образом к обломку гранита. Наконец Фестина, поморщившись, поднялась с колен и отошла в сторону.
– Ладно, вряд ли мы чего-нибудь от него добьемся. Капитан, у вас есть какие-нибудь идеи?
Капур провел рукой по редким волосам.
– Нужно проверить склады, вдруг что-нибудь уцелело. Шанс невелик, но если удастся вручную собрать передатчик – пусть самый примитивный, только бы послать сигнал SOS.
– Отлично, – кивнула Фестина, – давайте надеяться, что нам повезет. И пока вы этим занимаетесь, я пробегусь по кораблю и соберу всех остальных членов экипажа. Где нам лучше всего собраться? Рядом со складами? – Капур кивнул. – Ну, тогда вперед, капитан. Да, совсем забыла, пошлите двух людей к доктору Хавелу в главный компьютерный зал. У него там пострадавшая, которую нужно доставить в безопасное место.
– Есть, адмирал.
Капитан изобразил что-то вроде салюта и вышел в сопровождении членов экипажа. Фестина повернулась к Уклоду, Ладжоли и мне.
– Один из нас должен остаться с Нимбусом. Чтобы было кому поговорить с ним, если он надумает выбраться из своей «скорлупы».
– Я останусь.
Как в некотором роде сестра, я просто обязана была позаботиться о призрачном человеке и, конечно, выбранить его за ребяческое поведение – как только уйдут те, кто не является членом нашей семьи.
– Я тоже останусь, – поспешно пропищала Ладжоли, с нехарактерной для нее настойчивостью.
Наверно, боялась, что я могу причинить Нимбусу вред, если останусь наедине с ним, – что лишний раз доказывает, как легко навлечь на себя подозрения, стоит высказаться со всей откровенностью.
– А ты? – спросила Фестина Уклода. – Останешься здесь или пойдешь со мной?
Маленький человек мельком взглянул на Ладжоли и ответил:
– Пойду с вами. Дядя ОТосподи надрал бы мне уши, если бы я позволил вам одной шататься по кораблю.
Он взял Ладжоли за руку, быстро пожал ее и ушел вместе с Фестиной, предоставив нас самим себе.


ЧАСТЬ XVII
КАК МЕНЯ ПОГЛОТИЛА ТЬМА

ОДНИ В ТЕМНОТЕ

Если вы читаете внимательно – я надеюсь, что так оно и есть, – и если кто-нибудь из «продвинутых людей» встретит вас на улице и спросит: «Вы прочли книгу Весла?», то сможете ответить: «Да, в особенности ту часть, где она описывает, как осталась наедине с Ладжоли и Нимбусом». Так вот, если вы читаете внимательно, то обратили внимание, что светящихся палочек у нас было всего две. Одна у капитана, другая у моей подруги Фестины; следовательно, когда капитан исчез в одном направлении, а Фестина – в другом, мы с Ладжоли остались в полной темноте.
И еды у нас тоже не было, а ведь за последние четыре года я все еще не съела ни кусочка; к тому же в темноте голод у меня всегда усиливается, особенно в полной темноте, когда не видно даже света звезд. Если в самое ближайшее время я не получу пищи или света, то могу впасть в состояние ступора… примерно как мои родичи, когда теряют интерес к жизни. Однажды со мной уже случилось такое – когда я утонула в реке и оставалась в состоянии оцепенения под темной водой, пока течение не вынесло меня на берег… Не слишком приятное ощущение, и я совсем не жаждала испытать его снова.
Поэтому, стремясь сохранить энергию, я легла на пол и постаралась расслабиться. Ладжоли, видимо, услышала, что я задвигалась, и спросила:
– Что ты делаешь?
– Сберегаю силы.
– Для чего?
– Чтобы не впасть в вынужденную спячку. Я так полагаю, у тебя нет при себе никакой еды? Я бы съела даже непрозрачную.
– Извини, ничего нет, – вздохнула Ладжоли. – Когда капитан или адмирал вернутся, мы у них чего-нибудь попросим. Корабельные синтезаторы не работают, но, как я понимаю, тут есть гидропоника; это место, где растут съедобные продукты.
– Я знаю, что такое гидропоника, – солгала я. – Нас учили этому в школе.
– Ты ходила в школу? Я всегда считала, что у вас на планете… ну…
– Живут невежественные дикари, которые не знают абсолютно ничего?
– Извини.
Надо же! Всего за минуту она уже второй раз сказала «извини»… и как жалко это прозвучало! Я не могла видеть ее в темноте, но, судя по голосу, легко было представить себе, что она сидит в позе самоуничижения, свесив голову. Конечно, на самом деле великанша могла делать в мою сторону оскорбительные жесты, и в темноте я ничего не увидела бы, но почему-то мне так не казалось.
Я не из тех, кто ходит вокруг да около, когда какие-то мотивы поведения удивляют меня.
– Послушай, Ладжоли, что с тобой не так? Какой-то психологический надлом, или ты просто ведешь себя так смиренно, чтобы другие утратили бдительность? Мне кажется это ужасно странным: такая сильная женщина постоянно как бы пасует перед всеми или притворяется слабой, когда ни о какой слабости и речи не идет. Может, что-то сломило твой дух? Или это просто обман, попытка выглядеть утонченной из каких-то идиотских соображений, свойственных вашей культуре?
И тут, в полной темноте, Ладжоли заплакала.

СЛЕЗЫ ЛАДЖОЛИ

Мне даже в голову не приходило, что мои слова могут заставить ее расплакаться. Я, конечно, умная, добрая и имею самые лучшие намерения, и все же нужно признать – я не специалист в том, как правильно строить отношения с людьми. Теперь вы уже понимаете, что опыт социального общения у меня ничтожный; на протяжении всего детства мне не с кем было поговорить, кроме сестры, а она никогда не разражалась слезами. По крайней мере, до появления разведчиков.
Вот почему в некоторых случаях, возможно, мои слова производят плохой эффект. Я никого не хочу расстраивать; но иногда это происходит, и тогда я тоже расстраиваюсь. Тяжело сознавать, что ты ненароком задела чьи-то чувства. Я никогда не делаю этого намеренно. Очень печально, но некоторые чужаки неожиданно оказываются ужасно уязвимыми.
В мои намерения никогда не входит быть бессердечной.
Вопреки своему стремлению сохранять энергию, я тут же поднялась и пошла на звук плача Ладжоли, слепо зашарила руками во мраке и, наконец, обняла ее. Великанша сидела на койке, которую в этой каюте некому было использовать; я опустилась рядом, а Ладжоли продолжала рыдать, уткнувшись мне в куртку.
Когда ее слезы начали стихать, я пробормотала:
– Из-за чего ты плачешь, глупая? Расскажи, и, может, я придумаю, как облегчить твое горе.
– Это просто… Это просто… – Она снова захлюпала носом.
– Давай, – сказала я, – расскажи мне. Я спросила, не было ли у тебя психологического слома, и тут ты заплакала. Надо ли это понимать так, что у тебя был такой слом? Может, кто-то оскорблял или мучил тебя?
– Нет, – ответила она чуть слышно. – Никто меня не оскорблял, – шмыг, шмыг. – Никто, – шмыг, шмыг. – Но ты сказала… что я притворяюсь… кем-то. Так оно и есть. Существуют обстоятельства, которые вынуждают меня это делать, но, наверное, у меня ужасно плохо получается, если я не сумела обмануть даже чужака, мало знакомого со мной.
– Но ты не представляешь, какая я восприимчивая! Во всей вселенной таких больше нет. В особенности в той части вселенной, где царит пустота. – Я помолчала. – И что за обстоятельства вынуждают тебя поступать так?
Ответила она не сразу. У меня возникла мысль, что Ладжоли вообще ничего не делает сразу; предпочитает сначала подумать, а потом уже действовать. Наконец она заговорила:
– Слышала ты что-нибудь об условных браках?
– Конечно. Они часто описываются в романах и придуманы, чтобы объяснить, почему люди, которых с необыкновенной силой влечет друг к другу, не могут удовлетворить свою страсть до самого конца книги. (Надеюсь, вы не удивлены, что я знакома с историями о «романтической страсти». Обучающие машины научили меня не только арифметике. В давние времена на нашей планете пышным цветом расцветала литература, и в ней было немало романов о «несчастных влюбленных, которых разлучила судьба». Они либо чахли в стоическом молчании до конца своих дней, либо отбрасывали всякую осторожность и ввергали себя в ужасные социальные передряги. Короче говоря, в любом случае все заканчивалось трагически – в Башне предков, где влюбленные упокаивались рядышком, со слишком усталыми мозгами, чтобы осознавать, что наконец-то они вместе.)
– Условные браки не обязательно фиктивные, Весло. И они очень популярны на некоторых мирах.
– Популярны у кого? – спросила я. – У тех, кто сдает комнаты для запретных любовных утех?
Ладжоли попыталась отодвинуться от меня, но я удержала ее. Она перестала вырываться, но сказала сердито:
– Это не имеет отношения к любовным утехам, Весло! Это вообще не имеет отношения к сексу.
– Тогда к чему же?
– Это… ты не поймешь.
– Считаешь меня слабоумной? Или дело в том, что, по-твоему, чужак не в состоянии понять твоих утонченных переживаний?
– Нет, я не это имела в виду. Я просто…
– Расскажи мне все, и, поверь, я выслушаю тебя с сочувствием. А если не выслушаю тебя с сочувствием, тогда ты сможешь сказать себе: «Я была права, Весло не может этого понять». И все равно тогда тебе станет лучше – ведь выяснится, что ты не ошиблась, – и ты больше не будешь плакать.
Она снова зашмыгала носом, хотя теперь издаваемые ею звуки отчасти были похожи на смех… и потом, с характерными для нее паузами, Ладжоли рассказала мне, в каком «отчаянном положении» оказалась.

КАКОВО ЭТО – БЫТЬ КРУПНОЙ ЖЕНЩИНОЙ

По словам Ладжоли, дивианских мужчин (включая туе-туе, фрипов и множество других племен) всегда привлекали могучие, широкоплечие женщины. Это предпочтение имеет под собой эволюционную основу – в древние времена мускулистые тела свидетельствовали о хорошем здоровье и, следовательно, рассматривались как залог многочисленного потомства, – однако нынешние мужчины-дивиане меньше всего думают об этом. Они просто истекают слюной при виде крупных женщин; их греет мысль, как это приятно – владеть такой роскошной плотью.
Изначально туе-туе были перестроены биоинженерными методами в расчете на жизнь на планете с высокой гравитацией – то есть наделены очень большой силой просто для того, чтобы иметь возможность двигаться. Однако, увидев женщин туе-туе, мужчины-дивиане из других племен от восторга вытаращили глаза.
Хотя рабство запрещено уже на протяжении столетий, богатые и знатные мужчины из других племен находят способы покупать желанных девушек туе-туе, чтобы жениться на них. Или просто ради секса. Постепенно это превратилось в ведущую отрасль экономики туе-туе… а чтобы девушки пользовались большим спросом, все они проходят специальное обучение. Это означает, что невест, поставляемых на межпланетный рынок, обучают всяким полезным навыкам: они знают множество языков, играют на музыкальных инструментах, умеют вести остроумную беседу, знают, как отчитывать слуг, и, конечно, они всячески наращивают массу тела во всех направлениях, с целью увеличения природного обаяния.
Большинство девушек, продаваемых в качестве невест, подчиняются своей судьбе охотно – они молоды, впечатлительны, и к тому же им с самого рождения внушали, какая это честь – быть купленной чужаком, очарованным ее внешностью. Однако, вступив в брак с богачом (или став его любовницей), такие девушки редко сохраняли прежнее состояние неведения. Они неизбежно встречались с другими женщинами, которые прекрасно существовали в совершенно иных обстоятельствах, а также с мужчинами, очень часто употреблявшими следующие слова: «Свобода», «Любовь», «Жди меня позади дома, когда все уснут». Со временем не задающие вопросов девушки-невесты превращались в уверенных в себе женщин-жен, отнюдь не таких наивных и управляемых, какими были прежде. Мужья-владельцы пытались вернуть себе контроль над ними, и тут обнаружилась одна очень важная вещь: эти женщины чрезвычайно сильны, их тела – сплошные мышцы в несколько слоев.
Кое-кто из мужчин пытался справиться с ситуацией с помощью цепей, наручников и других инструментов принуждения, не говоря уже о том, чтобы сломить женщин психологически… Однако и тут возникали сложности, учитывая невероятную физическую силу жертв; к тому же методы подобной обработки отличались крайней безжалостностью. Большинство мужчин, купивших себе невест туе-туе, не хотели, чтобы женщины превращались в подвесную «грушу» для отработки методов кулачного боя; они просто желали, чтобы их роскошные жены, от одного вида которых у других мужчин отваливается челюсть, исполняли подобающие жене обязанности, не создавая никаких сложностей.
Очень часто муж и жена разрешали свои разногласия путем трудных ночных дискуссий, результатом чего становился развод, или соглашение, или даже примирение, когда оба приходили к выводу, что от разрыва они ничего не выиграют. Однако у некоторых пар не хватало ума покончить дело миром, и они прибегали к насилию. Жены буквально разрывали мужей на части; мужья стреляли в жен; сцены всех этих жутких семейных разборок снова и снова показывали в новостях, и постепенно они обрели в общественном сознании форму шуток, популярных афоризмов и анекдотов: «Ну, значит, была у этого парня жена туе-туе…»
Такое негативное общественное мнение чрезвычайно волновало посредников, занимавшихся продажей невест туе-туе, поскольку всерьез угрожало их бизнесу. Клиенты-мужчины по-прежнему сходили с ума по могучим телесам, однако требовали принятия адекватных мер, пресекающих непослушание жен. В результате будущих невест стали обучать не только этикету, вышиванию по канве и накачке мышц; им также промывали мозги с помощью мощных препаратов, внушая, что они должны беспрекословно подчиняться своим мужьям или хозяевам.
Мужчинам ничего не сообщалось об этих мерах; примерно так, как процессы, происходящие на бойне, стараются держать в секрете от покупателей мяса. Тем не менее мужьям зачастую все становилось ясно и без слов, вот почему многие из них предпочитали иметь подруг жизни, которые не были эмоционально искалечены и не представляли собой нечто, лишенное всяких чувств, пусть даже в прекрасной обертке.
Брачным посредникам туе-туе снова пришлось менять тактику. И на этот раз они решили проблему без затей – стали брать заложников.

СИТУАЦИЯ ЛАДЖОЛИ

Продав Ладжоли, брачный брокер объяснил девушке, что ее любимый младший брат Ксолип погибнет ужасной смертью, если она не будет вести себя смиренно и преданно. Если убийство Ксолипа не заставит Ладжоли изменить свое поведение, жуткий человек обещал убить другого ее брата… потом отца… потом мать… потом начать убивать просто детей на улицах, выбранных наугад, но непременно самых красивых и жизнерадостных.
Этот человек был такой жуткий, такой пугающий, что Ладжоли ни на мгновение не усомнилась – он выполнит свои угрозы. Если муж Ладжоли хоть раз пожалуется на ее поведение, с маленьким Ксолипом случится несчастье на площадке для игр, а его уши-шарики отрежут и пришлют Ладжоли в коробочке. То же самое произойдет в случае смерти Уклода при подозрительных обстоятельствах, или если великанша позволит себе развлекаться с другим мужчиной, или если она не будет придерживаться определенных стандартов красоты и гигиены… короче, если Ладжоли совершит любой проступок, порочащий брачное агентство.
– Какой ужас! – воскликнула я. – Уклод знает об этом?
Оказывается, клиентам агентств не объясняли, каким образом брачные посредники держат свой «товар» в узде, и, конечно, самим женщинам было запрещено распространяться на эту тему. Ладжоли не расскажет Уклоду правду, даже если он поклянется хранить тайну: он придет в ярость, будучи человеком порядочным, пусть даже происходящим из семейства преступников, которые купили ему жену в качестве подарка на день рождения. К тому же по прошествии времени маленький оранжевый человек может начать задаваться вопросом: «Любит ли меня жена на самом деле или лишь притворяется из страха, что пострадают ее родные?» Это больно ранит его чувства и разрушит веру в брак.
Ладжоли уверяла меня, что действительно любит мужа и считает, что ей исключительно повезло. Прежде всего, Уклод по отношению к ней находился примерно в той же позиции, что и она по отношению к нему: бабушка-преступница Юлай заявила внуку, что он должен согласиться на этот брак, иначе… В семье Уннор принято, что старшие решают за молодежь вопросы брака. Если младший Уннор не повинуется старшим и не соглашается со сделанным за него выбором супруга, он считается недостаточно преданным семье, чтобы ему можно было доверить какое-нибудь дело. И моментально оказывается на мостовой… а может, и под мостовой, если улицу неподалеку как раз в это время мостили.
Уклод не виноват в том, что Ладжоли оказалась в такой ужасной ситуации; она бы даже поняла, если бы он сердился на нее, относился как к нежеланной чужестранке, которую ему навязали, лишив возможности самому сделать выбор. Однако муж был сама доброта, обращался с женой как с равной и, казалось, всегда радовался ее обществу.
В ответ Ладжоли играла роль, которую ей вдалбливали на протяжении всей подготовки к тому, что ее ожидало. Почтительность. Кротость. Скромность. Образ застенчивой женственности, который больше подошел бы маленькой и хрупкой женщине.
Вот почему, например, она говорила таким притворно высоким голосом. У всех туе-туе голоса низкие – как-никак, они крупные люди с соответствующим облику горлом и голосовыми связками, издающими звуки наподобие контрабаса. Однако брачные посредники решили, что естественный голос туе-туе будет все время напоминать мелким мужчинам (вроде Уклода), что их жены – настоящие «бегемоты», такие сильные, что могут с легкостью причинить своим мужьям серьезные телесные повреждения. Пришлось Ладжоли говорить фальцетом и изображать беспомощность.
– Неужели Уклоду нравится такая манера поведения? – удивилась я.
– Всем мужчинам нравится – так меня учили.
– С какой стати верить тому, чему тебя учили ужасные люди, которые грозятся убить твоих родственников? И тот, кто говорит: «Всем мужчинам нравится это», определенно ошибается, поскольку мужчины переменчивы, и им надоедает все время одно и то же. Я по своему опыту знаю – иногда мужчине в голову может прийти совершенно неожиданная идея: скажем, что принимать некоторые знаки внимания – это проявление слабости, хотя всего два дня назад они ничего против этого не имели. Просто поразительно, но то, что им нравилось вчера, может вызвать их неудовольствие сегодня… И они смотрят на тебя с презрением, точно ты какое-то отвратительное насекомое.
Я почувствовала, что Ладжоли заметно напряглась.
– Уклод не такой.
– Может, он еще не такой. Однако наступит день, когда он будет в скверном настроении безо всякой конкретной причины и, сердито посмотрев на тебя, рявкнет: «Почему, черт побери, ты всегда разговариваешь так неестественно? От тебя с ума можно сойти!» Или, может, он не скажет ничего, просто подумает… но каждое твое слово будет злить его. Не понимая, почему он смотрит на тебя с такой ненавистью, ты спросишь: «Что не так?» – но от звука твоего голоса он лишь содрогнется. И ты не сможешь сделать ничего, чтобы заставить его любить тебя, как прежде, потому что сам звук твоего голоса будет вызывать у него отвращение. Но ты снова и снова станешь пытаться заговорить с ним, чувствуя, что несчастлива, что сходишь с ума, и надеясь, что есть слова, способные все изменить к лучшему, нужно просто найти их. Понимаешь, что делаешь лишь хуже, и все равно не можешь остановиться…
Все это время одной рукой я обнимала Ладжоли за спину, а в другой сжимала ее руку – позиция, лучше всего подходящая для того, чтобы утешить человека, который только что плакал. Теперь она выпустила мою руку, сама обняла меня и притянула к себе; я почувствовала, как моя щека плотно прижалась к ее плечу.
– Весло, мужчины не такие, – мягко сказала она. – Большинство из них стараются вести себя прилично. Тот, который грубо обошелся с тобой и убил твою сестру, – исключение, и ты знаешь это.
– Он был законченный… – прошептала я. – Но хотя он мертв вот уже несколько лет, при одной мысли о нем мне все еще грустно.
– Видимо, он глубоко задел твои чувства. – Ладжоли еле слышно рассмеялась. – Ты заметила, что только что выругалась?
Услышав это, я вздрогнула от ужаса – а потом закричала. Я кричала, и кричала, и кричала… не в силах остановиться.

РУГАТЕЛЬСТВА

Разумеется, в моем родном языке тоже есть ругательства. В нашей литературе – а она у нас самого высокого сорта – всегда сразу можно догадаться, что персонаж:, употребляющий такие словечки, – человек низкого происхождения. Культурные люди никогда не ругаются, не коверкают слов; только некультурные говорят неряшливо и имеют нечеткую дикцию.
Мою мать очень раздражали такие вещи. Если мы с сестрой использовали ругательства или сокращения – просто по небрежности или из вредности, – она бранила нас и говорила, что добрые, умные, хорошенькие девочки не должны так выражаться. Она сама никогда при нас не использовала ругательств – но однажды случайно обмолвилась.
Можете себе представить, как мы с Еэль дразнили ее по этому поводу! Мать горячо возражала – дескать, ничего такого она не говорила.
– Придется вам прочистить уши – раз вы не слышите, что я сказала!
Нас заставили вымыться с ног до головы, а потом выполнить кое-какую нудную домашнюю работу, в чем не было ни малейшей нужды, поскольку все, что связано с уборкой и приготовлением пищи, делали автоматы.
Спустя день-другой мать обмолвилась снова. На этот раз у нас с Еэль хватило ума промолчать; однако мы обменялись понимающими взглядами. Нам вовсе не требовалось прочищать уши; просто матери становилось все труднее следить за языком.
Время от времени, ощущая себя непослушными, умными, хорошенькими девочками, мы и сами использовали ругательства, бросали их прямо в лицо матери, ожидая, что она станет бранить нас. Нам хотелось крикнуть ей в ответ: «Ты сама так говоришь!»
Увы, мать ничего не замечала; или, точнее говоря, ее это больше не заботило. Ее мозг уставал все заметнее и заметнее, и одним из первых признаков этого стало безразличие к тому, как мы говорим.
Когда до нас с сестрой дошло, в чем дело, мы поклялись, что всегда будем выражаться вежливо, точно и правильно, какие бы эмоции нас ни обуревали. Это просто превратилось в суеверие: пока мы не допускаем небрежности в речи, наши мозги не устанут. Вроде как ругательства и коверканье слов – вход, через который дряхлость может проникнуть в наши головы.
День за днем я сохраняла верность своей клятве, не произносила роковых слов и тем самым оставалась в безопасности. Теперь чары разрушились.
А может, это во мне что-то сломалось. Вот почему я кричала – от ужаса.


ЧАСТЬ XVIII
КАК Я НЕНАДОЛГО ПОТЕРЯЛА СОЗНАНИЕ

БЕСПОЛЕЗНАЯ БОРЬБА

Помню, как Ладжоли обнимала меня во мраке. Помню, как я вырывалась с криком. При других обстоятельствах это был бы интересный поединок – он позволил бы выяснить, кто из нас сильнее. Тьма, однако, оказалась решающим фактором – я не ела уже несколько лет, а отсутствие света приостановило процесс фотосинтеза; поэтому я быстро выдохлась, истратив последние запасы энергии.
Первым предостережением стала волна головокружения, настолько сильного, что я резко перестала вырываться. И попыталась сказать: «Прости, Ладжоли», но, по-моему, не сумела вымолвить ни слова. Мышцы ослабели, сознание помутилось.

Я ПРИХОЖУ В СЕБЯ

Когда я очнулась, в каюте уже не было темно. Свет исходил от множества сверкающих палочек, лежащих на моем теле; кто-то расстегнул на мне куртку, положил несколько палочек на грудь, еще больше их засунул в рукава, а остальные разместил по бокам от ног. Там, где они касались меня, ощущалось приятное тепло – примерно как от нагретого солнцем камня.
Я закрыла глаза, наслаждаясь теплом. Этот свет был, конечно, далек от того, который сиял в Башне предков, – там излучение несло в себе целебную энергию, далеко выходя за рамки видимого спектра, – и все же сверкающие палочки обеспечивали достаточно пищи, чтобы я снова почувствовала себя живой… Еще совсем чуть-чуть «подкормлюсь» и смогу встать.
Кто-то сказал:
– Она, кажется, зашевелилась?
Голос принадлежал сержанту Аархусу. Я не могла вспомнить, с кем пошел он, когда Фестина и капитан Капур разошлись в разные стороны. Может, он вообще никуда не уходил, оставался тут, невидимый во мраке, и слышал наш с Ладжоли разговор. Разве не этого следовало ожидать от ревностного работника службы безопасности – затаиться в темноте и скрытно держать нас под наблюдением?
«И что, интересно, мы, по его мнению, могли бы сделать, предоставленные самим себе? – подумала я. – Может, он опасался, что мы станем доламывать и без того разрушенный корабль?» Хотя, возможно, Аархуса волновали не столько мы с Ладжоли, сколько безопасность малышки «Кусаки». Только заретта могла послать призыв о помощи; значит, сержант счел своим долгом охранять ребенка.
Наверно, именно Аархус раздобыл где-то все эти светящиеся палочки, когда я потеряла сознание. Он наверняка знал, где они хранятся, и достаточно хорошо изучил корабль, чтобы найти дорогу в темноте. Представляю, как он отчаянно пробивался сквозь мрак, бормоча себе под нос:
– Я должен спасти Весло. Я должен спасти Весло. Она слишком прекрасна, чтобы умереть.
Я размечталась – а что, если Аархус влюбился в меня? В конце концов, я несравненно привлекательнее любой непрозрачной женщины; я не какая-нибудь робкая малышка, вечно озабоченная тем, как бы угодить общественному мнению. Возможно, сержант ощутил во мне «буйную природную красоту, которую нельзя приручить».
Для некоторых мужчин этого с лихвой хватит, чтобы влюбиться – на какое-то время. А потом в голове у мужской особи что-то щелкнет, и он внезапно решит, что с тобой «слишком много хлопот».
От нахлынувшего разочарования дрожь пробежала по телу. Всю свою жизнь я только и делала, что придумывала восхитительные фантазии, мечтая о романтической любви. Почему сейчас я больше не могу предаваться таким мечтам? Почему едва я вообразила, что Аархус влюблен, как мне словно кто-то прошептал на ухо: «Глупая Весло, разве ты не знаешь, что реальная любовь вовсе не беззаботна, вовсе не сладка?»
Неужели мой мозг устал, если я обнаружила, что на меня постоянно давят соображения: «Все не так просто» и «Есть факты, которые невозможно игнорировать» ?
Охваченная отчаянием и страхом, я открыла глаза.

МНЕ СНОВА ХОРОШО

– Смотрите! – Я села и широко раскинула руки с видом человека, которого не мучают никакие сомнения. – Радуйтесь, я уже в форме. Мне снова хорошо.
От движения несколько светящихся палочек скатились на пол. Сержант Аархус кинулся, подобрал их и положил на место. За то время, пока я была без сознания, он снял скафандр, и теперь на нем был комбинезон оливкового цвета с эмблемами, вникать в смысл которых мне было неинтересно. Гораздо больше мое внимание привлек тот факт, что сержант закатал рукава, обнажив мускулистые руки, заросшие светлыми волосами.
Хотя у мужчин моей расы на руках нет волос, у меня не вызывает отвращения это дополнительное украшение. Общаясь с землянами, я обнаружила, что волосатые руки могут быть восхитительно нежными.
Не успела я высказаться по этому поводу, как рядом со мной опустилась на колени Ладжоли.
– Ты уверена, что с тобой все в порядке? Может, стоит еще полежать?
– В этом нет никакой необходимости. К тому же сидя я могу впитывать свет также и спиной.
Для этого мне пришлось снять куртку. Аархус на мгновение отвел взгляд, и я почувствовала укол беспокойства – может, он сделал это, потому что ему не нравится, как я выгляжу без одежды? Нет, это невозможно, успокоила я себя; наверно, он просто слишком скромный и считает невежливым смотреть на мое ничем не прикрытое тело. Если он так и не преодолеет своей стыдливости, это качество вскоре начнет раздражать меня – но как временное явление оно вызвало мою симпатию.
– А как вы все? Что произошло с тех пор, как я решила немного вздремнуть?
– Ничего особенного, – ответил сержант, все еще глядя не на меня, а на стену. – Ты отключилась всего на час. Никто не пришел ни с какими новостями, и Нимбус все в том же состоянии, свернулся вокруг своего ребенка. – Он кивнул на кресло, на котором устроился призрачный человек.
– И ты даже не попытался растолкать его? – спросила я.
– Нет. Только с разрешения адмирала или капитана.
– Хм-м-м…
С моей точки зрения, эта позиция была сродни тупому упрямству. Я с трудом поборола искушение самой попытаться растолкать призрачного человека, исключительно в порядке вызова… но в таких шалостях было что-то ребячливое, и, возможно, Аархус станет думать обо мне хуже. Мысль о завоевании его любви все еще мелькала где-то на задворках сознания; и хотя остальная, разумная часть меня высмеивала эту идею как глупую идиллическую мечту, почему-то все равно хотелось, чтобы он относился ко мне благосклонно.
Просто поразительно – как нормального, здравомыслящего человека могут раздирать болезненно противоречивые импульсы!
– Теперь, Весло, – сказала Ладжоли, – тебе нужно хорошенько расслабиться. – Она осторожно положила руку мне на макушку, точно туда, откуда росли бы уши-шарики, если бы я принадлежала к ее виду. Может, для дивиан это успокаивающий жест… или способ определить, как человек себя чувствует. Вроде как пощупать пульс. – С головой все в порядке? Ты вроде как… потеряла сознание.
– Ничего я не теряла. С моей головой все в порядке.
– У тебя исключительно ясная голова, – сказал Аархус.
Может, он так пошутил, имея в виду мою прозрачность?
– Да, у меня и в самом деле ясная голова. Она не кружится, и мозг не устал, и никакие безрассудные фантазии не одолевают меня…
Внезапно корабль содрогнулся. Я посмотрела на Ладжоли и Аархуса.
– Вы тоже почувствовали, правда?

НАС НАХОДЯТ

Прежде чем кто-либо успел ответить, корабль вздрогнул снова. На этот раз никаких сомнений не было. Аархуса отшвырнуло к стене каюты, он сильно ударился плечом. Ладжоли утратила равновесие и повалилась на меня… но я сама упала на бок и с треском ударилась о пол. (Трещал, конечно, пол – я сделана из более прочного материала, чем любой настил на любом корабле.)
Корабль качнулся в другую сторону. Я оттолкнула Ладжоли, и для устойчивости она ухватилась за кресло с Нимбусом; оно было жестко закреплено на полу и не сдвинулось с места даже под ее огромной тяжестью. Я вцепилась в стол, тоже привинченный к полу, – фактически вся мебель в каюте была жестко зафиксирована на месте, за исключением кресла у письменного стола, скользящего по металлическим рельсам. Закрепление мебели – весьма «разумная предосторожность» на случай, если с кораблем что-то произойдет… и когда «Королевский гемлок» наклонился снова, кресло на рельсах покатилось вперед и остановилось со звуком «цанг!» – словно топор врезался в дерево.
– Что происходит? – закричала я.
– Что-то захватило нас, – ответил Аархус. Корабль снова содрогнулся. – И чертовски неуклюже.
– Может, шадиллы? – спросила я.
– Не знаю. Мое рентгеновское зрение сегодня не работает. Если кто-то из вас способен видеть сквозь корпус, валяйте, бросьте взгляд.
Я поняла, что это ирония. Однако его замечание напомнило мне слова Фестины о том, что на корабле нет окон, только камеры наружного наблюдения, в данный момент не работающие. В результате никто на борту не имеет возможности узнать, кто нас захватил. От этой мысли мне стало чуточку легче – я была не единственной, кому оставалось только ждать, что произойдет дальше.
– Наверно, это шадиллы, – в голосе Ладжоли прозвучал страх.
– Или наши флотские, – откликнулся сержант. – Капитан Капур думал, что никто не заметил, как мы покинули Новую Землю, но если он ошибся, Адмиралтейство могло послать нам вдогонку корабль.
– Это не шадиллы и не человеческий флот. Нам повезло.
Нимбус заговорил! С внезапным свистом его плотно сжатое тело снова обрело человекоподобную форму, продолжая при этом удерживать малышку таким образом, чтобы ее не затрагивали рывки корабля.
– Точнее говоря, – продолжал он, – сканирование дальнего действия не обнаруживает в наших спасителях сходства с шадиллами или внеземным флотом.
– Разве ты в состоянии осуществлять сканирование дальнего действия? – удивился Аархус.
– Я нет. Но моя дочь может.
Конечно, нам захотелось выяснить, каким образом призрачный человек подключается к системам «Звездной кусаки», но поначалу он был не склонен давать объяснения. Похоже, его беспокоило, что мы можем подумать, будто он позволил себе лишнее, поскольку все время твердил что-то вроде:
– Я специалист по медицинским вопросам, и моя главная функция – проверять системы заретты, чтобы удостовериться, что они работают как положено…
Нимбус произносил все это с оттенком вины, точно обошелся с девочкой не так, как следовало. Тем не менее когда в конце концов удалось вытянуть из него правду, стало ясно, что ничего плохого призрачный человек своей дочери не делал…
Он просто щекотал ее.
Оказывается, когда мы еще раньше обсуждали, как с помощью малышки можно послать призыв о помощи, Нимбус сразу же понял разумность этого плана, хотя и был против того, чтобы заставить ее кричать, бросив в костер. Он тут же образовал вокруг нее плотную защитную оболочку и очень осторожно позволил нескольким микроскопическим частичкам своего тела проникнуть внутрь тела дочери. Примерно таким образом он проходил сквозь ткани своей погибшей подруги, просто в данном случае приходилось действовать гораздо тоньше. Скользя внутри тела заретты, клеточки Нимбуса нашли узел желез, ответственных за ССС-вещание, и активировали эти железы.
Он вызвал у «Звездной кусаки» легкий зуд, что-то вроде того, когда в горле царапает и ты то и дело откашливаешься, чтобы избавиться от этого ощущения. Малышка среагировала на раздражение чем-то вроде кудахтанья: слабые сверхсветовые звуки, безусловно не складывающиеся в слова, но способные привлечь внимание того, кто находился достаточно близко.
Именно это и произошло. Кто-то услышал сигнал и направился к нам, чтобы разобраться, в чем дело. Нимбус следил за приближением неизвестного через механизм сканирования дальнего действия «Кусаки»: его клеточки, проникшие в тело малышки, видели то же самое, что и сканеры. Ему было стыдно за то, что он это делал.
Ладжоли шепотом прокомментировала услышанное, из чего стало ясно, что мужчины-заретты в высшей степени неохотно идут на то, чтобы использовать любые способности женщин, – Нимбус и другие существа его пола следят за здоровьем своих подруг, но тщательно избегают любых действий, которые могут быть расценены как попытка руководить ими.
Превосходное качество, которым следовало бы руководствоваться всем мужчинам.
– Я поступил правильно, пощекотав девочку и тем самым заставив ее послать призыв о помощи, – бормотал призрачный человек. – Уклод определенно хотел этого, а он ее хозяин. Получается, я просто выполнил волю хозяина, верно? Однако наблюдать за происходящим через ее сканеры дальнего действия… ну, разве мне не следовало этого делать? Пусть хозяин и не высказал в точности такого желания, но наверняка хотел бы знать, кто к нам приближается, шадиллы или человеческий флот…
– И кто же это? – прервал Аархус исполненное вины бормотание Нимбуса, поскольку, очевидно, в данный момент сержанта больше всего волновала текущая ситуация. – Сигнал был послан не больше часа назад. Кто оказался настолько близко, чтобы успеть добраться до нас?
– Не могу разглядеть, – ответил призрачный человек. – «Звездная кусака» еще очень плохо умеет фокусировать сканеры на чем-то конкретном.
Я стараюсь сделать так, чтобы она смотрела в нужном направлении, но ее взгляд перескакивает с одного на другое. Это совершенно нормально для ребенка ее возраста, – добавил он извиняющимся тоном.
– Конечно, конечно, – нетерпеливо отозвался сержант. – Однако что, все-таки, ты видишь?
– В основном расплывчатые пятна. По размерам ничего похожего ни на шадиллов, ни на земной флот. Такое впечатление, будто это целый рой небольших кораблей: небольшие суда, рассчитанные на одного пассажира, или семейные яхты.
– Это объясняет, почему нас дергало, когда они брали «Гемлок» на буксир, – заметила Ладжоли. – Наш корабль настолько велик, что маленькие суда могли захватить его, только если их много. В этом случае координировать свои действия им достаточно сложно – в смысле, кто куда и когда тянет.
Она посмотрела на Аархуса, видимо интересуясь его мнением. Однако голова сержанта явно была занята другим, и выражение лица у него было отнюдь не самое счастливое.
– Что такое? – спросила я.
– Беда! – ответил он. – Если моя догадка верна, на наш призыв откликнулись суда, участвующие в крестовом походе. – Состроив гримасу, он обвел всех нас взглядом. – Что бы вы ни планировали на ближайшие десять лет, забудьте об этом – отныне мы рабы кашлингов.

ЧТО МЫ МОЖЕМ ПРЕДЛОЖИТЬ В КАЧЕСТВЕ ВЫКУПА

Краски покинули лицо Ладжоли; оно стало неприятно-желтоватым.
– Ты уверен? – прошептала она.
– Много шансов за то, что моя догадка верна, – ответил сержант. – Перед тем как «Гемлок» вышел из строя, мы летели к планете Джалмут, миру кашлингов; вероятнее всего, наш призыв о помощи услышали именно они. Однако кашлинги редко путешествуют большими группами – для этого они слишком эгоистичны. Стоит нескольким кораблям собраться вместе, и спустя пять минут они уже разлетятся в разные стороны. Существует лишь одна ситуация, в которой корабли кашлингов действуют согласованно, – это когда один из их пророков затевает крестовый поход.
– Что еще за поход? – спросила я. – Религиозное паломничество?
– Они рассвирепеют, если ты употребишь слово «религия», – большинство кашлингов яростные атеисты и впадают в бешенство от разговоров о божествах и душе. Однако соль в том, что на самом деле кашлинги чертовски религиозны. Настоящие фанатики. Просто они меняют свои верования чуть не каждый день.
– Как такое возможно?
– Лично мне это кажется совершенно лишенным смысла, но кашлинги верят в нечто под названием «пу нарам», что в переводе означает «благочестивая жадность». Только не просите меня дать определение того, что это такое. Одну неделю это означает заботиться о себе и плевать на всех остальных; другую – трудиться сообща, в согласии друг с другом, увеличивая тем самым всеобщее благосостояние; потом во главу угла ставится сострадание и помощь другим, потому что, бросая монетку калеке, ты возвеличиваешь собственное эго, – сержант демонстративно закатил глаза. – Кашлинги всегда хвастаются тем, что, в отличие от людей и других существ нашего уровня эволюции, у них цельная, единообразная культура… но если я и видел у них какое-то единообразие, то оно состоит в том, что они мечутся от одного пророка к другому… точно мухи, ищущие самую вонючую навозную кучу.
– Что же касается крестовых походов, – продолжал он, сделав неопределенный жест в сторону корпуса корабля, – это у них традиционная забава: пророк собирает своих последователей и несколько лет шатается по космосу. В основном они посещают другие свои миры, приобретая во время каждой стоянки некоторое количество новых сторонников и теряя примерно столько же старых. Обычно после трех стоянок не остается практически никого из тех, кто начинал поход… даже и самого затеявшего его пророка. Появляется некто, решающий, что теперь он новый пророк, и берет на себя руководство всей флотилией.
Ладжоли наградила меня слабой улыбкой.
– Мой муж говорил, что эти походы не имеют никакого отношения к вере. Ими движет могучий инстинкт постоянного перемешивания народонаселения: они стремятся разрушить ставшие слишком замкнутыми сообщества, вливая в них «свежую кровь». Уклод также рассказывал, что кашлинги на протяжении всей своей истории постоянно перемещались с места на место, а походы были придуманы уже позже – просто как оправдание.
Аархус кивнул.
– Только никогда не говорите ничего подобного никому из кашлингов – если не хотите, чтобы ублюдок пришел в ярость. Давайте воздерживаться от этого… у нас и так хватает хлопот.
– Ты имеешь в виду, что они хотят поработить нас? – спросила я. – Нужно объяснить им, что ни одна нормальная религия таких вещей не допускает.
– Я же сказал, пу нарам – не религия; кашлинги называют ее «надежной экономической доктриной», – Аархус состроил гримасу. – И хотя текущее определение меняется десять раз за год, один ведущий принцип сохраняется всегда: извлекай из чужаков любую выгоду, какую сможешь; в особенности из тех, кто не в состоянии дать отпор. Шляясь по космосу, флотилии время от времени наталкиваются на чужаков, попавших в беду, – у кашлингов нет навигации нашего уровня, поэтому эти их походы являются важнейшим источником заработка: по давным-давно сложившейся традиции кашлинги не станут спасать твою жизнь, если ты не заключишь с ними контракт о десятилетнем рабстве.
– Но они обязаны спасти нам жизнь, – возразила я. – Разве не этого требует от них Лига Наций?
Ладжоли покачала головой.
– Нет, если не они причина наших неприятностей. Они не обязаны помогать нам, и если делают это, то вправе запрашивать любую цену.
– Не слишком достойная политика.
– Только вот беда – кашлингам она нравится, – усмехнулся сержант. – К тому же повышает престиж пророка. Конечно, если нам исключительно повезет, конкретно этот пророк может оказаться достаточно либеральным, чтобы согласиться на какой-нибудь выкуп вместо требования десяти лет тяжелой работы.
Судя по тону, эта перспектива его не слишком радовала, но мне в голову пришла, на мой взгляд, превосходная идея.
– Тогда нужно отдать им «Королевский гемлок», – сказала я. – Большой, великолепный корабль, пусть и разрушенный. Кое-где здесь даже есть ковры. По-моему, это прекрасный выкуп.
– Наверно, – согласился Аархус, – но ничего из этого не получится. По закону кашлингов «Гемлок» уже принадлежит им – с той минуты, как они взяли его на буксир. И все на борту тоже принадлежит им, даже одежда, которую мы носим. Если они вообще согласятся на выкуп, это должно быть что-то за пределами корабля. – Он бросил на меня сочувственный взгляд. – Почему-то мне не кажется, что у тебя дома осталась богатая семья. – Он посмотрел на Ладжоли. – А как насчет тебя?
Она прикусила губу.
– Мои родственники ничего не дадут. Что же касается семьи мужа…
– Знаю, – перебил ее Аархус. – Они исчезли.
– А ты? – спросила Ладжоли.
Сержант покачал головой.
– Моя единственная семья – флот, и в данный момент мне не хочется просить Адмиралтейство о помощи. Десять лет рабства ничто по сравнению с тем, что Высший совет намерен сделать с нами… что он все еще может сделать с нами, если услышит, что нас захватили кашлинги. Разумеется, он заплатит выкуп, заберет нас – после чего все мы исчезнем без следа.
– Тогда нужно сделать все, чтобы этого не произошло, – сказала я. – Нужно сражаться с кашлингами и… и…
Аархус молча смотрел на меня. Ему не было нужды объяснять, почему мы не можем сражаться; если мы окажем сопротивление, кашлинги просто бросят нас дрейфовать в космосе и уйдут. Может, стоит изобразить покорность, пока мы не перейдем на их корабли… но к тому времени они, возможно, уже закуют нас в оковы. Хуже того, нас раскидают по разным маленьким судам. Очень может быть, что я окажусь отдельно от Фестины, Нимбуса, малышки «Кусаки», Уклода, Ладжоли… Это было бы ужасно!
– Как будут действовать кашлинги? – спросила я Аархуса.
– Поскольку связь у нас не работает, они не могут вызвать нас и предложить сдаться. Скорее всего, они пошлют сюда кого-нибудь лично.
– Каким образом посланцы попадут на борт?
– Единственный безопасный способ – проникнуть через управляемую вручную шлюзовую камеру, на кормовой транспортной платформе.
– Значит, нужно идти туда, чтобы встретить кашлингов и обсудить условия.
Я взяла одну из лежащих вокруг светящихся палочек. Поднявшись, я почувствовала головокружение… поэтому собрала остальные палочки и прижала их к груди.
– Ладжоли, – сказала я, – пожалуйста, понеси мою куртку. Я не хочу надевать ее сейчас, только перед самой встречей с кашлингами.
– Ты уверена, что это хорошая идея? – спросил Аархус. – Кашлинги легко обижаются, а нам сейчас ни к чему, чтобы они фыркнули и смылись. Может, пусть лучше кто-нибудь другой поговорит с ними?
– Если ты боишься встретиться с ними лицом к лицу, можешь остаться здесь. Я и без тебя найду кормовую транспортную платформу; я уже была там.
– Я всего лишь сказал, что разговор с этими парнями требует такта и дипломатичности.
– Мне нет равных в том, что касается такта и дипломатичности. Пошли.
Я решительно зашагала по коридору, Ладжоли следом, а Нимбус скользил вдоль стены, обнимая малышку.
С тяжким вздохом сержант Аархус присоединился к нашей процессии.


ЧАСТЬ XIX
КАК Я ВСТРЕТИЛАСЬ С ЧУЖАКАМИ… КОТОРЫЕ МНЕ НЕ ПОНРАВИЛИСЬ

ЧЕГО НЕ МОЖЕТ ДАТЬ ФОТОСИНТЕЗ

Идти по коридорам оказалось на удивление легко. Сначала я подумала, что это просто результат восстановившегося здоровья и целеустремленности. Но нет; идти было легко, потому что я стала легче! Гравитация на борту корабля начала ослабевать… и хотя совершать совсем уж невероятные скачки я не могла, но прыгучесть определенно повысилась. Удивительно интересное переживание, и оно развлекало меня (скок, скок, скок!) на всем пути к транспортной платформе.
Фестина уже находилась там – у моей лучшей подруги есть замечательное свойство: она способна вычислить, где ты окажешься, и явиться туда же. Конечно, женщина разыграла удивление при виде меня и притворилась, что пришла сюда, просто чтобы дождаться тех, кто взял корабль на буксир. Все правильно: не может же важный флотский адмирал признаться, что чувствовал себя потерянным и одиноким без своего лучшего друга?
Уклод тоже был на транспортной платформе, и они с Ладжоли тут же вернулись к своим нежностям. Их перешептывание и объятия раздражали едва ли не больше обычного, поэтому я подчеркнуто повернулась к ним спиной; однако остальные мои спутники тоже нагоняли на меня тоску. Фестина хотела выяснить, каким образом Нимбус заставил малышку послать призыв о помощи. Последовало повторение рассказа о крестовых походах, и вдобавок разговор сопровождался беспрерывным нытьем призрачного человека по поводу того, правильно ли он поступил, пощекотав свою дочку… Я уже все это слышала, и мне стало скучно.
Оставалось лишь бродить по транспортной платформе в надежде, что кто-нибудь в конце концов вспомнит о моем существовании и спросит, не возникла ли у меня новая блестящая идея. Однако никто даже не заметил моего ухода, что еще больше раздражало и злило. Наверное, придется высказаться по поводу недостатка внимания, но тут весь мой пыл обернулся сильнейшим головокружением, и я почти рухнула на пол.
Ох!
Питаться светом – прекрасная вещь… но этого недостаточно, чтобы вести деятельный образ жизни. Вот почему деревья не кувыркаются колесом. (И еще потому, что у них нет ни рук, ни ног.) Я по-прежнему прижимала к груди светящиеся палочки, но их было недостаточно для того, чтобы найти силы хотя бы расхаживать туда и обратно.
– С тобой все в порядке, Весло? – Голос Фестины доносился откуда-то сзади.
– Все прекрасно, – я постаралась, чтобы мой голос не дрожал. – Я просто… – какое-то время мне в голову не приходило никакого разумного оправдания моей позе; но потом я заметила на ближайшей стене многоцветное изображение гемлока, – просто изучаю произведение искусства. Сидя это делать удобнее.
Мне не хотелось, чтобы со мной обращались как с немощной больной, неспособной принимать участие в серьезных делах.
– Понятно. Получаешь удовольствие, разглядывая произведение искусства.
Это как сказать… Чего-чего, а удовольствия от разглядывания нарисованного на стене растения я не получала. Ради повышения достоинства изображения на поверхности картины должны выступать сухие мазки краски – чтобы зритель мог отковырнуть кусочек и понюхать, как нарисованное дерево пахнет; по крайней мере, такой вывод сделали мы с сестрой, изучая древние картины, выставленные у нас в городке. Однако изображение передо мной этим достоинством не обладало – оно было скучно двухмерным, никаких выступающих мазков и засохших капель краски. Я совсем уже собралась сделать критическое замечание по поводу столь убогой текстуры, как вдруг заметила на картине нечто такое, что поначалу проглядела.
Среди разноцветных веток тускло мерцали два красных глаза – словно там пряталось некое хорошо известное безголовое создание.

РАЗГОВОР С КАРТИНОЙ

– Поллисанд? – прошептала я.
– А кто же еще? – ответил он. – Дурацкий Чеширский Кот?
Он говорил своим обычным гнусаво-скрипучим голосом. Я быстро оглянулась, но остальные, похоже, не слышали его. Странно… учитывая, как громко голос Поллисанда звучал для меня. .
– Нет, твои приятели в этой беседе принимать участия не будут, – заявил он. – Только я да ты, моя сладкая.
– Другими словами, на самом деле ты не здесь. Опять проецируешь изображение и звуки прямо в мое сознание… Но ведь сейчас я не связана с «Кусакой»! Как тебе удается контактировать с моим мозгом, если я ни с кем не связана?
– Эй, подруга! Разве я не говорил, что стою на эволюционной лестнице на семьдесят пять триллионов ступеней выше тебя? К чему мне какая-то заретта, чтобы иметь возможность проецировать что пожелаю и куда пожелаю?
Что за скверная привычка у Поллисанда – не отвечать на вопросы. Он просто делает вид, что отвечает, хотя на самом деле уклоняется от темы. У меня даже мелькнула мысль, что сейчас, когда мы оказались в такой скверной ситуации, он может в этой своей манере попытаться скрыть от нас что-нибудь важное.
– Ты что-то со мной сделал? – прошептала я. – Когда вынес меня из Башни и срастил сломанные кости, ты сделал что-то еще? Может, вставил мне в мозг некое устройство, которое позволяет тебе в любой момент связываться со мной?
– О-о-о! Какие мы смышленые! Гораздо смышленее доктора Хавела, который не нашел у тебя ничего. Хотя, может, и находить было нечего.
Красные глаза вспыхнули ярче, а затем тело, приобретая объемность, вышло прямо из стены. Если вам когда-нибудь приходилось видеть, как безголовый чужак выходит из двумерной картины… Ну, вот так все и происходило, только лучше, потому что это случилось со мной.
Я все еще сидела на полу, и его огромное белое тело нависало надо мной. Он выглядел совершенно реальным, когда выдергивал задницу из стены, а коротким хвостом очищал свою огромную тушу от прилипших к ней хлопьев краски; и тем не менее никто в помещении даже не глянул в нашу сторону. Это была просто проекция, и сигнал улавливал только мой мозг!
– Что ты здесь делаешь? – спросила я по-прежнему шепотом. – Пришел полюбоваться на последствия еще одной ужасной ошибки?
– Надеюсь, что нет, – ответил он. – Просто хочется посмотреть, как вы управитесь с кашлингами.
– Хочешь посмотреть, разозлим мы их или нет?
– Конечно. Обожаю наблюдать со стороны.
Он содрогнулся всем телом, и кусочки краски с картины полетели и на пол, и на мои поджатые к груди ноги. Не сводя с Поллисанда взгляда, я стряхнула со своих бедер крошечные розовые, зеленые и черные хлопья. Тем временем он прошел мимо меня и встал так, чтобы оказаться между мной и остальными людьми; внезапно его глаза вспыхнули жарким белым пламенем – так бывает, когда во время лесного пожара огонь охватывает сухое дерево. Яркий свет хлынул на меня, такой ослепительный, что я закрыла глаза… но все равно чувствовала излучение, струящееся сквозь тело, вливающее в него новые силы. Меньше чем за секунду я пропиталась энергией до такой степени, словно целую неделю провела в Башне предков.
Жар быстро спал. Открыв глаза, я увидела, что в утробе Поллисанда тлеет тусклое алое мерцание. Он поднял ногу и стопой слегка похлопал меня по щеке.
– Ты такая худышка, – со странным, явно нарочитым акцентом заявил он. – Неужели не понимаешь, что нужно есть? И не просто вкусные леденцы, – он взмахнул ногой в сторону моих светящихся палочек. – Это не еда – они на девяносто процентов испускают видимый свет. Хорошенькой девушке требуется питание для костей. Рентгеновское и гамма-излучение, микроволны – в общем, энергетически насыщенный материал. Или, может (какая радикальная мысль!), тебе следует время от времени пробовать твердую пищу. Ясное дело, еда чужаков не идет ни в какое сравнение с лазаньей твоей матушки; и все же она содержит питательные вещества, без которых ты просто зачахнешь. Как ты собираешься одолеть шадиллов, если держишь себя на голодном пайке? У меня не всегда найдется время приводить тебя в чувство. – Он остановился, чтобы перевести дыхание, и спросил: – Ну что, ясноглазая, теперь тебе лучше?
– Да, – ответила я. – Но если все это просто проекция, почему она оказывает на меня воздействие, как будто я и вправду окунулась в поток света?
– Мне пора уходить, детка. Пока!
И он исчез – не каким-то причудливым способом, а просто его не стало, как бывает, когда выключают свет, причем совершенно беззвучно.
Я сидела, глядя на то место, где только что находилась огромная белая туша. Все эти хлопья краски, которые он стряхивал, тоже исчезли, растаяли, словно снег на костре. Я перевела взгляд на дерево на стене, но увидела лишь плоскую безвкусную картину – и никаких красных глаз.
– Мда-а-а… – только и сказала я.
Как всегда, появление Поллисанда разозлило меня, но я чувствовала себя гораздо лучше, голова больше совсем не кружилась.
Может, он и не такая уж задница, каким пытается себя выставить.
Или он просто приберегает меня… для чего-то гораздо более худшего, что еще только предстоит.

ПРЕИМУЩЕСТВО, КОТОРОЕ МОЖНО ИЗВЛЕЧЬ ИЗ ГЛУПЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ

Я положила ненужные теперь сияющие палочки на пол и прошла уже полпути до остальных, когда Нимбус сказал:
– Слушайте!
Все мгновенно смолкли; и в тишине я отчетливо расслышала справа глухие удары.
Поглядев в ту сторону, я увидела тяжелую металлическую дверь – вход в открывающуюся вручную шлюзовую камеру. Прежде мне не удалось разглядеть ее в полутьме, создаваемой светящимися палочками, потому что она была такая же белая, как и все остальное на транспортной платформе. Может, так надо: чтобы необходимость иметь на корабле дверь аварийного входа не бросалась в глаза.
– Ну, шоу начинается, – пробормотала Фестина. – Все ведите себя словно паиньки.
Я быстро выхватила у Ладжоли свою куртку разведчика, надела и застегнула ее – при появлении чужеземных гостей нужно иметь официальный вид.
– Эй, мне пришла в голову дикая мысль: кто-нибудь из нас говорит на языке кашлингов? – спросил Уклод.
– В этом нет никакой необходимости, – ответила Фестина. – Кашлинги обожают смотреть развлекательные записи, купленные у других рас: мандасарские фантазии, юнитские маскарадные танцы, человеческие «мыльные оперы» и тому подобное. В результате кашлинги – настоящие космополиты, обладающие обширными знаниями о чужеземных расах. Уверена – тот, кто появится из этой двери, говорит по-английски, прекрасно понимает язык человеческих жестов… и знает, как принято обращаться к гетману фаскистеров, как стимулировать половой акт гринстраидеров и какой нож использовать при аутодафе на Мириаподе.
– Второй нож слева, – сказал Аархус, – с тремя черными зазубринами и выгравированной на нем головой коня. – Мы удивленно уставились на него. – А что такого? Я парень непростой.

КАШЛИНГИ И ИХ КОСМИЧЕСКИЕ КОСТЮМЫ

Последовал новый удар, и дверь открылась. В проеме стояли две неуклюжие фигуры в режущих глаза цветастых нарядах. Один костюм состоял из чередующихся красных и белых полос, спиралью опускавшихся от макушки до пят и украшенных аляповатыми голубыми завитушками, которые, возможно, представляли собой буквы чужеземного алфавита. Шлем выглядел точно так же; если на нем и имелся прозрачный щиток, я его различить не сумела.
Второй костюм выглядел в том же духе, но на агрессивно-зеленом фоне были изображены фиолетовые животные, кони, фрукты, разная утварь – хотя, возможно, все эти предметы и существа были вовсе не тем, чем казались. У чужаков подобное частенько случается: то, что выглядит как сочный персик, может оказаться временно закуклившимся племянником хозяина; поэтому за столом у них лучше не торопиться. (По крайней мере, так рассказывали разведчики, которые очень любят читать лекции по поводу «многоликих граней чужеземной жизни», а еще вспоминать всякие забавные истории: «Это случилось не со мной, а с моим другом»… когда разведчик все-таки решил съесть персик.)
Разумеется, к нам заявились кашлинги в своей ходячей конфигурации: с длинными-длинными ногами и почти без туловища. Может возникнуть мысль, что они выглядели нелепо, с этими их штанами, доходящими до подмышек… но на самом деле у них был такой зловещий вид, что меня затошнило. Сплошные конечности; к тому же они слегка покачивались, словно пауки ростом с человека. Даже яркие цвета не придавали им клоунского вида, по крайней мере в неярком свете, исходившем от груды светящихся палочек, которые я оставила в дальнем углу. Долговязые, безликие кашлинги напоминали змей пестрой раскраски, готовых в любой момент нанести удар.
Они покинули шлюзовую камеру быстрыми, текучими движениями: шаг, другой, и вот они уже около нас; ни один человек не мог бы даже бежать с такой скоростью, хотя им, казалось, для этого совсем не пришлось напрягаться. При их молниеносном приближении Ладжоли испуганно открыла рот и отступила, потянув за собой Уклода. Нимбус тоже попятился, плотнее обвернувшись вокруг своей девочки. Фестина и Аархус не дрогнули, но я видела, каких усилий это им стоит; стиснув челюсти, они не двинулись с места, даже когда кашлинги очутились прямо перед ними, приблизив к их лицам свои безглазые головы.
Эта тактика запугивания разозлила меня. Я выступила вперед и громко заявила:
– Приветствую вас. – Кашлинги повернули слепые пестрые шлемы в мою сторону. – Я разумное существо, принадлежащее к Лиге Наций, и прошу вас проявить ко мне гостеприимство.
Последовала долгая пауза. На лице Фестины возникло выражение ужаса – как будто я сделала страшную ошибку, произнеся слова, принятые в Лиге Наций. До меня запоздало дошло, что, по-видимому, существует какая-то причина, по которой она сама не произнесла этих слов. Может, кашлинги воспринимают их как оскорбление? Однако что мне теперь оставалось делать – только стоять прямо, с достоинством глядя на них и стараясь излучать холодную уверенность. Еще некоторое время кашлинги не двигались и не отвечали… а потом громко расхохотались.

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Это был не настоящий смех, характерный для представителей моей расы или людей, – это, скорее, была имитация смеха, когда кто-то знает, как должен звучать смех, но на самом деле соответствующих чувств не испытывает. Фестина говорила, что эти создания знают людей, поскольку изучают развлекательные человеческие шоу. Однако невольно возникал вопрос, в какой степени эти шоу их на самом деле развлекают, если они не способны вложить искренние чувства в свои ха-ха и хи-хи.
Возникал и другой вопрос – почему они сочли нужным ответить на приветствие Лиги Наций хохотом, причем таким неискренним? Однако было бы неблагоразумно врезать им по носу за подобную невежливость; я даже не стала возмущаться тем, что они ведут себя так глупо под воздействием какой-то неправильной химии в их мозгах. Нет-нет… я же понимаю, что такое дипломатия, поэтому просто сердито смотрела на них, ожидая, пока они прекратят издавать столь бессмысленные звуки.
Смех смолк так же неожиданно, как начался, – как будто кто-то схватил обоих кашлингов за глотки, с силой сжал их и стукнул безглазыми головами друг о друга. (На самом деле ничего подобного не произошло, потому что я по-прежнему вела себя как самый настоящий дипломат.)
– Оставь свои приветствия при себе… – начал чужак в красно-белую полоску.
Хотя он говорил на земном языке, это был нечеловеческий голос – точно десяток людей произнесли фразу негромко и в унисон. Я вспомнила изображения кашлингов и эти их рты, разбросанные по всему телу. Очевидно, они говорят несколькимиртами сразу, чтобы их услышали, поскольку легкие этих существ гораздо меньше человеческих.
Не закончив фразы, красно-белый чужак быстро пересек разделяющее нас пространство и наклонил ко мне голову.
– Ты такая… такая… – Он издал свистящий звук, который мог быть вздохом или словом, произнесенным на его родном языке. Одна рука потянулась ко мне; я думала, кашлинг хочет прикоснуться к моей щеке, однако внезапно он вцепился в куртку и расстегнул ее. – Что ты такое? – закричал он, уткнувшись шлемом между моими округлостями, как будто пытаясь заглянуть внутрь меня. – Если не считать того, что ты самое безобразное создание из всех, которых мне когда-либо приходилось видеть!
Не успела я ответить должным образом, как Фестина обняла меня успокаивающим жестом, одновременно стараясь помешать мне совершить «необдуманный дипломатический акт» по отношению к наглому визитеру.
– Предки Весла были людьми, – пустилась в объяснения моя подруга. – Однако несколько тысяч лет назад ее раса была генетически перестроена.
– В качестве наказания ? – полюбопытствовал зеленый кашлинг.
– Нет, – отрезала я. – В качестве дара. Второй кашлинг все еще продолжал пялиться на меня, словно надеясь разглядеть что-то внутри. Фестина говорила, что кашлинги могут видеть в инфракрасной и ультрафиолетовой части спектра – в той, в которой я не была прозрачна. Может, красно-белое существо, уткнувшись лицом мне в грудь, наблюдало, как дышат легкие, как бьется сердце, – что было бы возмутительной наглостью, поскольку сама я не могла этого видеть.
– На что ты смотришь? : – взорвалась я, отступила на шаг и застегнула куртку.
– На тебя, – ответил красно-белый кашлинг.
Он шагнул следом за мной, но на этот раз я отшатнулась и оттолкнула его шлем в тот момент, когда он едва не коснулся моего уха. Возникло неприятное чувство, будто он заглядывает прямо мне в мозг, и я почувствовала себя грязной, поскольку я задумана как прозрачная, а какой-то мерзкий чужак воспринимает меня иначе.
– Восхитительно, – один шепчущий голос прошептал это мне в ухо, в то время как множество других повторили то же самое по всему телу кашлинга. – Мне всегда казалось, что люди – самые безобразные создания в галактике, но, по крайней мере, в них есть некоторое очарование. – Он поднял голову и повернулся к Фестине, которая все еще обнимала меня за плечи, удерживая от того, чтобы преподать кашлингам урок хороших манер. – Взять хотя бы тебя. Это изумительное пурпурное пятно на лице, так бросающееся в глаза. Ты что, вся в таких пятнах?
На этот раз мне пришлось помешать Фестине совершить «необдуманный дипломатический акт».

РАЗБИРАЕМСЯ С ИМЕНАМИ

– Может быть, – Нимбус быстро скользнул вперед, – нам следует взаимно представиться. Я…
– Ты из расы вассалов, – прервал его красно-белый чужак. – Ты вассал, который не знает своего места. Если мне когда-нибудь понадобится узнать твое имя… ну, я вырежу себе все сердца и утоплюсь в кислоте, прежде чем упаду так низко. Так что эта проблема никогда не возникнет. Для остальных сообщаю – мое человеческое имя лорд Рейан Еллисандер Петровака ЛаСалле, а это моя жена, леди Белинда Астрагот Умбатти Карев.
– Похоже на земные имена, – прошептала я, обращаясь к Фестине.
– Так оно и есть. Кашлингам очень нравится заимствовать имена и звания у других рас. Иногда путем законной покупки, иногда… иными способами.
Подруга бросила на меня многозначительный взгляд, как бы давая понять, что это за «иные способы». Видимо, она имела в виду воровство или преступления разного рода, хотя у меня не укладывалось в голове, как такое возможно – украсть имя. Имя – это не вещь, которую можно тайком стащить из чьей-то комнаты. С другой стороны, эти чужаки занимаются тем, что порабощают злополучных жертв космических аварий; может, они разработали технику стирания имени раба из его памяти – с тем, чтобы в дальнейшем имя несчастного стало собственностью кашлингов. Если да, это ужасающее насилие над личностью, и, по-видимому, эти двое чужаков совершали его не раз, если их имена состоят из таких длинных цепочек, как лорд Рейан Еллисандер Петровака ЛаСалле и леди Белинда Астрагот Умбатти Карев.
– И конечно, – добавила зеленая леди Белинда, – при общении с представителями других рас мы используем другие имена. Человеческие имена для людей, дивианские – для дивиан…
– Кстати, – вмешался в разговор полосатый лорд Рейан, обращаясь к Ладжоли и Уклоду, – для вас меня зовут главный надзиратель Ресаминар К. В. Ериноун, а мою жену детектив-сержант Беллуриф Й. Д. Клашовни.
Широко распахнув глаза, Уклод состроил гримасу при словах «детектив-сержант». Возможно, они вызвали у него сомнение, или, как преступник, он пришел в замешательство от встречи с кем-то, заявляющим, что имеет отношение к полиции. С другой стороны, на него могло просто произвести сильное впечатление существо, способное украсть имя не у кого-нибудь, а у детектива-сержанта.
– А теперь займемся тобой. – Леди кашлинг посмотрела на меня. – Какие имена использует твой народ?
Я не отвела взгляда.
– Если ты Белинда для людей и Беллуриф для дивиан, на моей планете тебя, возможно, называли бы Белл. Это металлический предмет, издающий мелодичный звон.
– Я знаю, что такое белл, идиотка. – Эти слова произнесли лишь половина ее ртов, остальные издали сердитое шипение, как будто я поставила под сомнение ее ум. – А какие почетные звания вы используете? Принцесса Белл? Королева Белл? Святая Белл?
– Никакие, – ответила я. – Ты была бы просто Белл. Белл – металлический предмет, издающий мелодичный звон… если по нему ударить.
Фестина с силой наступила мне на ногу.
– Ладно, – заявил полосатый мужчина кашлинг, – я, по-видимому, для тебя буду Рей.
– Да. Рей – это злак, из которого можно приготовить напиток.
– Хороший напиток?
– Мнения на этот счет расходятся, – ответила Фестина. – Теперь, если не возражаете, мы тоже представимся…
– Нет, – прервала ее леди Белл. – Вы рабы. У вас нет имен. Может, вы и думаете иначе, но скоро мы избавим вас от этого заблуждения.
– Прежде чем вы совершите что-нибудь непоправимое, – сказала Фестина, – мы хотим обсудить с вашим пророком вопрос о выкупе.
– Вот как? – удивился лорд Рей. – Тогда начинай. Я и есть пророк.

ПУСТАЯ ПЕРЕБРАНКА

Леди Белл повернулась к нему.
– Нет! – рявкнула она с шипением, вырвавшимся из множества ртов. – Сегодня я пророк.
– Ошибаешься, дорогая, – слово «дорогая» прозвучало странно; как и в случае со смехом, лорд Рей явно старался изобразить то, чего не понимал и не чувствовал. – Ты была пророком вчера. На собрании в Джалмуте.
– Это происходило два дня назад, дорогой. Значит, ты был пророком вчера, а сегодня моя очередь.
– Но я же вчера никакими пророческими делами не занимался – весь день мы просто летели прочь от Джалмута. Вот так-то, дорогая.
– Это не моя вина, дорогой. У тебя была масса времени для праведных дел. Мог бы изречь какое-нибудь откровение.
– Откровения не случаются по желанию, – с шипением возразил лорд Рей. – Они приходят сами и обычно не запаздывают, – он издал скулящий звук. – Думаю, у меня какой-то пророческий блок.
– Тогда тем более я должна быть пророком сегодня. – Леди повернулась к нам, грациозным жестом раскинув руки. – Друзья мои… имеются в виду мои никчемные чужеземные рабы… я – благородный пророк Белл. Подождите-ка…
Она подняла руки к шее, расстегнула какую-то защелку и сняла шлем. Под ним она выглядела в точности как ее костюм – то есть была зеленого цвета с фиолетовыми пятнами. Пятна не были так четко очерчены, как изображения на костюме, но по размеру и цвету напоминали последние. Либо это была татуировка под стать костюму, либо костюм был украшен изображениями, сходными с естественными пятнами на коже.
У нее не было различимых глаз, носа и рта, точнее, голову женщины покрывали бесчисленные рябинки и вмятины, которые, возможно, играли роль обычных лицевых органов, однако если у кого-то больше десяти крошечных глаз вместо двух нормального размера, это, скажу я вам, далеко не одно и то же. Как, к примеру, понять, куда смотрит такое создание? И как догадаться о его чувствах, если оно не может улыбаться, недовольно надувать губы или хмуриться? Может, именно поэтому кашлинги так склонны жестикулировать, размахивая руками и качая головами, – поскольку их лица ничего не выражают, приходится прибегать к другим методам.
– Так-то лучше, – сказала Белл, когда рты на ее лице вдохнули воздух «Гемлока». – Итак, вы желаете обсудить выкуп? Я готова. Всем известно, что у вашего внеземного флота глубокие карманы.
– Нам не требуется помощь Адмиралтейства, – ответила Фестина. – У меня самой есть собственность, которую я предлагаю в качестве выкупа.
– Собственность? У тебя нет никакой собственности, рабыня. Корабль наш. Оборудование на нем – тоже наше. Даже ваши одежды принадлежат нам… хотя прозрачная дикарка может оставить себе заношенную куртку. Отвратительная одежда.
– Я имею в виду собственность другого сорта, – сказала Фестина. – Интеллектуальную.
– Вот дерьмо, – бесчисленные рты лорда Рея испустили тяжкий вздох. – Ты имеешь в виду военные секреты, так? – К этому моменту он уже тоже снял шлем; стоит ли удивляться, что голова у него была вся в красных и белых полосках? – Тридцать лет назад крестовый поход принял военные секреты в качестве выкупа, а потом не смог их продать. Секреты никого не интересуют.
– Не говори глупостей, дорогой, – возразила леди Белл, – это не больше чем миф. Легенда. Скорее всего, распущенная самим внеземным флотом, чтобы отбить охоту у шпионов. – Она снова посмотрела на Фестину. – О каких военных секретах ты толкуешь? Коды доступа? Шифровальные алгоритмы? Имена шпионов, действующих в зоне кашлингов?
– Я не говорила, что предлагаю военные секреты, – ответила Фестина.
– Тогда что?
– Военные секреты, но совсем не такого сорта, как вы думаете. Агентства новостей заплатят за них миллионы. И они будут ваши, если вы отпустите нас.
Фестина начала излагать историю Александра Йорка и его тайного досье. Мне было неинтересно – я уже слышала этот рассказ; поэтому я оглянулась по сторонам в поисках чего-нибудь более занимательного. Однако на транспортной платформе ничего такого не было, в частности Поллисанда, прячущегося за нарисованными деревьями. Представляете – ничего вообще… кроме людей, конечно: Фестины, кашлингов, Аархуса, Уклода, – Ладжоли… и Нимбуса.
Призрачный человек плавал в воздухе чуть в стороне от остальных. Его явно обидело то, что Рей назвал заретт расой вассалов; ну, Нимбус и ретировался, завис у дальней стены, словно грозовое облако. Мне, как в некотором роде его родственнице, не нравилось видеть призрачного человека в плохом настроении… да и слушать Фестину, говорящую об известных мне вещах, было скучно. Поэтому я потихоньку отделилась от группы и направилась к Нимбусу, чтобы по-сестрински утешить его.

УМУШИ

– Привет, – негромко сказала я. – Как ты себя чувствуешь?
Глаз у Нимбуса не было, поэтому горечь обиды и возмущения проявилась лишь содроганием всего его призрачного тела.
– С какой стати тебя волнуют чувства того, кто принадлежит к расе вассалов?
– Не вини меня за слова, сказанные чужаками, – я еще больше понизила голос. – По-моему, эти пророки высокомерные и наглые. Кашлинги