я свою бляху и туда. Караканары на меня – ноль внимания. Ладно, думаю, не хотите по-хорошему, будем по-плохому. Ох, я им тогда и всыпал! А на другой день вызывают меня в земскую управу. Я думал – ругать будут, а меня наш уездный исправник, Елизар Терентьич, отводит в сторонку и говорит: пойдешь в полицию? А чего ж, говорю, не пойти? Можно… Туда ж такой конкурс, что не каждый еще и пройдет. Ну, накатал он мне рекомендацию, и я прямым курсом – в ГУЛ Индиги.
– Ни разу не был в Индиге, – признался Жилин, – вернее, был, но ночью. Пересадку делал.
– Много потерял. Столица Заполярья! Это тебе не баран начихал… А в принципе все они одинаковы, что Индига, что Амдерма, что эта… как ее… на Мурмане которая… Варзуга! Ага… Купола высоченные, прозрачные – ходишь, как муха под стаканом. Проспекты в стеклянных трубах… Вокруг снега, пурга заметает, а тут цветочки, стежки-дорожки, девки в одних сарафанчиках… Глянешь на метель за стеной – и аж мурашки по коже…
– А пурпурные? Давал им жизни?
– Не в Индиге. А вообще… давал. Посылали как-то в командировку, в Баку… погонял их там, чтоб на всю жизнь запомнили. А вообще, если… Бойцы из них дерьмовые, честно тебе скажу. Ты сам воевал и должен знать, какие бывают вол-чары. А пурпурные – дилетанты, грубое уличное хулиганье. Им этот пурпурный террор – так, новое развлечение, что-то типа аттракциона…
Гирин пробежался глазами по пульту аварийной сигнализации и продолжал:
– Короче, где-то с год… да как бы не больше, прослужил я младшим полицейским. Патрулировал улицы и вообще – бдил. Всю Индигу облазил: от Лукоморья и подводного порта до вокзала и Спирального бульвара. И, знаешь, мне это даже начало нравиться! Конечно, всякого понасмотришься… К мертвякам я так и не привык… а одна девочка изнасилованная до сих пор перед глазами стоит… – Максим сделался вдруг каким-то строгим и угрюмым. – Ну, по-всякому бывало. Да, а тогда еще как раз мода эта пошла – работяг лупцевать. Печушники – слыхал о таких? Емели… мать их… Такие, знаешь, вроде фловеров, но те хоть тихие, а эти «отморожены» напрочь. Только и слышишь – там инженеру нос сломали, тут с глубоководниками сцепились… Кого-то ножом исполосуют, кому-то ребра поломают… Невмоготу было видеть эти тупые рыла! Главное, и сами ничего делать не хотят, и другим не дают! Совсем от безделья одурели. Короче говоря, устроили мы однажды облаву, похватали всю гопу – человек двадцать. Ага… Ведем их на принудительное ментоскопирование и, представляешь, засекаем влет того самого педофила! Ну, того, что девочку ..
– Я понял, – сказал Жилин. – И что ему было?
– А что ему может быть? – пробормотал Максим. – Операция на сознании… Позитивная реморализация и все такое. – Он помялся. – Правда, кто-то из ребят ему по яйцам заехал, да так, что всмятку… Кто – уже не помню. – Гирин быстро перевел разговор на другую тему. – А ты бы видел, как эта шпана под гипноиндуктор идти не хочет! Криком кричат, заходятся – все боятся натуру свою сволочную растерять! Чего-то я… хм… маненько не в ту степь… В общем, патрулировали мы как-то «Сферу». Район там тихий – башни, купола, антенны, коттеджи. И тут сигнал из штаба поселка – драка у Большого Телескопа. Мы туда. Видим – человек десять наседают на какого-то африканца. Морды размалеванные, смотреть противно – акутагуи, не лучше печушников. Ну, мы их всех за шкирки – и в изолятор И под ментоскоп, голубчиков, под ментоскоп… Отделили, значит, козлищ крашеных от черного агнца. Выпускаем его. То да се, извиняйте, мол, господин Оле-Сенду, служба такая, порядка требует. Тот смеется. Ну, разговорились мы с ним, зашли в кафешку. Только я хотел сто граммов ему предложить, а Габа в отказ – рад бы, говорит, да нельзя! Я, говорит, в ВШК учусь, на штурманском факультете, а там с этим делом строго… Я аж весь иззавидовался! Ну и, короче, засел за учебники. Год корпел. И помогли мои штудии! После выпуска назначили меня на лунник сменным пилотом, а года три назад я вместе с Габой на «Бору» перевелся. Вот так вот… Черт его знает, может, не подвернись мне тогда это чучело масайское, ходил бы я в полицейских. Глядишь, уже б исправником выбрали… Да, я уже всерьез подумывал на юрфак поступать! А что? Не вечно же в патруле мариноваться. . Отучился бы и в убойный отдел перешел. Да я не жалею. По ребятам вот скучаю только, а так… Не разорваться же…
Жилин кивнул:
– Да уж… Смотри, муть какая. Пыль, что ли?
Горизонт затянуло плотной оранжевой дымкой.
– Пылевая буря, – кивнул Гирин. – Недельки через две и до Сырта доберется…
Атмосфера заметно помутнела, реденькие облачка – желтоватые пыльные, голубоватые углекислотные, серые снежные – обмахивали бот мгновенными промельками. Однообразная рыжая пелена затянула поверхность планеты. Красные тени ползали по ней, медленно сближались и расходились, завивались в спирали и разрывались на драные кучерявые лоскутья.
– Высота 25! – обронил Гирин. – Вот оно!
Корабль поднялся над волнующимся пыльным морем. На восток уплывали неверные дымчатые ленты «полярного воротника», а на севере клокотали аспидно-черные тучи, кудлатой папахой накрывая северную полярную шапку. Компьютер зазуммерил и выдал изображение на экран.
С тысячу километров в поперечнике или больше шапка была несколько сдвинута от полюса. Два куполовидных вздутия на ней разделялись широким Северным каньоном, прорезавшим ледники по диагонали. На белом фоне хорошо выделялись полосы уступов – они расходились винтом вокруг обоих вздутий.
– Ну, щас нам будет… – пробасил Гирин. Его пальцы на рукоятках побелели от напряжения, а вокруг сжатых губ образовалась тонкая белая линия.
– Начали спуск!
Планетолет сотрясся (Жилин чуть язык себе не прикусил). Скорым поездом наехала чернильно-черная стена. Пол встал дыбом и заходил ходуном. Мутные оранжевые полосы и черные клубы на экране перископа сплелись и закрутились бешеной каруселью. Бот дергался, как остервенелый мустанг, падал и подскакивал, заваливался набок и вовсе опрокидывался, словно бочка, катящаяся с горки. Вокруг, в бурлящей чернине, визжало и грохотало, дико ревели восходящие потоки, волоча за собой струи грязного пара и пыли, хлестали ветвистые молнии – и вверх, и вниз, – раздирая клокочущую черную рванину.
– Внимание!
Стремительно несущиеся облака разошлись, и в разрыве проглянула шапка, полосатая от ламин – уступов извилистой формы, где светлые пласты льда перемежались с темными лентами вытаивающей пыли. Было сумрачно, как в дантовом Лимбе.
– Ну, – выдохнул Гирин, – кажись, проскочили!
Корабль, будто соглашаясь, качнулся, и болтанка прекратилась. Теперь «Коча» спускалась вертикально.
– Сносит… – проворчал Максим и подработал левой рукояткой. – Да где ж эта чертова щелка?
Компьютер забубнил цифрами.
– Все, все, успокойся, – оборвал его Гирин, – вижу сам.
Жилин вытянул шею – на экран перископа косо вплывала «щелка» – Северный каньон, клином вбитый в слоеные ледники.
– Высота тысяча пятьсот метров, – гундел комп. – Тысяча метров… Пятьсот метров… Двести метров…
Стены дрогнули, и все стихло.
– База «Северный полюс», – услышал Жилин безразличный голос компьютера. – Ноль-ноль. Посадка закончена.


2

Пригнув голову, Габа шагнул на вторую палубу яруса «В». Мрачно было тут. Мрачно и неуютно. На потолке тлели аварийные лампы, мягкие стены пушились шерстистым инеем. В паре мест вздувались желваки смолопласта, затянувшие пробоины – кто-то хорошо постарался пробить корпус насквозь, и не один раз. А еще дальше, в багровом тумане, пол вставал дыбом, панели расходились, и в щели выпирали по-дикому скрученные трубы, неприятно походя на выпущенные кишки. Лопнувшие шпангоуты с ошметками настила просаживали облицовку, стягивая ее складками, и сдирали чешуйки биокерамики с внешнего корпуса. Да-а… Были схватки боевые…
Будто и не на Спу высадился, а на какой-нибудь межпланетный «Летучий голландец». И тишина…
Габа вышел в центральный транспортный терминал и потянулся почесать в затылке, но вспомнил о шлеме и скомкал непроизвольное движение. От терминала веером, вразлет, расходились четыре квадратных в сечении коридора, а влево загибала прозрачная трубчатая галерея, висящая над атриумом. Вдобавок ко всему наверх, к лифтам, уводил широкий пандус с исшарканными магнитными дорожками. Где ему искать агрегатный отсек, Габа даже не представлял себе, но два указателя, тускло помаргивающие под потолком, помогли ему сориентироваться: один зазывал к блокам мезоядерной станции, в зал отдыха, пункт связи и общий модуль, а другой – к жилым отсекам, медблоку и агрегатному отсеку. Определив свою траекторию, штурман зашагал по радиальному коридору – осторожно, по стенке, по стенке, – и почти тут же до него докатились мерные гулкие удары, колкий скрип и пронзительное шипение. Бой там идет? Или работа?
– Алё?.. – осторожно позвал Габа. – Люди! Вы где?
Шлем чиркнул о потолок и штурман пригнулся. Дальше стены коридора схлопывались, пожамканные и погнутые, органика на них трещала и шипела, пучась жаровыми пузырями. А в полу зияла грубо вырезанная дырища с оплывинами и потеками по краям.
– Алё!
– Кто?! Кто здесь? – в наушники прорвался чужой, сиплый от надрыва голос. – «Бора»?!
– А кто ж еще!..
– О-о! – завопил голос. – Ванька, наши! Щас мы… а вы где?
– А черт его знает! Тут, в полу, дыра!
– «Мыряйте» в нее! Там потолок, правда, провис, но ничего, пройти можно! Черт, я уж думал, вообще никто не придет!
– Ну, здрасте…
Габа отцепился от пола, доплыл до поворота и замер, как предки в старину замирали, высматривая льва-симбу. Тишь да гладь. Из осевого коридора, от централи управления, где засели пурпуры, не доносилось ни звука. Не шевельнется тень, не дрогнет отсвет. Габа бесшумно вернулся и «мырнул» в дыру.
Нижняя палуба повторяла верхнюю. Тем же коленом выгнутый коридор, та же цепочка красных фонариков. И изломки льда, кружащиеся в воздухе. Крупка, блестки, кристаллики, большие куски – переливчатые, сверкающие рубином, отсвечивающие мокрым улем, угрюмо кровенеющие и вспыхивающие ало-золотистым. Распихивая кувыркающееся леденье, Габа на карачках прополз под нависшими панелями потолка, сочащимися струйными дымками, меж стен, пошедших складками, и выбрался в коридорный отсек, примыкавший к энергомодулям.
– Стой! Кто идет?
Из ниши в стене высунулся худущий человек в сером комбинезоне техника и в теплом подшлемнике. Руки его неумело сжимали квантовый разрядник.
– Свои, – буркнул Габа. – Ты так больше не делай – не кричи и не пали в воздух. Бей сразу по ногам.
– Ну, ты мне щас наговоришь… – протянул дозорный, опуская дуло разрядника.
– Вот тебе и «ну»! Пока ты кричал, я тебя раз пять подряд смог бы пристрелить…
Габа демонстративно поставил «Биденхандер» на предохранитель и закинул на спину, в захват.
– Волков? – кивнул он на нашивку с фамилией, крепившуюся над карманом комбеза.
– Волков! Толя! – Дозорный переложил оружие в левую руку и протянул правую. Габа вздохнул – неисправим! – и пожал ее.
– Габа. Где все?
– А тут они! Пошли!
Они свернули в поперечный коридор и вышли в кубическую камеру, похожую на кессон.
– Пурпуры нас отбросили в нижние модули и заблокировали! Ты удачно попал… э-э… Габа, как раз с нашей стороны!
У входа в камеру стоял длинноволосый парень в гермошлеме. Обеими руками он держал квантовый пистолет, направляя железку дулом вверх. Гермошлем медленно качнулся, приветствуя вошедших, а левая ладонь похлопала по нашивке над нагрудным карманом, где значилась фамилия «Калитин». Габа молча пожал длинноволосому руку.
Напротив входного люка имелся другой, широкий и полукруглый, у самого пола. Из горловины торчали, подергиваясь, две ноги в серебристых «космических» сапогах, а рядом реял в воздухе инженер-контролер Одинцов. Сам он был в скафандре, но без шлема. Пол-лица инженер-контролера скрывалось под черным намордником кислородной маски, голова была обмотана белым стерильным эластиком.
– Пришли, Ванька! – закричал он, опуская маску. – Вылезай!
Давление воздуха в отсеке было столь мало, что крик его был еле слышен. Ванька неуклюже зашебуршился и раком вылез из люка. В руке он сжимал плазменный излучатель – не лучемет какой-нибудь, а фузионный рабочий инструмент, годный хоть для сварки, хоть для резки.
– О! – повеселел Иван Гомес, углядев пирамидальный ствол дезинтегратора. – Живем!
– Я не понял. – Габа присел на корточки и заглянул в люк. – Вы к централи пробиваетесь или куда?
– К емкостям! А тут лед не дает!
– С-суки эти пурпурные постарались! Мало того, что весь ярус разгерметизировали, так еще и цистерну нам пробили! И вся вода – сюда! Будто специально!
– Хотим устроить просадку в системе, – объяснил Толик Волков. – Успеем если закоротить энерговод, сработает блокировка и антенна сама вырубится. А тут этот лед! Как назло, прямо!
– А-а… – врубился Габа. – А я-то думаю, чего им этот лед дался? Теперь понятно… Пусти-ка…
Габа пролез в узкую ледяную пещерку и решил для начала расширить жилплощадь. «Шш-ши-и-и-хххх!» Дезинтегратор полыхнул оранжевым, и в люк, брызжа конденсатом, повалил грязно-серый пар.
– Ага!
– Пошло дело!
Вспышки окрашивали испарения в густой апельсиновый цвет, в люке что-то сыпалось, скворчало, брызгало и звенело леденеющими на лету каплями. Габа поднялся на ноги и позвал:
– Иван Батькович! Залазь!
«Иван Батькович» уцепился руками за край и втянул себя в люк. Его ждало среднее арифметическое между морозильником и парилкой. Оплавленный пористый лед мрел за крутящимся паром, намерзшие сосульки, гребенчато топырящиеся в стороны, оплывали талой водой.
– Ты давай с этой стороны, – показал Габа, – а я с этой.
– Бу-сде!
Два плазменных заряда крутящимися огненными буравами просверлили ледяную «затычку», описали квадрат, и мутно-зеленая глыба, скрежетнув по потолку, мягко отвалилась, поплыла, колеблясь и качаясь. Габа хотел отпихнуть ее ногой, но сноровистый Ванька перехватил ледовину и пропихнул ее в люк.
– Серега! Держи!
– О, вот это я понимаю – кубик!
И опять струйка плазмы ушла в лед, не плавя, даже не испаряя, а буквально сжигая воду. Вспышка. Еще! Со скрипом, скалывая тонкие сквозистые пластинки, пополз, перекручиваясь и ломаясь, толстый ледовый брус. И вдруг гул прошел по палубам, отзываясь втореньем в закоулках. Пол выбух горбом, опрокидывая людей, сминая гармошкой стену, и из коридора ударил воющий свист вырывающегося воздуха. Туман колыхнулся и потек слоистыми лентами.
– Саморазряд! Ч-черт…
– Только этого нам еще и не хватало!
Ледяная пробка, раскрошенная у потолка, подалась, вываливаясь внутрь, и в образовавшуюся дыру пахнуло горячим воздухом. Изморозь на стенах в момент стаяла, набухла каплями, оголяя сырую пластиковую обшивку.
– Жги, жги ее, заразу! – прикрикнул Габа и ожесточенно вогнал плазменный сгусток в оплывавшую льдину. С хрустом лопаясь, змеясь снежистыми трещинами, ледяной завал разбух, словно впитав огонь, и просел, поплыл. Писк и шуршание, скрежет и треск полезли в уши.
– Сюда все! Есть пролом!
Проталкиваясь сквозь плавучую груду льда, Габа ступил на дрожащую палубу. Здесь было не просто жарко, а горячо, как в духовке. Дымились, скукоживаясь, мягкие панели термоизоляции, коробился пол, расходились швы. Тек откуда-то ядовито-желтый дым, шатко стелясь под ноги.
– Что еще за ерунда? – крикнул Габа.
– Под нами накопители! – Иван потыкал рукой под ноги. – Пурпуры пробили энергозаборники, и пошел разряд! Да их за одно это убить мало! Какие все-таки сволочи!
– Пошли, пошли! – потащил их Сергей. – Времени совсем нет!
Пол и стены дрожали мелкой дрожью, вибрация отдавалась в скафандрах неприятным зудом. Оскальзываясь и валясь, подлетая к потолку и отталкиваясь ногами от стен, уворачиваясь от шипящих «колбасок» жидкого металлопласта, четверка пробежала по узкому и высокому коридору, на пузе въехала в низкий аварийный люк и поднялась на ноги в энергозоне.
Когда Габа услышал сухой звенящий вой и увидел пульсирующую прозрачную колонну энерговода, где текло голубое пламя, ему стало нехорошо. Воображение с готовностью, ярко и красочно, представило видение обгорелых останков в обрывках скафандров…
– Что делать будем? – спросил он у спутников.
– Надо, чтобы робот сюда напрыгнул, – Толя показал на энерговод, – и закоротил!
– Щас! – Сергей метнулся к компьютерному пункту энергомодуля. Там все было заставлено пультами, панелями приборов и контроль-комбайнов; одна наклонная консоль даже на потолок краем залезала. Над главным пультом висел экран, расчерченный координатной сеткой. Докручивая красивую кохлеоиду на карте северной полярной шапки, медленно ползла яркая белая точка. Она уже почти касалась прориси Северного каньона. В наступившем молчании тяжким камнем упало:
– Осталось шесть минут.

Глава 12


1
Марс, база «Северный полюс»

Северный каньон был не узок и не широк – километров на десять раздвигал он крутые слоистые стены ледников. Километровой высоты ледяные кручи спадали в долину многочисленными уступами, этакой колоссальной лестницей, где, словно ступеньки, чередовались темные и светлые слои мощностью под тридцать метров каждый.
Каменистое дно было припорошено снегом, кое-где выглядывали черные валуны с наметенными сугробами. Тревожно завывал ветер, сметая со склонов вытаивающую пыль, наверху с бешеной скоростью скользили черные пятнистые тучи. Сизый налет от них ложился на белые купола базы «Северный полюс», на павильоны обсерватории, на полукруглые бока склада, похожего на прикопанную бочку.
Жилин чихнул, от чего стекло запотело и пришлось включать стеклоочистители. «Я ж на Марсе!» – окатило Глеба. Как-то даже не верилось, что он топчет грунт чужой планеты. Навстречу змеились, шарахаясь широкими разливами, струи сухого, колючего снега; из грязных сугробов выжимались мутно-белые льдины… Капитану тотчас пришла на ум станция «Мирный» времен войны в Антарктике – голубоватые айсберги, черно-белые пингвины-адельки, красные купола на сваях и серая громада авианосца-универсала, разгребающая шугу. Не лезли в голову марсианские пустыни, хоть убей. Где они, эти петые-перепетые оранжевые пески? Где синяя трава и розоватое небо? Глеб запрокинул голову. Потемки сгущались.
Черные извивающиеся тучи покрыли все небо, ветер крепчал, злобно швыряясь снежной крупкой, хлеща пылью, крутя поземку по твердому насту. Слева, на гребне ледяной кручи, дрогнули снежные наросты. Затуманились, струясь и вспухая, и вот пошла, заклубилась лавина. Из ее облака рвались дымящиеся снежные выбросы и тут же сминались, вихрясь и опадая в текучей круговерти. Обвал всей своей массой ударил о дно каньона, и забурлила, заискрилась вокруг снежная пыль.
«А чего я стою?!» – опомнился Жилин. Ругая и подгоняя себя, Глеб пошире открыл круглый пассажирский сегментик, потом пролез в трюм и распахнул квадратный люк грузового отсека. Звякнул, откидываясь, блестящий трап.
– Заметили! – толкнулся в наушники Гиринский басок. – Вон бегут уже…
Жилин обернулся. От куполов бежали люди в скафандрах. Оскальзываясь и спотыкаясь, проваливаясь по пояс в сугробы, они размахивали руками и вопияли, но слуховое устройство не улавливало смысла выкриков. Было что-то недостойное в этой беготне, в этой потере себя, что-то постыдное, одновременно и жалкое, и страшное. Вот один из бегущих упал, зарывшись в снег, схватился за кого-то, повалил…
– Стоять! – крикнул Глеб. Грубый окрик не подействовал. Тогда Жилин передернул на ремне увесистый лучемет и положил палец на вогнутую кнопку. Щелчком сбросил предохранитель. Нажал. Гремящий оранжевый заряд ударил в ледяную скалу, обросшую сосульками, и разнес ее на мелкие кусочки. Ледяное крошево набухло искристым шаром и опало, рассыпчато шелестя и цокая.
– Стоять, – холодно повторил Жилин.
Люди в легких скафандрах и спецкостюмах, запыхавшиеся, вываленные в снегу, распаренные, дотрусили до наблюдательной площадки обсерватории, с которой двигатели бота сдули весь снег, и неуверенно остановились, сбились в кучу у метеобудки. За прозрачными забралами шлемов лиц было не разобрать, но голоса выдавали тяжкий, выматывающий, все заглушающий страх:
– Чего тут стоять?! Мотать надо отсюда!
– И так целый час прождали!
– На одних нервах!
– Всю душу вымотали!
– Блядский этот Марс!
Они говорили, торопливо забирая на самые верхи, давя в себе стыдливую досаду, и уже слышался чей-то плач, и проскальзывали истерические нотки.
– Первыми полетят женщины и дети! – резко сказал Жилин. – Это посадочный бот, а не лайнер – все равно все не поместимся!
Он добавлял и добавлял металла в голос, по опыту зная, как действует властная интонация, как подчиняет она угнетенное сознание.
– Так что ж нам, – завопил кто-то возмущенным фальцетом, – так и подыхать здесь?!
Одна из мам, гладя по шлему свое чадо в детском скафандре, сказала робко:
– Может, мы как-нибудь подвинемся… Приткнемся где-нибудь… Они же не виноваты!
И мучительный стыд за свою избранность прозвучал в этом выкрике, и страх потери, и неуклюжее оправдание, и мольба…
– Слушайте, – сказал Жилин проникновенно, – может, хватит об этом? У нас осталось пятнадцать минут! Женщины пусть грузятся, а вы идите, заводите танки! Отъедем к югу, там и переждем. Макс! Принимай пассажирок!
– Ага! – Максим грузно сбежал по прогнувшемуся трапу. – Давайте, давайте, девоньки, – бархатисто заговорил он. – Пошустрее, пошустрее! Кто с дитем – сюда, в пассажирский, а вам туда, в грузовой! Не давитесь, все влезете! Да, там где-то матрасы должны быть надувные. Постелите их, а то жестко…
– Чует моя душа, – заохал кто-то, – не успеем!
– А ты не каркай! – рявкнул Гирин. – Накаркаешь еще! Чего ты зря людей пугаешь?! А ну, живо на борт! И вы тоже! Что встали?!
«Порядок!» – подумал Жилин. Не особо обходительно, но доходчиво. Ох, еще ж и станция… Глеб повесил лучемет на плечо и понесся к станции. Хм… Это только так говорится – «понесся». «Неслось» тяжело, как во сне. Наст то и дело проламывался, ноги проваливались по колено и выше. Жилин взопрел, пока добрался до куполов. Отдышался уже в тамбуре, пользуясь тем, что двери шлюзов открывались строго по очереди.
Внутри база «Северный полюс» напоминала тонущий корабль. По кольцевому коридору метался человек в мешковатом спецкостюме, таская с собой тяжелый бур-мобиль. Человек катался от двери к двери и орал сочным баритоном: «Инка! Ты где?!» Столкнувшись с Жилиным, он крикнул: «Инку не видели?!» Пробежала перепуганная женщина, таща в одной руке охапку шуршащих автоном-комплектов, а в другой – два серебристых шлема. «Люсик! – кричала она на бегу. – Люсик!..» На стеклянном пузыре индикатора герметичности висела стенгазета. Вверху на ней было коряво начертано: «Полярное обозрение, №5». Рядышком с пятеркой приплясывал смешной человечек в скафандре, но босиком. Хватало карикатур (рисовались они для своих – постороннему юмор станционных коллизий не давался). Стилом, от руки, были настрочены ехидные вирши и перлы типа «Доколе астрофизики будут терроризировать Мурзика?!» Веселый народ гляциологи…
Тоненькая девчушка с глазами, стеклянными от слез, выглянула из техмодуля. За спиной у нее что-то грохнулось с тяжким звоном.
– Вы, случайно, не Инна? – спросил Жилин.
– Ин-на… – прерывисто вымолвила девчушка, размазывая слезы ладонью.
– Вас там уже ищут.
– Инна! – возликовал сочный баритон. – Пошли скорей!
Инна заспешила, путаясь в большом, не по росту, скафандре.
– Нашелся!
Жилин улыбнулся и, срываясь на бег, дотопал до библиотеки-лаборатории. Пол в круглом зале БЛ был усеян обломками кокнутого хемостазера, исчерканным пласт-папиром и какими-то тряпками. Дверь из волокнистого силиколла висела на одном шарнире.
Страдающий голос с сильным акцентом упрашивал кого-то за стенкой, стращая и взывая к совести: «Что значит не полечу?! Ну, не думаешь ты о себе, так хоть о матери подумай! Дарья, я кому говорю?!»
Жилин вошел и столкнулся в дверях с круглолицым, румяным, курносым и губастым гляциологом, смахивающим на розового поросеночка. И глазки у него были такие же – подзаплывшие, с белесыми ресничками.
– Вы с корабля? – обрадовался он Жилину. – Скажите хоть вы ей! Не слушается меня, отказывается улетать!
У большого круглого иллюминатора стояла крупная девушка в тугом сером комбинезоне. На ее пухленьком лице (папа номер два) застыло виновато-вызывающее выражение.
– У вас пять минут, – сказал Жилин ледяным тоном. – Быстро в корабль!
Дарья вздернула пипочку носика, но тут же разомкнула взгляд с этим ощутимо опасным человеком и выскочила из модуля, как ошпаренная. Жилин наметил усмешку.
– «Что за комиссия, создатель, – пропыхтел гляциолог, – быть взрослой дочери отцом!» Райво Хаапссало, – представился он. – Что хоть случилось?
– «Пурпурный террор», – бросил Жилин, заглядывая в рабочий модуль.
– Нет, ну… – задохнулся Райво. – Прямо…
– Райво, – перебил его Жилин, – у нас минут десять осталось. Пробегите, проверьте, не остался ли кто. И мухой к танкам! Будем уходить на юг!
– О, да-да! Я бегу!
Глеб повернулся и быстро вышел наружу. Грунт под ногами ощутимо дрожал, огромные ледяные глыбы на кручах отрывались со страшным скрежетом (давление у полюса выросло изрядно – слышно было хорошо) и свергались с уступа на уступ, размолачиваясь в пыль. Небо провисало черной клубящейся тучей, а в дальнем конце каньона крутился морозный туман… Явно не Лимб уже, что-то похлеще… Широкий конус посадочного бота казался черным, особенно по контрасту с ярко освещенным проемом люка. В редкой толпе у трапа прощались, клялись в любви, сыпали несмешными шутками и очень старательно смеялись им. Гирин лихорадочно помогал разместиться своим пассажиркам, что-то объяснял, тыча рукой в люк, и старался не смотреть на тех, кто оставался.
А над самым обрывом скручивался исполинский грифон из пара и пыли, угольно-черное Мировое Древо, переплетенное корневищами молний. Невообразимо огромный грифон медленно-неуклонно вращался, тягуче взметывая высоко в атмосферу клокочущий конденсат, разбрызгивая остуженный кипяток градом и мокрыми хлопьями, сотрясая все вокруг оглушительным, рокочущим гулом.
Жилин глядел и оторваться не мог от этого грозного и величественного зрелища. Сжав зубы, он протолкался к трапу и махнул Гирину рукой.
– Макс! Стартуй немедля! Еще минута – и все тут дуба врежем!
– Да мне еще двоих запихать!
– Времени нет! – Жилин поглядел на двух перепуганных девчонок и развел руками. – Составите нам компанию! – Он обернулся к Гирину: – Стартуй!
– Я скоро! – прокричал Гирин и убрал трап. Прошипел, затворяясь, внешний люк, и планетолет обрел гладкую плотность слитка. Жилин схватил за руки обеих девушек и крикнул:
– По машинам!
Все будто только и ждали команды – сорвались с места и побежали. Глухо заворчав, танки двинулись навстречу. На их темных кузовах разгорались, перебегали, мерцая, и гасли бело-голубые блики от ослепительных разрывов молний, кромсавших тучи с яростью.
– Ну-ка, еще быстрее! – подбадривал Жилин своих перепуганных спутниц. Те только попискивали, а бежавшая слева, маленькая, но грудастенькая, всю дорогу не раскрывала глаз.
Боясь не дождаться своей очереди у тесных кессонов, мужички, толкаясь и спеша, лезли на крыши танков. Трое человек забрались на кабину транспортера, поближе к антенному устройству, чтобы было за что цепляться.
Жилин подхватил и забросил в кузов сначала писклю, потом грудастенькую, которая лишь теперь распахнула удивительно синие глаза, и влез сам.
– Все тут? – прокричал он. – Трогай!
Турбины взвыли, и песчаные танки покатились на юг, зарываясь в сугробы и набирая скорость. «Что он не стартует?» – думал Жилин, хватаясь за высокий борт, и тут же в уши ударил тяжелый грохот. Поток оранжевого пламени вскрутил облака пороши, погнал пыль и камешки. Посадочный бот вынырнул из вихрей пара, повис на секунду над курящимся грунтом и взвился на сотню метров.
Могучий удар бури едва не сбросил грузный белый конус – в наушниках послышался чей-то сдавленный крик, – но Гирин удержал бот. Дюжий корабль, изрыгая оранжевый огонь, высверлил в кудлатых облаках туннель. Буря втягивалась в эту дыру спиральными вихрями. Чистый клочок неба стремительно заплывал снежной мутью.
– Хоть они успели, – вздохнул кто-то, – и то ладно…
Танки резво бежали, с гулом и металлическим лязгом прыгая через снежные наносы. Летели секунды, летели метры, робкие надежды пробивали черную корку отчаяния. Томительное, выматывающее душу напряжение уже стало отпускать Глеба, когда вдруг нестерпимый жар охватил его, проник сквозь силикетовую броню скафандра, опаляя кожу и разжигая нутряное пекло.
– А-а-а! – задергался, прыгая и мотая головой, Райво.
– Опоздали! – проверещал над самым ухом чей-то перепуганный голос. Сквозь пот, застилающий глаза, Жилин увидел, как оседают в плавящийся снег сугробы, колеблясь в струях горячего пара. Ледяные пласты горбились, вставали дыбом, лопались с пушечным громом и выбрасывали бурлящие массы углекислого газа из потаенных полостей. Высоченная, клубистая аспидно-черная стена закрыла небо, бросая впереди себя кромешные вспухающие смерчи и гром бесчисленных молний.
Глеб зарычал от боли и согнулся, бессознательно пытаясь уйти от излучения, но жгло везде. В наушники долбился крик страха и боли. Бешеной каруселью закружилась тьма…

2
Спу «Антенна-2»

В энергомодуле утечки воздуха не наблюдалось, поэтому все или подняли забрала гермошлемов, или опустили маски. И Габа наконец-то разглядел новых друзей. Иван Гомес был мал, худ, черноволос и остронос, и вертел головешкой в шейном вырезе скафандра, словно выглядывал из люка. Ваню будто долго усушивали на солнце и утрясали, зато энергии в нем скопилось – прорва. «Энергоемкость ходячая, – улыбнулся про себя Габа, – того и гляди шарахнет…»
– Иди сюда, собака свинская!.. – пропыхтел за стойкой пульта Сергей Одинцов. – Да иди ж ты скорей! Вот, зараза!
Он выволок из бокса упиравшегося киберуборщика и демобилизовал механизм.
– Чует, гад, куда пошлют, – отпыхивался Сергей.
Упитанного и румяного, Одинцова отличали зоркие желтые глаза и нос сапожком. Как-то так получилось, что вздернутый нос гасил хищный блеск Серегиных медовых зениц – как «плюс» на «минус» дает «минус», – и зеркало души инженера-контролера отражало добрую и жалостливую силу.
Впрочем, все это – и знакомство, и наблюдения, и размышлизмы – делалось на бегу, в коротких паузах. Одинцов в паре с Гомесом быстро-быстро, словно в ускоренной съемке, готовили робота к искупительной жертве – стирали эвристограммы и даже базовые инстинкты, обращая сложную полифункциональную машину в убогого кибершахида. А разве не то же самое творят асассины с людьми? Конечно, об Иване с Сергеем Габа так не думал. Они ему больше напоминали саперов, обезвреживающих бомбу с таймером, – и спешить надо, бешено спешить, и торопиться нельзя. Пот градом, в глаза бьют истекающие секунды, а деминеры кропотливо копаются в схеме, в вязках проводков… Ошибешься – «скорую помощь» не тревожь…
– Все! – выдохнул Иван и быстро отер ладонями мокрое лицо. – Пошла команда!
– А предохранители ты отсек? – озабоченно спросил Сергей.
– Отсек, отсек! «Тиун-13М», – сказал Гомес с преувеличенной артикуляцией, – повтори команду!
– Стать напро-тив энерго-вода, – прошепелявил робот, спотыкаясь на каждом слове, – разо-гнаться и прыг-нуть по оси ка-нала…
Восемь длинных и тонких трехсуставчатых ног кибера едва слышно зашелестели соузлиями псевдомышц, подняли матово-черное дискообразное тело, выпрямили его… И в ту же секунду начались события.
Мягкие панели на переборке потемнели в четырех местах, задымились, протаяли, и по пультам, по компам ударили ручьи ослепительного огня.
– Ложись!
Режущий свист высокотемпературной плазмы, бьющей из растущих дыр, сильно действовал на нервы. Прозрачные стеллажи биокомпьютеров спалило моментально. В прожженную брешь ввалился пурпурный в десантном автоном-комплекте. Коленями и локтями он гнул сосульчатые, докрасна раскаленные края пролома. Дезинтегратор мотался у него в руках, мигая желтым огоньком, – в три секунды израсходовав боезапас, лучемет требовал подзарядки. Габа рефлекторно выхватил табельный пистолет-парализатор. Догадается вражина сдвинуть переключатель режимов с потокового на импульсный – тут и сказочке конец. А вот если сглупит и не передвинет… Тогда появляется крохотный, на одну сек, но шанс… Сглупил! Пошла самая долгая секунда в жизни штурмана Оле-Сенду.
Он то ли сам увидел, то ли представил себе, как выстрелил Калитин, как он падал, роняя квантовый пистолет. Что-то неслышное за грохотом выстрелов орал Гомес, вставая на колено и вытягивая худую, но жилистую руку с разрядником. Ощеренное лицо Одинцова уже не казалось добрым – Сергей разворачивался, невыносимо медленно поднимая слабенький плазмер.
Опередив противника на ничтожную долю секунды, Габа выстрелил, когда пурпур лишь вскидывал оружие. Звуки почти слились: хлопнул Габин парализатор, и тотчас же гулко ухнул плазменный заряд в ответ. Пурпурного скрутило и бросило набок. Локоть Габы обожгло – выхлоп поплавил силикетовый рукав спецкостюма.
Еще двое просунулись в отверстие, за ними маячил третий – и все в разных скафандрах. Габа выстрелил в того, на ком был оранжевый «турист», еще раз – правее, по облаченному в полужесткий «силикоид», и еще раз – левее, по шлему белого с металлом ЗСК. Секунда истекла.
Пурпур в ЗСК обмяк и поплыл по воздуху, совершая замедленный кувырок, пока не застрял в оплавленных стойках стеллажей. «Туриста» погнало под потолок, там он снес консоль и с ней на пару опал на главный пульт. А вот в того, кто был упакован в «силикоид», Габа промахнулся. Мощно оттолкнувшись, пурпур воспарил и врезался в штурмана. Они сцепились и закружились. Пурпурный шипел и хекал, пиная Габу, но это мало помогало – о единоборстве в невесомости пурпур и понятия не имел. Инсургент замахнулся, метя Оле-Сенду в голову, и его развернуло, да еще и вверх ноги закинуло. Габа моментально отщелкнул крепления шлема на «силикоиде» и увидел круглое лицо, не отмеченное умственными борениями – вывороченные мясистые губы, короткий плоский нос с широкими ноздрями… Тхакур Сингх! Пристроившись, бвана Оле-Сенду провел «ливерпульский поцелуй» – ударил Тхакура головой в лицо. Тхакур отлетел, вяло трепыхаясь. Штурман в прыжке догнал его и сцапал за волосы.
– Серега! – заголосил он. – Что там с кибером?! Минута осталась! Вы что?!
– Щас!
Держа одну ногу на весу, Одинцов попрыгал-полетел, удаляясь по коридору. Тхакур Сингх всхрапнул, почмокал разбитыми губами и навел на штурмана выпученные бельма.
– Что, черножопый, – просипел он, – радуешься? Рано радуешься…
Габа смазал ему кулаком по губам. Словно в вареники с вишнями вляпался.
– Лучше не выводи меня, – посоветовал штурман.
Тхакур Сингх медленно утерся свободной рукой – в сторону поплыл розовый пузырь. Вылупленные глаза пурпура до того налились ненавистью, что, мнилось, прыскали черной кровью.
– Клянусь, – проговорил Тхакур вздрагивающим голосом, – я тебе еще отомщу!
– «Раздался голос из помойки, – процитировал Габа грубую школьную присказку, – и показалась голова!»
Этот пучеглазый убийца раздражал его. Просто руки чесались отдубасить Тхакура, только неохота с дерьмом связываться… Или так подействовало упоминание о цвете его усеста? Это вряд ли… Габа подходил к вопросу расовой принадлежности без комплексов и фобий, по принципу: «Не нравлюсь? Уматывай!»
А что, если это классовое чутье проснулось? Почуял нутром врага рабочего класса – и шерсть дыбом…
– Прольется кровь! – сипел Тхакур. – Кровь!
– Да пошел ты!..
Габа приставил к «силикоиду» парализатор и нажал спуск. На мгновение онемели пальцы. Выпуклые, пустые глаза пурпурного скосились к переносице, из распущенного рта потянулась слюна… Страшно смотреть.
– Выполняй! – проверещал Одинцов и поскакал обратно.
– Мухой за угол! – завопил Гомес. – Сейчас долбанет!
Подполз раненый Калитин и простонал с отчаянием:
– Да что он там копается!
– Сейчас уже… Пошел! – Одинцов задел обожженной ногой стойку, и мат перемешался с ойканьем.
Слышно было и видно, как киберуборщик сорвался с места и, с тоненьким гудком, смешно задирая паучьи ноги, прыгнул прямо в дрожащую струю энергии. Грохнуло так, что Габа непроизвольно зажмурился, но красно-лиловая вспышка ослепила даже сквозь сомкнутые веки. Робота разнесло на атомы, салютом искр рассеяло по всему модулю.
В ту же секунду освещение на Спу погасло, не засветились даже красные аварийные сигналы. Замерли компрессоры циркуляционной, умолкли компьютеры, защелкали, остывая, сетки термоэлементов в переборках. Ослаб, истончился и стих совершенно зудящий вой.
Еще догорали исковерканные, оплавленные пульты, но пожарные автоматы дело свое знали туго – понапускали тяжелые облака пирофага, и фотоны захлебнулись в чернилах тьмы.
– «Рюмку ликера, – выдохнул Габа, – кофе, сигару!»

Глава 13
МАРС, ГОРОД-ПОРТ «БОЛЬШОЙ СЫРТ»

Прошло еще целых два дня, прежде чем экипажу «Боры» разрешили финишировать. И все эти 48 часов, за вычетом короткого сна и торопливых завтраков, Антон практически не выходил из состояния рептильного восторга.
Сначала надо было где-то расселить эвакуантов с «Северного полюса» – полетели к Фобосу. По дороге сдали пленных пурпуров – в настоящий тюремный блок, на орбитальную базу «Беллона». Там пришлось задержаться. Инспектор Иволгин назначил пурпурным принудительное ментоскопирование, а Габа со станционщиками сами дали снять с себя свидетельские показания. Настоящий ментофильм получился!
Тхакур был самым главным в Боевой Группе пурпуров и подчинялся лично Локи, этому уроду-андроиду. У Тхакура было задание – спалить базу «Северный полюс», а потом так скорректировать орбиту гигантской СВЧ-антенны, чтобы под луч попадал экватор и каждые сутки можно было бы наносить удар по системе «Большой Сырт». Ну, или грозить лучевой атакой. Так что Жилин с Габой подоспели вовремя – еще немного и было б всем…
Инспектор Иволгин, лобастый крепкий парень очень серьезного вида, проболтался, что Василя Хлюстова, Лима Сяоке и Виталия Дворского – подельников Тхакура – изолируют на базе, а главаря Боевой Группы доставят под охраной на Цереру, в зональное управление СОП. Лайнер «Солярис» уже подошел. Погрузят пурпура – и «спокойной плазмы!» Опять придется отпуск переносить… «Почему, почему… А кому ж еще Тхакура конвоировать? Нас тут всего-то трое, для виду. Надо книжек взять в дорогу – это ж пока долетишь… Чокнуться можно». Антон Эдику Иволгину вежливо посочувствовал.
После обеда на посадочной палубе базы уже не оставалось свободных причалов – двум буксирам с сектейнерами пришлось подняться на малой тяге в зону ожидания. Пришвартовался бот с «Антенны-1», подвез все пять смен станционщиков – проведать Гомеса и иже с ним. Шуму от них было – немерено. Прибыл планетарный катер самого Фелиппе Гереро, директора системы «Большой Сырт». Этот жилистый, остролицый типчик лет пятидесяти Антону не понравился – скользкий он был какой-то, неприятный.
Пристыковался посадочный модуль с лайнера «Солярис» и забрал Иволгина с напарником – полицейские волокли за собой цилиндрический контейнер с Тхакуром Сингхом. Причалил продовольственный танкер – роботы цепочкой, как муравьи, потащили тюки, бурдюки, баки с условно-живым мясом, упаковки готовых обедов, ящики с термоконсервами…
На следующий день «Бора» совместилась с орбитой Фобоса и «села» – выпустила анкера, забурилась в грунт и притянулась. Сошли все, кроме Громыко – он должен был потом отвести «Бору» на ремонтную станцию.
Гуськом по магнитному трапу в гофрированной трубе-галерее спустились на базу и стали ждать бота. Сидели, как дачники, в зале ожидания – на минус девятом горизонте. Минут десять сидели. Затем начали потихоньку разбредаться. Осмелели. Облазили все ярусы – база «Фобос» представляла собой подземный комплекс, проплавленный в грунте и залитый сверху металлопластом. Искупались в шаровом бассейне – Антон чуть воды не наглотался. Перекусили в столовой на нижнем горизонте – сок из пластета лился медленно-медленно, как смола. Такая тут тяжесть – меньше одной тысячной «g»!
Заглянули в спортзал, разбились на команды и сыграли в мини-квиддич. Потом девчонки стали приставать к Жилину – пленяли, пленяли, ластились, ластились и добились-таки своего. Отпустил мастер «погулять». Приставил двух парней из местных – огромных, зубастых и донжуанистых – строго-настрого наказал сильно не прыгать (улететь можно запросто) и отпустил.
Коричневый Фобос не очень-то и волновал – так, отдельно взятая гора. Трещины, микрократеры с тарелку, черные ущелья, разрушенные гребни больших кратеров, острые скалы, выпуклая пустошь, заваленная камнями… Но под ноги никто и не глядел, все смотрели на Марс. Виджай, конечно, сразу стал вещать, как на телевизионном уроке по астрономии, – длина Вэллис Маринер… высота горы Аскреус… глубина речной долины Тиу… Ну что за натура! Никто его, правда, особо не слушал, а Гоша Черняк беззлобно посоветовал заткнуться и не совершать резких движений…
Марс был цвета охры. Он изгибался полумесяцем, да столь близко, что видимой оставалась, наверное, только треть планеты – полюса прятались за изгибом горизонта. Марс почти различимо шел на убыль – скоро Солнце скроется, и Фобос выйдет на ночную сторону планеты. А станет ее видно наполовину, рассеченную терминатором точно пополам – жди восхода, яркого, как взрыв. Все добровольцы были в серебристых вакуум-скафандрах. Они стояли, задрав головы в ртутно-блестящих спектролитовых шлемах, и свет Марса красил всех в алые и оранжевые тона…
Было пять часов утра, когда объявили посадку. Подали родимую «Кочу» и еще один шестиместный бот-планетарник. Чтобы перевезти всех, кораблям надо было три раза взлетать и садиться. Антон попал в первую двадцатку.

Бот быстро снижался; слой плазмы, в которую превращалась хиленькая атмосферка Марса, трущаяся о керамитовый корпус, светилась еле-еле. Всматриваясь в картинку на мониторе, Антон остро проживал каждую секунду финиша, каждый метр посадочной траектории. Все было в первый раз и не умещалось в памяти, насыщенное и яркое.
Прошла слабенькая вибрация, и бот мягко опустился на каменистое поле космодрома второго класса.
Подъехавший к месту посадки герметичный автобус-транспортер на шаровом шасси сначала обождал, пока бурые, дымящиеся комья радиоактивного шлака маленько остынут, и лишь потом подкатил под корму «Кочи». Осторожно, примериваясь, автобус стал точно посередине меж двух суставчатых лап-опор и состыковался с пассажирским люком. Что-то клацнуло в прозрачном кессоне, взасос зачвакали диафрагмы. Разошлись сегменты люка, и добровольцы, кто толкаясь, кто не спеша, спустились в салон.
Антону такая высадка не понравилась. Она его разочаровала. Антон еще на борту предвкушал, как неторопливо спустится по трапу… как ступит на пыльный грунт, потопчется, попрыгает, пройдется взад-вперед… И на тебе. Он задержался в маленьком кессончике (инженеры-водители неуважительно окрестили его «подстаканником») и обвел глазами пустыню. Пустыня была тускло-оранжевая, усеянная изъеденными каменными обломками, а у горизонта, на фоне гряды черных скал, отчетливо проступали три башни: вышка контрольной станции с люлькой диспетчерской на самой верхотуре; полосатая энергоантенна, мощная, как донжон, и Центральная метеобашня.
Фронтир, мелькнуло у Антона. Суровая и величественная земля… Или грунт? Как сказать? Каменистая, вспоротая оврагами и каньонами, изрытая кратерами, загроможденная скалами, безжизненная и безрадостная… Редко-редко где можно было заметить лиловый колючий шар кактуса или худосочные стволики марсианского саксаула, кривые и колючие, синие, будто от холода.
– Привет, земляне! – весело сказал водитель, свешиваясь из кабины наверху. И без того приземистый и коренастый, он выглядел еще шире, чем был, из-за своей куртки с электроподогревом. Черный намордник кислородной маски болтался у него на шее, а огромные черные очки были подняты на лоб, открывая скуластенькое лицо с пятнистым коричневым загаром и ранними морщинками – злое марсианское солнце кожу не щадило.
– На базе только и разговору, что о вас! – балаболил водитель, спускаясь и здороваясь со всеми по очереди. – Я еле отбился от собкора «Всеобщего Вещания» – так тот рвался вас встретить! Ну а как же? Эксклюзив Таши Намгьял, – вспомнил он вдруг о манерах, – инженер-водитель.
Антон пожал Намгьялу руку и без спросу поднялся в кабину, под прозрачный спектролитовый колпак. Сердце замирало: вот сейчас погонят… еще на одну ступеньку… сейчас, сейчас… Не турнули.
Наверху было тесновато – три диванчика впритык, да так, что колени не помещались. Зато все видно. Антон придвинулся к самой стенке, стараясь занять как можно меньше места. Рядом уселся Жилин.
Мастер поднял красные, будто ошпаренные руки и осторожно, кончиками пальцев, потер лицо. Лицо тоже было красновато-розового цвета. Марина с ног до головы обмазала Жилина коллоидом, и теперь обожженная кожа подживала. И чесалась, наверное, зверски.
– Сначала никто даже не поверил, – продолжал балаболить водитель, протискиваясь на свое место перед пультом, – а потом такое началось! Такой кигол поднялся! И главное, как быстро все всё поняли! – с неожиданной злостью сказал Намгьял. – Директора базы сняли сразу и без разговоров. Никакие звания не помогли. Как будто раньше никто ничего не замечал! А тут и СИБ зашевелилась. И директор системы проснулся… Забегали!
– Допрыгались, – буркнул Жилин, – вот и забегали… Это ж додуматься надо было – развернуть базу в запретной зоне! Еще б на полюсе поставили – совсем бы хорошо было…
– Ну! Живот уже готовы положить за грязную сосульку!
В кабину, кряхтя и пригибая головы, залезли Габа, Гоша Черняк и док Клунин. Таши крикнул, высунувшись в пассажирское отделение:
– Все на месте?
– Все! – подтвердил хор добровольцев. – Поехали!
Автобус-транспортер разомкнул «подстаканник» и тронулся.
– Вас сразу на стройплощадку? – деловито спросил Намгьял, правя на скалы-штоки, сходственные с женскими грудями – у одной даже круглый обломок лежал на вершине, изображая сосок. – Или в порт подбросить?
– В порт, – решил Жилин. – Пусть сначала все высадятся. Гоша!
– А? – встрепенулся Черняк.
– Рот закрой, а то муха влетит. Размножишь мне киберов по списку, ладно? Матрицы я тебе дам.
– Сделаем! Сторожей-разведчиков?
– И этих, и скибров, и инициаторных. Аварийных обязательно. Только надо все это успеть засветло, чтоб по темноте не телепаться. Уже и так поздно…
– План мы, вероятно, скорректируем, – сказал Йенсен. Ларс Юлиус поднялся снизу и остался стоять на трапе в кабину. – Заметим, завод будем разворачивать, как и намечали, у кратера Соам, только заложим поближе к лагерю…
– Ну и правильно, – оценил Габа, – чего зря мотаться? И место подходящее – кратер кругленький, вал у него пологий, опять же– песочек… Пляж! Солнце, воздух и вода– наши лучшие… – Он заметил насмешливую улыбку Жилина и сказал с укором: – Смейся, смейся! Зуб даю – лет через десять кратер переименуют в озеро!
– Ну-у… – протянул мастер, – десять не десять…
– Ну, через пятнадцать! Через двадцать! Какая разница? Все равно будет где купаться! А потом – представляете?! – курорт на озере Маринер!
– Ну ты сказал! – фыркнул Гоша. – Озеро! Да туда целое море влезет!
– Еще лучше! Лежишь себе, греешься на песочке, а к тебе так и льнет какая-нибудь аэлиточка, да с такими «вайтлс», что закачаешься… Что еще нужно?
– Балда ты… – улыбнулся Жилин.
Набирая скорость, автобус понесся вперед, подвывая мотором и чувствительно потряхивая. Рыжие барханы перемежались с наметами черного песка, остроконечные скалы сменялись плоскими низинами солончаков, по которым гуляли «пылевые дьяволы», а в небе, хоть и при полуденном Солнце, светились Сириус, Альдебаран и Полярная.
Антон и забыл уже, что чувствовал разочарование. Так интересно было все вокруг, что никакая тряска, никакие жесткие сиденья не могли сбить его настрой типа «ух, ты!!!». Плаксивые эвакуанты, толкотня и галдеж, тошнотворные запахи бедноватого общежития; слабый голосишко Ленусика и рык Клунина; пленные головорезы – немытые, вонючие, описавшиеся (биопарализатор здорово расслабляет); труп начальника Спу в длинном контейнере из-под синхронизатора, залитый стеклопластом; раненые Калитин и Одинцов с коконами на ногах, полураздетый Гомес с заживляющим тампопластырем на обожженной спине… Все это было, все это виделось, слышалось, нюхалось и осязалось, но давным-давно, еще вчера… (Отцы и дети потому и не понимают друг друга, что живут в разных временах. Старики обращены в прошлое, а молодые – все в будущем. Пожилые не торопятся доживать – им так мало осталось! А юные спешат жить – у них впереди всего лишь вечность! Вчера или до нашей эры – какая им разница? Счастливые…)
Через малое время под восемью рубчатыми шарами захрустело каменное крошево и трясти почти перестало. За прозрачным колпаком, расправляя красноватые пыльные шлейфы, цепью ползли киберстроители, спекающие грунт. Сами черные машины настолько запылились, что казались пятнистыми. На клочкастое облако пыли проектировались коричневые силуэты грузовых автоматов, шире корпуса расставивших мощные рычаги опор. По блестящим трапам слезали многорукие киберы – целая орава больших и малых роботов-богомолов, роботов-пауков, роботов-вообще-не-пойми-что.
Потом транспортер колыхнулся и вынесся на ту часть взлетного поля, что уже была залита металлопластом – серым и гладким, пока еще не тронутым ни стартами, ни финишами. Антон осторожно подвигался, выпрямляя ноги по очереди.
Сбоку открылся вид на низкие купола – серые и с серебристым противорадиационным покрытием пузыри, – на полуцилиндры складов, на блестящие, надраенные песочком антенны. Космопорт фронтира.
– Во, понастроили! – поразился Клунин. – Я улетал, тут гольная пустыня была! Когда только успели?
– А вот уметь надо! – загордился Таши. – Я вчера с начальником космодрома разговаривал… – Он смолк, видимо, прикидывая, не звучит ли это некрасивым намеком на его связи в «высших сферах», но быстро нашелся: – Да так, в столовке за один стол сели, по работе покалякали… У Степаныча в планах во-он там, у скал, реперную базу отстроить, а здесь чтоб терминал стоял. Спасибо, говорит, Проекту, а то так и гнили бы на выселках! Не одной же Луне все доставаться должно, верно ведь? На Марсе тоже люди живут! Сейчас мы напрямик, так короче…
Автобус ринулся вверх по склону плоского холма, перевалил через груду щебня, черного, как вывал угля, и Антону открылся хмурый хребет вдали, унылый и дикий. «Изида!»
Гребень далеких кордильер вырисовывался очень четкой зубчатой линией и выглядел как близкое предгорье. А над ним, в блекло-розовом небе, рябили реденькие ячеистые облачка.
Таши посмотрел на Жилина в овальное зеркало перед местом водителя.
– Кипо ре? – спросил он, странно улыбаясь.
– Шита кипо, – ответил мастер, не думая, и подозрительно глянул на водилу. Таши счастливо засмеялся.
– Не узнали! – сказал он довольно. – А я так вас сразу узнал! Мне отец рассказывал, и еще у нас много стереофото – и где вы с ним в чубах стоите, и у чортена, вместе с теми заложниками – помните? – там еще на вас какие-то зареванные девицы повисли и у вас все лицо в помаде…
– Так твой отец… – протянул Жилин, светлея.
– Лобсанг Намгьял! Вспомнили?
– Лобсанг Намгьял… – механически повторил Жилин. На его губах заиграла смутная улыбка. – Еще бы не вспомнить… Разве такое забывается?
На Антона словно ветром пахнуло, пробрало, мурашки поползли. В воображении всплыли мужественные лица бойцов, закаленных людей в камуфляже, почему-то похожих на Жидина, и личики красавиц, почему-то похожих на Марину, вознаграждающих героев – потом, после победы. Лица каменели в последнем усилии битвы, их выхватывали из темноты красно-лиловые вспышки выстрелов… Падали ветви деодаров, срезанные лучеметом, и сыпали искрами. И крики боли отражались от исполинских гор и затухали, затухали…
Антон помечтал немножко, представляя, как он с лучеметом наперевес заступает дорогу пурпурам, а те, подвывая от ужаса, драпают от него по отсекам Спу, мечутся, на стенки лезут… Ага, побегут они, жди. Сам скорее побежишь… Он вспомнил, какая морда была у Тхакура Сингха, когда его проносили в контейнере. Уродливая, разбитая в кровь, но какая же лютая! С каким бы наслаждением он нас всех…
Антон уже другими глазами пригляделся к паре красочных стереофото, налепленных на бочину аварийной кислородной цистерны. На одной была заснята долина, усыпанная камнем и зажатая гигантскими горными пиками. Крохотная деревушка на переднем плане, обсаженная чахлыми ивами… Островки подтаявшего снега и рядом жесткие кустики белого рододендрона… Другая фотка изображала дзонг – тибетскую полукрепость-полумонастырь. Снимали в потемках, дзонг был словно врезан в чистейшие медно-зеленые небеса, где белела Луна в зените, а над цепью гор пылали шесть ложных солнц, преломляясь во льдах… Красиво! И необычно. Будто и не Земля вовсе.
– Как он там? – поинтересовался Жилин. – Трудится еще?
– Трудится, – кивнул Таши, – он у меня такой. Закончил курсы при Службе погоды и сейчас заведует синоптической станцией. Говорит, большим начальником стал на старости лет!
– Ну и правильно, – одобрительно кивнул Жилин.
– Сейчас и Аниче с ним, помогает. Не забыли еще? Сестричка моя!
– А как же! – улыбнулся Жилин. – «Перак на ножках»!
Таши расплылся в улыбке.
Слева из-за барханов открылась уже не рыжая, а черная пустыня, обширная и ровная, словно выглаженная утюгом, и по смолянистому песку медленно перекатывались лиловые ноздреватые колобки – движением не плавучим, а толчковатым. Фиолетовая капуста, единственное теплокровное растение. Колобки выкатывались на солнцепек, сучили псевдоножками и медленно выворачивались, разлепляя края, укладывались погреться – ни дать ни взять круглые матрасы, выставленные на просушку.
– Это наши плантации, – с гордостью сказал Таши, – самые-самые первые. Агрокупола потом уже построили. До них отсюда километров семьдесят… Вам видно? Сейчас тут питомник. Тысяча кочанов!
– Ни фига себе… – бормотнул Гоша.
Внизу заохали и заахали, а Антон, сколько ни всматривался в фиолетовые колоба, раскатывающие вдоль и поперек, проникнуться благоговейною трясцой так и не смог. Капуста как капуста. Растение. Течет у него в жилках тепленькая гемолимфа? Ну и пускай себе и дальше течет. Подумаешь… Гуляет само по себе? А кто ему мешает? Впрочем, Антон даже фауну не особо-то поэтизировал, а уж флору – тем более. Он даже петуха в детстве «бульоном» называл…
Натужно воя, транспортер перевалил крутой кольцевой вал, урча, съехал на длиннющий шлейф плотного песка, наметенного бурями с подветренной стороны кратера, и покатил вдоль большой плоской деляны, расчищенной от камней и местами поросшей синим мхом – излюбленным кормом для «фиолетки». С краю участка глянцевито отсвечивал герметический купол с тамбуром. Рядышком с гермокуполом блестела отполированным металлом решетчатая наблюдательная башня. До верхушки ее было метров пятнадцать, но и эта вышка проигрывала дюнам, наметенным за деляной, – высоченным, оранжевым, курящимся пылью на гребнях. Разреженный воздух почти не рассеивал свет, и тени ложились четкими, словно вырезанными из темной бумаги.
– Фынчен отсюда почти не вылезает, – оживленно болтал Таши. – Я ему иногда просто поражаюсь!
– Фынчен? – переспросил Габа. – Это не тот ли агротехник, что…
– Тот, тот! – перебил его Таши и повернулся к Жилину. – Тут такое было! Вон там, за дюнами – да тут рядом совсем! – вскрылось в том году подледное озеро. Полдня в нем вода выкипала, туча стояла, как над вулканом. Ну и мы все почему-то решили, что живности крышка. Давай ее биологи отпевать: «Ах, бедные, бедные эндемики!» Ага, бедные! Копуны – те сразу в ил зарылись – хрен достанешь. «Корзинки» панцири позадвигали – и баюшки, «просьба не будить». А рыбозмеи приспособились!
– Что, вот так вот сразу? – не поверил Жилин.
– Я ж говорю, мигом освоились! Не верите?! Спросите у космозоологов – они тоже не верили! Пока их Фынчен носом не ткнул! Идите, говорит, и посмотрите, как ваши бедненькие рыбозмеечки капусту хряпают! Повадились, эндемики чертовы! Ограду корраля подроют и кочанчик ням-ням! Ван этих зараз два сола выслеживал… помните, док?
– Ну так еще бы!.. – проворчал Клунин. – Кровищи было! Удивляюсь, как Ван после этого вообще жив остался. От «рыбки» шрамы знаете, какие… у нее как бы присоска-пасть: рыбозмея бросается, но не кусает, а как бы втягивает в себя плоть и моментом перетирает в фарш! У меня на Вана литра два одного коллоида ушло!
– Так он хоть убил… э-э… «рыбку»? – заерзал Гоша.
– Со второго раза! – охотно сказал Таши. – Надо было в главный нервный узел метить, а он ей в морду! Ну, вот… да вон он, сам вышел. Ниньхао, Ван! – заорал Таши в бусину микрофона.
Маленький человечек в сморщенном спецкостюме и головастом шлеме с натугой волок тяжеленный камень. Сначала он дотащил его до кучи и лишь потом распрямился и помахал автобусу в ответ. На груди у Ван Фынчена тяжело болтался громоздкий дезинтегратор.
– Хотя «рыбки» – это ерунда, – помрачнел Таши. – Боюсь, скоро Фынчену станет не до «рыбок»…
– Что еще не слава богу? – беспокойно-недовольно спросил Клунин.
– Да… – отмахнулся Таши.
– Да чего «да»?
Жилин жестом угомонил старшего врача.
– Рассказывай, Таши.
И Таши рассказал. Как долго ученые «Большого Сырта» готовили экспедицию в Долину Изиды, и как они, наконец, собрали караван вездеходов и ушлепали, как начинали исследования в Горячем каньоне, искали одно, а нашли другое – целое поле протоплазмы – фодвила (зоофиты Марса, Солнечная система, углеродный цикл, тип политерии, класс метаморфные, отряд, род, вид фодвил).
Как потом обнаружили сферники и грибовики – интереснейшие образования из пористого известняка, больше всего похожие на коралл, и ученые поняли, что без фодвила здесь не обошлось, и решили взять с собой пару тонн, но начальство «не сочло»… И как потом нашелся кто-то «умный» и все же притащил споры тайком и занес их на Сырт…
– Теперь эта пакость расплодилась, как не знаю что! Потеплело же! Вся биостанция фодвилом провоняла, а капусту это желе жрет, как бык помои… Да вон он, смотрите! За дюной! Видите?
На рыжей почве четко выделялось лиловое… одеяло стеганое? Мат? Вязкое вздутие, зыбко трепещущее, как студень. Трясясь, отливая полупрозрачной ложнокожей, фодвил медленно, но упорно двигался к плантациям.
– Ничего себе… – пробормотал Габа. – Вот это номер…
Упругая, шевелящаяся масса перла, как танк, местами вспучиваясь, местами сплющиваясь, опадала в толстую пленку и вытягивала длинные ложноножки. Она обтекала камни, полузасыпанные глинистой пылью цвета битого кирпича, или наползала на глыбы и тестом валилась обратно на песок цвета ржавчины. И перла, перла, перла… Тупо, бездумно, неостановимо. Лилась фиолетовым киселем, пульсирующей и дышащей, слизеподобной, клейкой примитивной плотью.
– Мерзость… – буркнул старший врач.
– А соседова дочка, – не к месту сказал Таши, – как увидала это по визору, так сразу и окрестила фодвилом. Мы и привыкли уже – фодвил и фодвил…
– Мерзость, – повторил Клунин. – Поехали, Таши, а то так и до вечера не доберемся.
Намгьял опустил пальцы на пульт, и транспортер, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее устремился вниз по склону дюны. Через минуту вездеход выбрался за скалистую гряду и Антону предстал порт «Большой Сырт» – огромный прозрачный купол около километра в поперечнике и метров семидесяти в высоту, по центру кучно заставленный приземистыми зданиями с круглыми окнами, по краям засаженный синим саксаулом, изломанным и кривым, вымахавшим почти до самых крыш. Сбоку выглядывал еще один купольный город – Соацера, а напротив, как третья вершина треугольника, вздувался технический купол – один на всю систему.
– Я смотрю, – сказал Жилин, – вы тут неплохо устроились!
– Да, ничего, – скромно сказал Таши, – жить можно.
Плавно покачиваясь, транспортер объехал законсервированную дейтериевую шахту, пересек долгострой – круги оплавленного грунта, будущие донышки стандартных колониальных куполов – и затормозил у шлюзов порта. Таши развернул автобус и стал подавать его задом, короткими рывками, пока по броне не скрежетнул рукав переходника.
– Япуду ! Можно выходить! – сказал Намгьял, открывая люк кессона в обширный, светлый тамбур. – Тут у нас что-то типа вокзала. Шлемы можете здесь оставить, вон свободные ячейки.
Слева от шлюза стену загораживали полупрозрачные секции камеры хранения – половина выпуклых дверец светилась зеленым. Справа в широком портале пряталась дверь с табло «Выход в город» и щитом, на коем было начертано «Добро пожаловать на базу „Большой Сырт“! Комитет по делам космоса Евразийской Федерации, 2048 г.», а напротив, над пухлыми диванами, висело расписание движения автобусов. Самый дальний рейс был до базы «Теплый Сырт» – тамошняя реликтовая роща древолистов, пушистых лиловых конусов, влекла туристов неудержимо. На базы «Изида», «ДТ-комбинат» и «Новая Антекирта» автобусы-вездеходы отправлялись ежедневно, а до лагеря «Соам», опорной станции Проекта, – дважды в день, утром и вечером. «Станция отправления – порт „Большой Сырт“. Наверное, именно это расписание, такое простенькое, такое обыкновенное, окончательно убедило Антона, что он прибыл-таки на Марс. Станция назначения, не подкопаешься…
Было и еще одно доказательство того, что под ногами не шаткая палуба, не трясущийся пол вездехода, а поверхность планеты, устойчивая и надежная. Меньшая сила тяжести. Конечно, ко всему привыкаешь, но с первых минут знакомства с пониженной гравитацией в теле поселялось великолепное, блаженное ощущение могутности и переизбытка здоровья. На Марсе любой становился чемпионом, а уж тот, кто на Земле, скажем, пробегал стометровку за 9 секунд, здесь укладывался в 5.
Не справляясь с силой притяжения, добровольцы перебарщивали в движениях, смешно дергались и веселились до упаду. Слышались возгласы:
– Шире шаг, человечество!
– Ой, умора!
– И ноги еще скользят…
– Черт, пока тут привыкнешь!
– Ай, держите!
– Ну куда ты летишь?
– С облегченьицем вас!
Жилин кое-как построил добровольцев. Расправил спецкостюм на Гупте, подтянул пояс на Соловейчике.
– Ну вот, – проворчал он, – хоть не стыдно будет людям на глаза показаться… Смотрите, меня чтоб не опозорили!
Жилин откатил тяжелую дверь, и добровольцы вышли на улицу Главную.
Как всегда на новом месте, Антон впечатлялся. Он вбирал глазами все зримое в целокупности, без разбора. После сознание «разукрупнит» первую картинку, разберет на фрагменты, разделит «поселок вообще» на «дом номер такой-то», на «скверик на углу улицы Межпланетников», на «кафе в здании Совета». Разложит по полочкам. И драгоценное чувство новизны уступит привычке. Купольный город отложится в памяти, как мелкий населенный пункт вроде Конецполя или Врадиевки. Все это будет потом, а пока… А пока Антон выворачивал шею и таращился во все стороны, даже вверх, на купол, выдутый в розоватое небо, даже под ноги, на пружинящие шестиугольные плитки покрытия – серые, красновато-коричневые, черные…
Вдоль Главной жались два ряда модульных домов, но ощущения, будто идешь по перрону между железнодорожными составами, не возникало – улица была довольно широка. Стандартные белые параллелепипеды выходили на улицу то боком, то торцом, своими круглыми иллюминаторами и антеннами сильно напоминая надстройки круизных лайнеров. Словно целый флот встал на прикол в порту «Большой Сырт».
У каждого подъезда, оборудованного герметичным тамбуром, была разбита клумба с цветущей марсианской колючкой или газон, засеянный курчавой синей травой. Странно, но людей почти не было видно. Так только – кто-то выглянет в распахнутый иллюминатор, чье-то лицо мелькнет за витриной распределителя. Карапуз выбежит с детской площадки, охотясь за огромным, ленивым котом (вон облапил зверюгу и поволок – будет учить котяру кататься с горки… Господи, какое животине надо иметь терпение!). Наладчик выскочит из парикмахерской-автомата, всмотрится, придерживая дверь в красную и белую полоску, ухмыльнется загадочно и обратно – шасть!
– Что-то я не слышу оркестра, – сказал за спиной Антона Габа. – А девушки где с цветами? Кто ж так героев встречает?
– А куда мы, по-твоему, идем? – вступился за своих Таши. – Много девушек не обещаю, но оркестр – это строго обязательно!
Девчонки сзади захихикали. Антон обернулся – Яэль с Гуниллой шли под ручку, шептались и прыскали в ладошку. Осмелев «до потери пульса», Антон подмигнул доброволицам, и доброволицы украсились улыбками.
Чем ближе к центру, тем больше попадалось белых куполов, а белые параллелепипеды, собранные из стандартных блоков, вырастали до 5– 6 этажей (не деревня, чай!). И уже не жались впритык, стена к стене. Узкие проулки раздвигали дома, уводили в жизнь обычную, повседневную – к невысокому корралю, в котором толклись кочаны фиолетовой капусты, похожие на сферобаллоны, а девчушка с распылителем прыскала на них питательный раствор. К длинным цистернам плантации хлореллы, где двое колонистов в синих рабочих комбинезонах готовили к инокуляции прозрачный цилиндр самого верхнего культиватора. К дворику, к синей лужайке с покосившимся столбом энергоприемника, вокруг которого раскатывал на велике лохматый дошколенок. Буколика!
– Подтянись, – негромко скомандовал Жилин. Добровольцы – даже шкафообразный Клунин – выпрямились и почти промаршировали на круглую Центральную площадь. Посреди площади водруженный на базальтовый постамент просился в небо посадочный модуль «Тума-1», севший в этих местах еще в 2016-м, а теперь вот превращенный в памятник. «Это как вкопанное колесо от фургона переселенцев, – подумал Антон. – Вот бы залезть, посидеть… потрогать…» Еще не было Центральной базы, не было станции на Фобосе – ничего еще не было! – а кораблик уже сновал челноком, высаживая планетологов, подбрасывая «сухпаек», доставляя воду и приборы…
На площадь выходила и самая первая постройка на Марсе – большой бетонированный купол старой станции «Большой Сырт», обжитый экспедицией Савельева-Нортона, ныне – главное здание купольного города. Перед его тамбуром и собрались шохо – все нарядные, наглаженные. Межпланетники в парадных мундирах, школьницы в белых фартучках, высокое начальство в серебристых комбинезонах, со всеми причиндалами. Первопоселенцы выглядели как участники массовки на съемках праздничной первомайской демонстрации. В колонны еще никто не строится, люди болтают и смеются в веселой толкучке, флаги и транспаранты небрежно лежат на плечах, детвора в бантах и шариках… Туристы-хомо кучковались отдельно. Разболтанные и громкоголосые, они свистели, галдели, щелкали метавизирками и прикладывались к пластетам с пивом. Иных уже качало, надо полагать – успели набраться «по поводу». Между шохо и хомо сновали, ни к кому не прибиваясь, унылые, смурые личности в богатых комбезах – клиенты ФИ. «Они будто в осадок выпали, – думал Антон. – Туристы – пена… Надо же, как их четко расслоило. Или я чего-то не понимаю?..»
Добровольцы приблизились. Какое-то должностное лицо махнуло рукой, и концертная хориола на всю громкость взяла торжественный аккорд.
– Да здравствуют герои-добровольцы! – заголосило лицо. – Ура, товарищи!
– Ур-а-а! – закричали товарищи. Свист, визг, флажки полощатся… Толпу как будто прорвало. Добровольцев моментально расхватали, закружили, хлопая по плечам, пожимая руки, обнимая, целуя, поздравляя… Немного спустя первый восторг схлынул, и Антон словно в сторонку отошел, отстроился от карнавальной мешанины. И вчуже рассмотрел в толпе лица безучастные и лица скучные, морды наглые – глаза с недобрым прищуром – и рожи глумливые. Ну что ж, так, наверное, и должно быть… Кому-то праздник, а кому-то… Вот этому, брыластому – у него еще флажок прицеплен над левым нагрудным карманом, – ему-то что на площади делать? Героев славить и аллилуйшину нести? Что-то с трудом верится. Вылитый же администратор! Видать, решил «взять под контроль проведение торжественного мероприятия». А тот, вон, турист – мрачноватый детина, косая сажень в плечах, опроставший пластет «Жигулевского» наполовину – небось явился выпить за кого-то там… кого назовут. Ну, не важно за кого, лишь бы выпить! (Господи, да на нем пахать можно!) Зато для этой девочки насупротив, в тонком сером комбинезоне, туго обтягивающем грудь и хорошенькую крепкую попку, действительно наступил праздник. И она радуется. Приятно посмотреть, как радуется – все налитое, созревшее, здоровое, молодое… Вот и смотри туда, не отвлекайся на равнодушных и скучных. Ну их всех…
Одуревший репортер, волокущий за хвост робота-камерамена, случайно наткнулся на Антона и вцепился в него.
– Несколько слов для зрителей «Всеобщего Вещания»! – отчаянно возопил собкор.
Антон растерялся.
– Да я… – промямлил он, потом опомнился и сердито отрезал: – Ноу комментс! Вон, видите того межпланетника? Он вам все-все расскажет!
И напустил собкора на Габу. Штурман сначала ошалело отбивался от наскоков масс-медиа, но потом, когда понял, что от него хотят, сразу приосанился, картинно отставил ногу и как пошел излагать, как пошел… Про героическое преодоление, про мужественное одержание… Казалось, даже робот, сжимавший в щупальцах стереокамеру, и тот заслушался.
– Антон!
Стажер мигом узнал нежный голос Яэль. Он оглянулся и почувствовал «сердечный укол». Господи, какая же она красивенькая! Шов комбеза у Яэли распустился маленьким декольте и открывал потаенную ложбинку, подпуская взгляд к гладкой, атласной коже – того очаровательного оттенка, который воспринимается как сильный загар.
– Мы тебя везде обыскались уже! – прозвенела Яэль подобно серебряному колокольчику. – Пошли! Там все наши собрались, и Гуниллка, и Ритка, и Ирка со своим! Щас еще надо Ленусика найти! Пойдем!
Яэль схватила Антона за руку и повела за собой, еще о чем-то радостно звеня, но Антон ее плохо слышал. На его улице был праздник, и колонна «КамАЗов» дружно разгружала печенье…

Глава 14

Басистое гудение репликатора поднялось на октаву и стало разрывчатым. Вспыхнул транспарант «Развитие матриката закончено». Жилин провел пальцем по теплой панели и, брезгливо морщась, отер его. Чушатник какой-то… Корпус «Сампо» был белым, поэтому гнусного вида потеки и разводы выделялись на его боках, как клякса в диктанте отличницы.
– Цикл инициирован, – высоким женским голосом доложил компьютер. – Ассемблеры – норма. Информационные матрицы – норма.
Жилин обошел прозрачный стеллаж с дополнительными нейроблоками и облокотился о пульт.
– Ну и как тебе здесь? – задал он вопрос.
– Черте-те что! – пропыхтел Гоша Черняк, ожесточенно ковыряясь в блоке трансфигурации. – И сбоку бантик! Сарай науки…
Жилин выглянул в дверь и обвел глазами технический купол. Да уж… Под прозрачный колпак техкупола запихали и серый «брусок» энергостанции, и здоровенный куб Регенерационного завода, и мастерские, и ангары, и склады… Прутиков «синих насаждений» торчало меньше, чем всяких штанг осветителей, опор, мачт и столбов. Шипели и булькали трубы, проложенные