной вселенной, – сказал Хэл. – А почему именно это мне интересно, не спрашивай меня сейчас, если не возражаешь. Единственный ответ, который я мог бы тебе дать, был бы слишком длинным и сложным, и я даже не уверен, что он удовлетворил бы тебя.
– Как хочешь, – пожал плечами Амид. – Эта лента и другие ленты Джатеда находится здесь, и ты можешь слушать их в любое время.
– Спасибо, – кивнул Хэл. – Теперь, поскольку ужин закончен – и спасибо за него, – возможно, нам с Амандой лучше отправиться в этот твой кабинет. Еще раз благодарю тебя за разрешение им воспользоваться. Сегодняшний день был долгим, и мы все время шли в гору.
– Могу себе представить, – вздохнул Амид. – Тогда – спокойной ночи. Очень, очень хорошо, что я увиделся с вами. Особенно с тобой, Хэл, так как я не был уверен – до того, как Аманда сказала мне, что приведет тебя к нам, – что когда-либо увижу тебя снова после того, как я покинул Энциклопедию.
– Невозможных встреч не бывает, – сказал Хэл.
– Верно. Еще раз – спокойной ночи. Артур покажет вам, где находится мой кабинет, и удостоверится, что вы нормально устроились. Хорошо, Артур?
– Конечно, – ответил тот.

Глава 16

В кабинете Амида – его, как несколько извиняющееся объяснил Артур, следует называть кабинетом Мастера, когда они говорят со всеми, кроме Амида – можно было бы только работать вдвоем, и все. Места на полу, однако, там хватало для того, чтобы разостлать старомодный широкий матрац, который в остальное время лежал сложенным у стены.
– Ну, – сказала Аманда, устраиваясь поудобнее. – Хочешь рассказать мне, почему запись Джатеда тебе так подняла дух? Я чувствовала даже через стол, как от тебя исходит радость.
– Его слова о том, что у каждого своя вселенная, – ответил Хэл. – У меня хватало тому свидетельств. Я был на верном пути в своих поисках Созидательной Вселенной. Но мне уже в течение нескольких лет не встречалось новых тому подтверждений; и вдруг появляется человек, который согласен со мной.
– Как это, согласен с тобой? – удивилась Аманда. Они лежали в темноте, на спинах, бок об бок, не накрывшись ничем, так как было довольно жарко. – Он говорил о множестве вселенных. А ты всегда говорил об одной-единственной.
– Это не имеет значения, – ответил Хэл. – Одна большая вселенная, в которой достаточно места, так что каждый мог создать то, что он хочет, или по вселенной для каждого, чтобы создать то, что он хочет. Это сводится к одному и тому же…
Он внезапно остановился.
– В чем дело? – спросила Аманда.
– Я просто услышал, как сам говорю, что оба понятия означают одно и то же. Преходящее и вечное – едины. Это сходство напомнило мне о Законе Джатеда, вот и все. Так или иначе, Джатед определенно держался за угол того же самого одеяла, другой угол которого достался мне. Радует, что твои находки подтверждаются.
– Я тоже рада за тебя. – Аманда сжала его руку. – Но по правде говоря, я все еще не понимаю этого эпизода с разбитым фонарем. Был бы он «неразбитым» для кого-то, кто там не был, или вошел в комнату позже… или?..
– Я не знаю, – ответил Хэл. – Возможно, именно поэтому я прав – в том, что скорее есть одна большая вселенная неограниченного объема, чем неограниченное число личных вселенных, о которых говорил Джатед, а недостаток его теории как раз в том, что на заданный тобой сейчас вопрос ответить невозможно. Или, возможно, он был прав в том, что некоторые вещи, сделанные в Созидательной Вселенной, обретают существование в этой. Например, картина возникает в сознании художника, но появляется в том месте, что люди будут, вероятно, всегда называть реальной вселенной.
– Но ты знаешь, почему она появляется в реальной вселенной. Ты можешь следить за тем, как ее рисуют.
– Нет, – сказал Хэл, – ты наблюдаешь вот что: субстанции различных цветов накладывают на ровную вертикальную поверхность. А когда ты увидишь, как живописец вкладывает в живопись именно то, что заставляет эти цвета пробуждать в тебе такие глубокие чувства? Или взять, к примеру, музыку…
– Я вижу, к чему ты клонишь, – сказала Аманда. – Я, разумеется, рада, что он, по-твоему, подтверждает твою точку зрения, но суть в том, что на меня он такого уж глубокого впечатления не произвел. Мне показалось, что ему главным образом хотелось пустить пыль в глаза.
– Тем не менее, – сказал Хэл, – он сознательно, с определенными целями использовал Созидательную Вселенную, а я этого делать не умею. Он входил в нее. Те примеры из искусства различных эпох, которые я всегда привожу, относились только к бессознательному проявлению творческих способностей. Как будто художник может лишь погрузить руки в Созидательную Вселенную, и ему приходится работать только на ощупь. Я же хочу войти в нее полностью – шагнуть туда, как во всякое другое место. Я должен это сделать и превратить его в поле битвы, где я наконец смогу схватиться с Врагом, и создать вход – так, чтобы после меня там могли оказаться и другие, чтобы работать с ним. Но ты права в том, что чудеса – плохой способ преподать что бы то ни было вообще, не говоря уже о нашей цели. Когда я впервые обнаружил Созидательную Вселенную, то отверг этот метод убеждения в ее существовании – но я уже рассказывал тебе про это.
– Мне хотелось бы, – сказала Аманда, – чтобы ты прекратил заявлять, что рассказывал мне о каких-то» вещах, хотя в действительности этого не делал. Ты никогда и ничего не рассказал мне о том, когда же ты обнаружил Созидательную Вселенную.
– Извини, – ответил Хэл. – Я неоднократно обдумываю некоторые вещи, мысленно обсуждая их с тобой; и если только не постараюсь запомнить, когда именно я при этом касался определенной темы, то путаю мнимые и реальные разговоры с тобой.
Аманда повернула голову и поцеловала его щеку.
– К чему это? – спросил он.
– Ни к чему. Продолжай, – сказала она. – Ты расскажешь мне – на этот раз по-настоящему – когда ты впервые обнаружил Созидательную Вселенную.
– Это произошло, когда я был Доналом, – начал Хэл. – Помнишь, в Энциклопедии я показал тебе Сэйону Связующего? А это произошло за некоторое время до того. Я только что ушел с поста Военного Руководителем двух Квакерских миров после довольно неприятной сцены со Старейшиной Брайтом, который был у квакеров главой Объединенного Совета Церквей; фактически, он угрожал мне дисциплинарным судом и казнью. Мне пришлось застрелить троих из его гвардейцев, которым он приказал арестовать меня; а также напомнить ему, что в его столице находится множество моих наемников и они могут настолько высоко оценивать бескровную победу, которую я только что помог им одержать, что для него окажется неразумным пытаться предпринимать подобные действия. А Брайт обвинил меня в том, что я подкуплен экзотами, над чьими силами я только что и одержал эту победу – для него. Оказалось, что бескровной победы он не хотел. Он жаждал крови, большой крови, и в особенности – крови экзотов.
Так что ему пришлось отпустить меня, но его последние слова сводились к тому, что мне следует отправиться искать работу у экзотов. Именно это я все равно уже решил сделать и связался с ними. Это привело к беседе с Сэйоной, который нанял меня, но также предложил мне стать экзотом. Одна из вещей, которые он при этом сказал, заключалась в том, что он, во всяком случае, верит, что я похож на человека, который мог бы пройти по воздуху, если мне этого действительно захочется. Я отказался от того, чтобы сделаться экзотом, но…
Хэл слышал свой голос, который звучал иначе, чем – как ему помнилось – голос Донала. И это вызывало ощущение чего-то странного. Рассказывая Аманде о событиях, произошедших больше чем восемьдесят лет назад, он снова переживал их.

* * *

…глубоко погрузившись в воспоминания, он возвратился в свое жилище в городе Портсмуте, на Маре, где в то время находилась командная военная база двух экзотских миров.
Мягкое освещение его комнаты включилось автоматически, когда он вошел; но оно было отрегулировано так, что звезды оставались видимыми. Они сияли над открытой стеной лоджии, где располагалась его спальня.
Стоя в центре этой лоджии, Донал все еще обдумывал беседу с Сэйоной и хмурился. Он пристально посмотрел наверх, на слегка наклонную крышу лоджии, находившуюся примерно в двух метрах у него над головой. Вернулся в комнату и, пошарив на письменном столе, нашел самозапечатывающуюся капсулу для магнитной ленты. Затем, держа ее в руке, повернулся, снова взглянул на потолок и сделал довольно неуклюжий шаг вверх от пола.
Его нога нашла в воздухе опору. Он шагнул вверх и перенес вес на нее. Медленно, шаг за шагом, он поднимался сквозь пустоту к потолку. Открыв капсулу, он прижал к белой поверхности потолка ее липкий край. Немного постоял в воздухе, глядя на прилипшую капсулу.
– Смешно! – внезапно сказал он и так же внезапно начал падать. За секунду падения он сумел сгруппироваться и приземлился на руки и на ноги. Перекатившись, поднялся – и поднял глаза к потолку. Капсула все еще держалась на нем.
Внезапно он весело рассмеялся вслух.
– Нет, нет, – сказал он пустой комнате. – Я – дорсаец.

* * *

– Ты отверг это, – спросила Аманда из темноты. – Почему?
– Тогда я применял ко всему интуитивную логику, – ответил Хэл. – Я оценил вероятности и обнаружил, что этот путь никуда не ведет, по крайней мере не в том направлении, куда хотел идти я, – чтобы для человечества настало время, когда никто и никогда не сделает ничего, подобного тому, что привело к смерти моего дяди Джеймса. Но теперь ты знаешь…
Хэл повернулся, чтобы взглянуть на Аманду. Хотя из-под двери комнаты шел какой-то свет, Хэл не мог рассмотреть выражение ее лица.
– …как я вошел в Созидательную Вселенную и использовал ее. Иначе я не смог бы прилепить эту капсулу к потолку. Из этого я понял, что должен существовать аспект действительности, который я прежде никогда не принимал во внимание; вот отсюда выросла концепция Созидательной Вселенной.
– Но тогда ты отвернулся от нее? – спросила она.
– Сначала я полагал, что это годится только для фокусников. Мне и в голову не пришло, что это может быть полезным. Вспомни, что в то время я все еще верил в иной путь. Добиться физического контроля над всеми мирами и сделать так, чтобы их обитатели жили по законам, которые исключили бы ситуации вроде той, в результате которой был убит Джеймс.
Хэл ненадолго умолк.
– Но тогда я впервые вошел в Созидательную Вселенную, – сказал он более медленно, – и, как и все другие с незапамятных времен, сделал это бессознательно. Я сказал себе: «Посмотрим, не смогу ли я идти по воздуху», попробовал – и обнаружил, – что могу. А об открывающихся при этом возможностях я догадался, едва только я получил контроль над всеми Молодыми Мирами и обнаружил, что одними законами человеческую природу не изменить.
Хэл рассмеялся.
– Потрясающее открытие, не так ли? Во всяком случае, тогда мне впервые пришло в голову возвратиться в двадцать первый век и изменить направление истории. А вполне оценить, что же Созидательная Вселенная могла бы означать для человечества, я смог, когда искал, как это сделать. А для начала она предложила мне способ перенести мое сознание в прошлое – и вернуть его обратно через восемьдесят лет после того, как оно туда отправилось, в тело маленького ребенка.
Некоторое время он лежал молча. Аманда терпеливо ждала.
– Но даже тогда я использовал творческие силы по большей части бессознательно, без действительного их понимания. И только когда мне пришлось признать, что Иные – это результат изменений в целях, которые я произвел в установившихся – застывших к тому времени – исторических силах двадцать первого века, я начал представлять, какую же работу я был должен осуществить в действительности. Как раз тогда я по-настоящему взглянул на Созидательную Вселенную; и увидел ее гигантские возможности и крайнюю необходимость в них.
– Скажи мне, – задумчиво произнесла Аманда, – Ты больше не используешь интуитивную логику?
– Нет, – ответил Хэл. – Она не помогает в том, что я делаю сейчас, и не слишком помогала уже в течение долгого времени. Она – инструмент в духе Донала, и пользы от нее примерно столько же, как и от способности моментально делать вычисления в уме. Ученые-идиоты занимались подобными вещами много веков, и они не дали человечеству возможностей к улучшению – не говоря уже о том, чтобы помочь ему развиваться в том направлении, на которое надеялся я…
Он остановился посреди фразы.
– Но в то время как мое сознание вернулось назад в двадцать первый век, – сказал он, – я вошел в Созидательную Вселенную сознательно – под влиянием Уолтера Бланта, Гильдии Придела в ее тогдашнем виде, а также по своей собственной воле. Ранее я только пересек ее, когда шел обратно во времени. Именно потому, что я оказался там, на меня мог напасть – и напал – Враг. А иначе я и не начал бы догадываться, что обещает всем сознательное, добровольное вхождение в нее.
– Но разве не существует никакого способа, которым ты можешь использовать интуитивную логику, чтобы найти путь в Созидательную Вселенную? – спросила Аманда.
– Она не работает для проблем такого рода. По существу, она инструмент реальной вселенной, которая ограничена логикой. Она не может перепрыгивать расселины – а только быстрее совершать логические шаги. Верно, я говорил, что должен найти путь в Созидательную Вселенную, но мне, возможно, следовало сказать, что я должен создать этот путь. Если же путь уже существовал, причем такой, какой мне нужен, интуитивная логика могла бы его найти. Но пока такого пути не существует, и интуитивная логика не только не может найти то, чего нет; она не может ничего построить собственными силами.
– Тогда я понимаю, – задумчиво сказала Аманда. – Ты хочешь сказать, что не можешь увидеть окончательных последствий чего бы то ни было?
– Верно, не могу. Все, что оказывается возможным предвидеть – это то, что предсказала бы обычная логика, имей она все составные части проблемы и неограниченное время, чтобы, используя их, прийти к некоторому выводу. Интуитивная логика не годится не только для творчества, но и для личности: например, я не могу увидеть собственную смерть – потому что подобно всем достаточно здоровым людям, не могу на уровне подсознания представить, что сам я мертв, а вселенная продолжает существовать без меня…
Аманда лежала, не двигаясь. Но Хэл внезапно, как удар, ощутил ее глубокую эмоциональную реакцию. Он сразу же обнял ее и прижал к себе. Она по-прежнему лежала неподвижно, но теперь Хэл мог чувствовать, как она дрожит изнутри.
– Аманда! – обратился он к ней, – в чем дело?
– Не знаю. Не могу тебе сказать, – произнесла она, сжав зубы. – Как будто что-то ужасно печальное краем – только краем – задело меня. О, мой любимый, не отпускай меня!
– Я здесь, – сказал ей Хэл.
– Скажи мне, что ты не уйдешь, никогда!
– Я никогда не покину тебя, – сказал Хэл.
– О, благодарю все небеса, всех богов…
Аманда прильнула к нему. Хэл крепко обнимал ее; и через какое-то время они заснули – по-прежнему обнявшись.

Глава 17

Обоих разбудили лучи рассветного солнца, проникшие в незанавешенные окна кабинета. Хэл с Амандой оделись и вышли в обеденный зал. Их посадили друг напротив друга у конца одного из длинных дощатых столов. Они еще завтракали, когда Амид присоединился к ним.
– Кто-то сообщил тебе, что мы здесь, – сказала Аманда, когда старик уселся рядом с ней. Хэл заметил, что рядом с Амандой Амид выглядел гораздо меньше ростом, чем обычно. Как будто за последний год он еще больше усох, однако без вреда для себя.
– Совершенно верно. – Амид широко улыбнулся ей. – Я попросил, чтобы те, кто работает в кухнях обоих зданий, передали мне, когда вы придете завтракать.
Он посмотрел на Хэла.
– Я думал, что я захвачу тебя с собой и сам прослежу, чтобы ты появился в круге.
– А разве это не означает, что тебе, возможно, придется долго ждать? – удивился Хэл.
– Обычно это так, – кивнул Амид. – Но похоже, что тут решать уже не мне. Всем уже известно, что появился гость; и все, кто сейчас ждет своей очереди добровольно пропускают тебя вперед. После того как мы придем туда, нам придется лишь подождать, пока кто-нибудь первым покинет круг. Тогда ты вступишь в него, а мы с Амандой займемся нашим делом.
– Вашим делом – Хэл перевел взгляд с Амида на Аманду.
– Хорошо, я займусь моим делом, – сказал Амид. – Просто я так выразился. А какие именно сейчас планы у Аманды, я не имею представления. Я полагал, что тебе они известны.
– Я задержусь, возможно, на день или на два, – ответила Аманда, – так что смогу посмотреть, как Хэл начнет. Я просто буду ждать – если ты не предложишь мне чем-нибудь заняться, чтобы отплатить за гостеприимство. Я знаю, у всех здесь на уступе есть какая-то работа.
– Ты наша гостья, – пожал плечами Амид. – Это правило не относится к тебе или Хэлу, если только вы сами не хотите поработать.
– Как я тебе и говорил, – отозвался Хэл, – я выполню свою долю любых обязанностей.
– Ну вот, – сказала Аманда. – С ним все ясно. А теперь: в чем могу оказаться полезной я?
– В таком случае благодарю вас, – сказал Амид. – Хорошо, ты можешь заглянуть в наш лазарет, если хочешь. У нас здесь больных немного, но небольшие несчастные случаи бывают. Нам может пригодиться человек, который знает что-то об акупрессуре для снятия боли и прочего – то, что умеете все вы, дорсайцы.
– В подобном месте, к тому же среди экзотов, – удивился Хэл, – и вы нуждаетесь в дорсайских навыках медицины, использующихся на поле боя?
– Аманда передает больным волю к излечению лучше других, но я думаю, ты это и сам знаешь, – сказал Амид. – У нас есть один такой человек, сейчас он в круге. Он называет себя просто Старик и делает то же, что и Аманда; но даже у него получается не так хорошо, как у нее.
– О? – откликнулся Хэл. – Я хотел бы познакомиться с ним.
– Ты увидишь его, когда окажешься у круга, – сказал Амид. – У него есть подобие ауры, которая, похоже, помогает людям излечиваться быстрее и легче. На самом деле его имя – Лаорен; насколько я понимаю, он китайского происхождения. Но когда он появился здесь, то попросил, чтобы мы просто употребляли перевод его имени на бейсик, то есть «Старик». Он довольно необычен – экзот из семьи, которая сохраняла этническую чистоту больше полутораста лет. Ты ведь знаешь, как мы в наших двух мирах всегда одобряли скорее смешение национальностей, чем их обособленность.
Хэл и Аманда закончили завтрак, и все они вышли наружу. Процион сиял в безоблачном небе, обещая теплый, если не жаркий, день.
– Кстати, – сказала Аманда, взглянув на небо, – делали тебе инъекцию от солнечной радиации за последние три года, Хэл? Потому что Процион не похож на Сол…
– Да, со мной все в порядке, – ответил Хэл и взглянул на нее. Кожу ее обнаженных рук и ног, обычно белую, теперь покрывал легкий загар. – А как насчет тебя самой? Похоже, что ты позволяешь местной звезде добраться до тебя.
– Со мной также все в порядке, – кивнула Аманда. – Я не допустила бы такого промаха. Просто я чересчур выделялась бы среди всех этих экзотов, если бы сохранила обычный цвет кожи. Так что я подправила его, чтобы больше походить на других.
Круг, перед которым они оказались, перемещался, как и прошлым вечером, и Хэл теперь главным образом обратил внимание на маленькую группу мужчин и женщин, стоявших сбоку. Они, очевидно, ждали своей очереди. Их было меньше десятка.
– А те, кто ходит, намеренно сокращают свое время пребывания в круге, если видят много ожидающих? – поинтересовался Хэл.
– Конечно, это не исключено, – ответил ему Амид. – Но я не думаю, что это случается очень часто. Когда ты окажешься в круге и настроишься на нужный лад, то разумеется будешь видеть, что происходит вокруг, но оно не будет представляться тебе сколько-нибудь важным. Я говорю на основании личного опыта. Впрочем, я думаю, что один или два человека в группе ожидающих пришли просто для того, чтобы увидеть тебя.
За разговором они подошли к кругу.
– Ты уверен, что не просочилось ни одно слово насчет того, кто я?
– Если бы кто-то из наших людей подумал, что ты – это тот, кто ты есть, то он в первую очередь подошел бы ко мне и сказал об этом, – ответил Амид. – Некоторые могли видеть твое изображение; но если это и так, то поскольку о твоем появлении не было объявлено, они соблюдают вежливость и не говорят об этом.
– Мое изображение?
– Да, – кивнул Амид. – Их распространяли Иные по всем Молодым Мирам, настраивая их против Земли. Также против Аджелы, Рух и некоторых других публично выдвигали обвинения. Кстати, Аманда, до тебя пока очередь не дошла.
– Это хорошо, – пробормотала та. – Я бы предпочла, чтобы мое лицо было не слишком хорошо известно.
– Да. Но что касается тебя, Хэл, – произнес Амид, – то боюсь, что на Молодых Мирах растет целое поколение детей, которых учат плеваться, если приходится произнести твое имя. Считается, что ты злой волшебник, который засел в своем логове – Абсолютной Энциклопедии – и изобретает нехорошие вещи для хороших людей.
К тому времени, как Амид закончил это говорить, они оказались рядом с группой ожидавших своей очереди. Все ожидавшие, со свойственной экзотам вежливостью, избегали смотреть в лицо Хэлу и Аманде или каким-то другим способом привлекать внимание вновь прибывших. С другой стороны кругам находился фонтанчик с питьевой водой и три небольших строения, которые, очевидно, служили туалетами для ходивших.
– Три? – спросил Хэл Амида, указывая на них.
– Да. О, понимаю, что ты имеешь в виду, – рассмеялся Амид. – Нет, дело не в том, – что у нас тут три пола, но когда ты станешь частью круга, то не будешь думать о том, чтобы для чего-нибудь остановиться – пока что-то не послужит напоминанием. А тогда, возможно, придется поспешить. Мы обнаружили, что всякий, кому приходится сделать такой маленький перерыв, невольно вызывает цепную реакцию. Джатед стал бы насмехаться над такими нежностями, как питьевые фонтаны и химические туалеты, но мой брат считал иначе. Между прочим, с той стороны идет Старик.
Хэл посмотрел и увидел человека восточной наружности, его глаза смотрели на, Хэла и как бы сквозь него.
– Он ходил всю ночь? – спросил Хэл.
– Думаю, что так, – ответил Амид. Было трудно поверить, что Старик занимался этим много часов. Он передвигался очень легким и пружинистым шагом, как будто собирался вот-вот подпрыгнуть в воздух. Несмотря на его худобу и явные признаки возраста, седая борода и усы, он производил впечатление силы и молодости. Хотя он был едва выше двенадцатилетнего мальчика. На Старике была хламида из темно-красной, казавшейся почти черной ткани с изображением белых цветов.
– Он находится в великолепной физической форме, – заметил Амид. – У него есть разновидность меча, который он принес с собой; и он упражняется с ним, когда у него нет других дел. Это очень красиво. Похоже на танец.
Они умолкли. В словах, повторявшихся снова и снова в их ушах, содержалось что-то такое, что не только сделало беседу ненужной, но и влекло их умы, если не их тела, в круг тех, кто ходил перед ними. Хэл обнаружил, что ему на ум пришли воспоминания об известных ему восточных школах воинских искусств, использовавших упражнения с мечом. Он решил при первой возможности понаблюдать, как их делает Старик.
Хэл все еще думал об этом, когда один из ходивших покинул круг. Это был довольно молодой человек с коротко остриженными рыжеватыми волосами и пробивавшейся бородой того же цвета. Он, казалось, шел совершенно нормально, но после нескольких шагов в сторону от круга, начал спотыкаться и волочить ноги, как человек, сильно уставший, но все еще пытающийся заставить себя двигаться. Один из ожидавших почти тут же оказался рядом с ним и помог ему добраться до ближайшего здания.
– Начинай, Хэл, – предложил Амид.
– Я подожду Старика, чтобы войти в круг, – сказал Хэл. – Я хотел бы идти позади него.
– Как хочешь. – сказал Амид.
Старик приблизился, и Хэл шагнул в круг позади него. Следовавший за Стариком чуть помедлил, чтобы дать место Хэлу. Хэл следовал за Стариком и, открывая рот, начал повторять Закон:

«Преходящее и вечное – едины…»

Почти немедленно ритм ходьбы повторяющейся фразы захватили его.
Как будто он оказался на спине какой-то могучей птицы, которая теперь несла его на себе куда-то вдаль.. Их сердца бились в унисон; и напряжение, которое он до того бессознательно ощущал, внезапно оставило его, и он почувствовал себя легко и свободно.
Все обстояло так, как и говорил Амид. Хэл не терял контакта с окружающим миром. Он видел как Амид и Аманда, через некоторое время повернулись и пошли прочь, так что рядом осталась только маленькая группа ждавших свой очереди. Он видел и чувствовал все то же, что и обычно, но все внешнее казалось маловажным по сравнению с его собственным движением и повторяющимися словами.
Птица, несшая его, была образом его самого, и он позволил ей нести его на себе. Он ощущал под собой ее мягкие и теплые перья, чувствовал вибрацию от взмахов могучих крыльев, видел далеко на горизонте треугольный, туманно-белый контур Дедов Рассвета, к которому он направлялся. Чистый, разреженный горный воздух высот глубоко проникал в его легкие. И тут вдруг Хэл понял.
Он понял, что тяжесть, которую он на время сбросил, ступив в круг, была тяжестью поражения. В течение последнего года она день ото дня накапливалась в нем, слой за слоем охватывая его, но пока что воздерживаясь от того, чтобы сомкнуться полностью и сокрушить его силой его собственной воли, которая, чтобы противостоять этой тяжести, росла и крепла подобно мускулам. Так что его неудачи и его сила воли росли одновременно – до тех пор, пока, наконец, даже его воля оказалась на пределе.
И отчаяние наконец коснулось его. Он боролся и побеждал, боролся и побеждал, снова и снова; и снова и снова победа оставляла его – до грядущего решающего сражения. Страх и его приспешники – сомнение в себе и ненависть к себе – по-прежнему еще раздирали каждого человека изнутри. Хэл брал одну стену лишь для того, чтобы раз за разом оказываться перед другой; а его противник все еще оставался живым и неуязвимым… пока не стало казаться, что стенам не будет конца, и Хэл почувствовал, что его силы вот-вот иссякнут.
Он знал, что и другие до него принимали подобный вызов: и все они в итоге потерпели неудачу. Но подобно давно ушедшим, он говорил: «Мы продвинулись вот настолько. Мы выиграли вот столько. Теперь, наконец, мы должны быть готовы приблизиться к полю окончательного сражения и положить конец тому, что нас мучит».
Донал победил… и оказалось, что окончательное сражение еще впереди. Пол Формейн победил… и окончательное сражение, все еще ждало его. Хэл Мэйн спас всю ту часть человечества, которую следовало спасти, и она пока находилась в безопасности – до окончательного сражения; а окончательное сражение было все еще вдали за горизонтом, и до него еще было далеко. Должен существовать конец – как должно было существовать и начало. Впервые Хэл задавался вопросом, когда же началась та работа исторических сил, которая привела и его и человечество к нынешнему положению дел. Он впервые воспользовался Созидательной Вселенной, будучи Доналом – чтобы вернуться туда, где, как он думал, ему удастся найти те силы, которые и вызовут окончательное сражение. Он нашел их в двадцать первом веке, когда был Полом Формейном. Но ни тогда, ни теперь он и не помышлял о том, чтобы вернуться назад и найти самый исток событий, приведших к этой последней битве, в которой он будет сражаться в одиночку.
И теперь он мысленно попытался обнаружить ту самую начальную точку; а это привело его в то место и время, к той сцене, в которой он стал английским воином в латах – в самый худший момент его собственной, длившейся всю его жизнь битвы. Это был день победы Черного Принца – сражение при Пуатье. Зрелище, звуки и ощущения этого дня доходили до Хэла не только через этого рыцаря, который неосознанно явился его предшественником в этой битве, но также и через умирающего солдата другой стороны. Хэл был ими обоими и видел лицо каждого глазами другого.

* * *

…Сэр Джон Хоквуд сражался долго – весь день – и сражался хорошо, но ни одного человека его ранга и доблести не было рядом с ним, чтобы обратить внимание на его деяния. Он взял пленного, но этот пленный был малоземельным французским рыцарем; и выкуп за него не принес бы сэру Джону богатства – подобно тому, как выкупы сделали богатым сэра Роберта Нолза, а внимание Черного Принца принесло известность сэру Джону Чандосу. Сэр Джон утомился, а вино, выпитое пошлой ночью и рано утром перед сражением, больше не поддерживало его силы, и он чувствовал себя усталым и опустошенным. Он покинул поле битвы, которая почти закончилась, и бесцельно направил коня на небольшой холм, на другом склоне которого лежал сын дубильщика.
Сын дубильщика арбалетчик из Ломбардии умирал под ярким светом сентябрьского солнца. Вокруг стоял запах мятой травы и крови. Ему было немногим больше двадцати, высокий и худой, со смуглым лицом и прямыми черными волосами. Из его живота справа под ребрами торчала английская стрела, пронзившая его насквозь, и он полностью оборвал ее оперение, напрасно пытаясь выдернуть ее. Арбалетчик потерял много крови; но несмотря на это, по-прежнему лежал, опираясь на локоть, с таким выражением лица, что ни один из английских лучников или конников не подошел, чтобы перерезать ему горло. Кроме того, поблизости не было раненых французских рыцарей, которых имело смысл взять в плен; а сражение отдалилось от него.
Его глаза больше не смотрели на поле боя. Время от времени он слабым голосом кричал.
– Помогите! Помогите сыну дубильщика!
У него за спиной, в некотором отдалении, бородатые, измазанные кровью английские лучники и другие пешие солдаты поспешно искали среди мертвых и умирающих тех, кого можно взять в плен и получить за него выкуп. Урожай был невелик, потому что их более предприимчивые товарищи уже прошли здесь, перерезая раненым горла резким ударом ножа, если нельзя было рассчитывать на выкуп или раненый явно не выжил бы.
Арбалетчик продолжал кричать – от ужасной боли в ране, которая усиливалась из-за палящего солнца:
– На помощь! На помощь сыну дубильщика…
Он кричал долго, и никто не откликался на его зов, и голос его слабел и слабел. Наконец откуда-то донесся топот приближающихся копыт. Конь остановился. Послышался глухой звук, и рядом с раненым появились ноги человека, одетого в латы. Вскоре раздался голос; человек говорил на английском.
– А кто сын дубильщика?
Англичанин опустился на колени. Арбалетчик почувствовал, что его поддерживают под руки. Несмотря на безумную боль, он ощутил, что кто-то пришел ему на помощь. Он прекратил кричать и огромным усилием воли попытался сосредоточить взгляд на этом человеке.
Постепенно неясный силуэт превратился в худое лицо с угловатым подбородком, небритое, в кольчужном подшлемнике с темно-синей подкладкой. Джон Хоквуд имел глубоко посаженные ярко-синие глаза под прямыми каштановыми бровями и прямой нос. Кожа лица настолько загорела и была иссушена солнцем, что вокруг рта и уголках глаз появились крошечные преждевременные морщины. Изо рта исходил запах винного перегара.
– А кто сын дубильщика? – повторил англичанин, на этот раз на ломаном языке, обычном среди военных. Но арбалетчик теперь мог понять только диалект, на котором говорил в детстве. До него дошло только то, что кто-то пришел ему на помощь; а потому, что человек, поддерживающий его под руки, был чисто выбрит, он подумал, что это не рыцарь, снявший неуклюжий шлем, чтобы свободно вздохнуть, а священник.
– Простите меня, отец мой, ибо я согрешил… – прошептал он. Человек, державший его, смог разобрать слова «сын дубильщика», но следующая фраза на генуэзском диалекте оставила его в недоумении. Он приблизительно уловил смысл слова «грешил», но и все.
– Какого черта, – сказал он чуть хрипло, на том же ломаном языке, – мы все грешники. Но не все мы сыновья дубильщика.
Он присел на корточки и положил голову арбалетчика себе на колени. Он снял подшлемник и вытер лоб тыльной стороной ладони.
– Я и сам сын дубильщика.
Он прервался и посмотрел вниз, потому что арбалетчик заговорил снова; и по его тону англичанин понял, что тот исповедуется.
– Хорошо, – сказал он по-английски. – Это-то я могу для тебя сделать – как один христианин для другого.
Он снова надел на голову подшлемник и стал слушать, хотя почти не понимал смысла сказанного. Арбалетчик пытался вспомнить свои грехи, но ошибочно решил, что боль в теле вызвана болезнью, которую он связал с со своими греховными отношениями с женщинами. Чтобы описать эти отношения, ему пришлось использовать слова более распространенные и понятные человеку, на чьих коленях лежала его голова. Англичанин время от времени кивал.
– Вот так, – говорил он. – Вот так. Пожалуй, то, о чем ты говоришь, гораздо привычнее там, откуда ты родом, чем в Хедингэм Хилле, что в Эссексе, где я был сыном дубильщика. Но здесь-то такого хватает. – Он послушал еще какое-то время и заметил, что губы арбалетчика потемнели и высохли.
– Выпей немного вина, вот оно, – пробормотал он. – Проклятие, оказалось, что у меня его нет. Продолжай, продолжай…
Но арбалетчик закончил свою исповедь и снова начал плакать. Он думал, что исповедь даст ему прощение и прогонит боль. Но та все еще была с ним. Он слабо дернул за оголившийся конец стрелы.
– На помощь! – едва слышно прошептал он хриплым голосом. – На помощь сыну дубильщика…
– Проклятье тебе! – выругался поддерживавший его человек; внезапно он сам заморгал и отвел руку арбалетчика, пытавшегося выдернуть стрелу. – От чего ты хочешь, чтобы я тебя избавил? Тут ничего не получится.
Арбалетчик плакал. Его мысли снова блуждали; и теперь он вообразил себя мальчиком, испытывающим боль потому, что его наказали за что-то.
– Ты обрел покой, – прорычал человек, державший его. – А теперь умирай. – Он посмотрел на стрелу.
– Это нелегко? – Он снова поморгал. – Несчастный ублюдок. Ну, ладно.
Он протянул руку к поясу и вытащил из ножен короткий кинжал с тяжелой рукояткой.
– Боже, прости этого несчастного грешника, и дай ему скорое избавление от расплаты за его грехи. Аминь.
Он наклонился, так что его губы оказались рядом с правым ухом арбалетчика. Вероятно, он думал, что своими словами поможет грешнику ощутить перед смертью некоторую гордость.
– Тебя, парень, убивает рыцарь.
Но арбалетчик не понял смысла сказанного. Зато он наконец осознал, что умирает. Он снова был твердо убежден, что рядом с ним находится священник; и когда перед его глазами блеснул кинжал, он подумал, что это распятие, поданное ему для поцелуя, и почувствовал радость.
– Я готов умереть, Господь, – как ему представлялось, молился он. – Только пусть это произойдет быстро.
Это произошло быстро.

Глава 18

Хэл очнулся и обнаружил, что споткнулся на ровном месте; но ему показалось, что земля вздыбилась у него под ногами, подобно океанской поверхности. Судя по высоте Проциона над горизонтом, уже давно настало утро; и он больше не находился в круге. Аманда держала его за руку, поддерживая и направляя его. С другой стороны его поддерживал Старик. Когда Хэл повернул голову, чтобы посмотреть на него, Старик взглянул на него в ответ, тепло улыбнулся и снова направил взор с сторону здания, где находился кабинет Амида и к которому они вдвоем вели Хэла.
– В чем дело? – спросил Хэл. – Что-то не так?
К его собственному удивлению, голос прозвучал подобно шепоту. Он охрип от постоянного повторения слов, которые все еще звучали в его сознании.
– Ты ходил в течение двадцати трех часов, Хэл! – сказала Аманда. – Я думаю, ты убил бы себя – как лошадь может загнать сама себя до смерти, – если бы мы не вытащили тебя из круга. А теперь обопрись на нас. Мы отведем тебя в кровать.
Внезапно он почувствовал, что именно там ему и хотелось бы оказаться. Лежать на ровной поверхности, в тихой и темной комнате. Моментально пришло ощущение усталости. Его колени подгибались при каждом шаге, и от слабости он качался на ногах. Поддерживаемый с обеих сторон Стариком и Амандой, он проковылял к зданию, ко входу, который вел прямиком в кабинет, к кровати… и лег на нее.
– Спасибо, – сказала Аманда Старику. В ответ он улыбнулся ей и вышел из комнаты быстрым легким шагом. Аманда сняла с кровати одеяло и повесила его над окном на прут, которого Хэл раньше там не видел. Одеяло не полностью закрывало яркий свет Проциона, но в комнате стало темнее, и Хэл блаженствовал в полумраке.
Аманда обошла кровать с другой стороны и улеглась рядом с Хэлом поверх покрывала. Она обняла его.
– А теперь спи! – скомандовала она. Он закрыл глаза, и сон тут же унес его далеко. Когда он проснулся, в комнате было совершенно темно. Аманда спала рядом, закутавшись в покрывало. Когда Хэл пошевелился, она открыла глаза. Он слегка дотронулся рукой до ее плеча.
– Спи, – прошептал он. – Я вскоре вернусь.
Он встал и нашел свою одежду – Аманда или кто-то другой, очевидно, раздели его, пока он все еще спал слишком глубоко, чтобы это заметить, – и вышел на воздух.
Хэл увидел первые слабые лучи рассвета и подумал, что примерно около четырех часов утра. Должно быть, он проспал почти столько же, сколько, по словам Аманды, он ходил. Чувствовал он себя теперь лучше, чем тогда, когда вышел из круга и добирался до кровати; но все еще ощущал сильную усталость.
В нескольких окнах домов горел свет, там где находились кухни и столовые. Горы на востоке вырисовывались смутным силуэтом.
Хэл пошел прочь от здания, по направлению к кругу. Но остановился чуть дальше и не стал присоединяться к ожидающим очереди, а просто постоял немного, наблюдая за ними и за идущими. Потом повернулся и вдоль ручейка направился к краю уступа. Он уселся неподалеку от водоема и стал смотреть на край уступа, находившийся примерно в пяти метрах от него, и на черный зубец Дедов Рассвета, чьи края сияли, освещенные лучами восходящего солнца, скрытого позади.
Пока Хэл сидел, глядя на эту пылающую линию, он постепенно начал понимать, почему смерть Тама, все еще не искупившего вину перед самим собой, могла бы помешать ему когда-либо обнаружить Созидательную Вселенную.
Аманда была права. Путь, который он искал, скорее должен был найтись здесь, среди этих людей, а не в искусственной, хотя специфической и по-своему ценной, атмосфере Энциклопедии.
Что случилось бы, если бы Там умер, не осуществив свое желание, не простив в душе самого себя за свою ответственность за смерти молодого мужа его сестры, Джеймтона Блэка, а также за убийство Кейси? Если Хэлу вовремя не удастся найти эту Вселенную, чтобы доказать Таму, что эти его поступки, по крайней мере, имели благую цель для всего человечества? А если Хэлу это не удастся, то Там уйдет из жизни как легендарный Король Артур, в печали и раскаянии.
Если Там умрет с таким чувством, то и душа Аджелы умрет вместе с ним; и эта частичная смерть лишит ее способности управлять Абсолютной Энциклопедией – хотя Энциклопедия всегда была настолько же дорога ей, как и Таму. Если такое случится, то кто еще сможет заменить Аджелу? Рух во многом помогала в течение последних месяцев, но это была не ее работа.
Ему, Хэлу, тоже не следовало за нее браться, потому что его работа также состояла в ином – вести тех, кто станет первопроходцами в пространстве неограниченных возможностей Созидательной Вселенной – если ему когда-либо удастся достигнуть этой цели. Эта работа была доверена ему Тамом, которому, в свою очередь, доверил ее Марк Торре. В результате ему пришлось бы отказаться от поисков. А как теперь показала ему Аманда, путь к Созидательной Вселенной следовало искать не в каких-то особых местах, но среди людей.
Сидя в ожидании рассвета, Хэл ощущал рядом с собой присутствие Тама, и это доставляло ему радость.
Небо посветлело, хотя солнце еще не появилось над Дедами Рассвета.