Корнеев
Время жизни


«Время жизни»: АСТ, АСТ Москва, Хранитель; М.; 2006
ISBN 5-17-038157-3, 5-9713-3035-7, 5-9762-0377-9

Аннотация

Захватившие власть на Земле и ее космических колониях Корпорации ведут между собой бесконечные войны.
На службе у них - не только собственные, частные армии, но и наемные убийцы - ниндзя будущего, сочетающие ИДЕАЛЬНОЕ владение боевыми искусствами с талантами хакеров и памятью мнемоников.
Однако есть сила, которой боятся даже всемогущие Корпорации.
Это - «Соратники». Тайная организация людей, обладающих паранормальными способностями. Людей, КАЖДЫЙ из которых представляет собой живое АБСОЛЮТНОЕ ОРУЖИЕ.
И однажды в этой войне пересекутся пути Соратника Улисса, наемницы Коры и молодого военного Миджера. Людей, которым предстоит изменить ход событий РАЗ и НАВСЕГДА…

Роман Корнеев
Время жизни

I wish for this night-time
To last for a lifetime
The darkness around me
Shores of a solar sea
Oh how I wish to go down with the sun
Sleeping
Weeping
With you
Nighwish, «Sleeping Sun»

Крыша дышала густым запахом раскаленного металла, солнце жарило так, что даже привычные тропики нижних уровней казались курортом с побережья Северного океана. В таких местах, посреди царства пыльного железа и скрипящей на едва уловимом ветру паутины проводов, нормальный человек задерживаться не станет. А если вспомнить состав здешнего воздуха, полный скорее угарным газом, чем кислородом, то невольно ловишь себя на мысли - зачем ты сюда забралась, беги отсюда, беги…
Толку от этих мыслей было немного. Во вводной сказано четко - «пациент» попытается прорваться здесь, и тебя не должны волновать его планы, пот у тебя между лопаток и сухая бетонная крошка у тебя под языком. Что бы он здесь ни искал - он не должен пройти мимо. Ни живым, ни уже мертвым. Сделаешь дело - смотаешься на север, а хоть бы и на юг, через море - там суше, там нет этого вечного запаха гниющих в бетонных недрах рек, там нет и людей. Тишина, пустота.
Взять с собой портативный кондиционер на солнечных батареях, накрыть участок берега куполом, и прохлада, и в ультрафиолете не изжаришься. Говорят, там все побережье измазано в остатках нефтяной пленки - со времен последнего «мирного» раздела шельфов много осталось там лежать железных остовов. Но ведь и чистого берега полно - только поищи получше, а море там уж получше будет, чем на загаженной Балтике или в тех районах, где полвека назад подлодки ядерные тонули косяками. У давних войн есть свои плюсы - на гиблое место не возвращаются, пока не припрет, а там, глядишь, оно уже и почище иных обжитых мест стало. Помню, чиновники Корпораций рванули скупать земли в Чернобыльской зоне. Грибы, лоси, экология, кто бы подумал. Умные люди жуткие деньги нагрели на этом.
А что, прикупить себе кусочек побережья… кто это его там контролирует, «Сейко»? Нет, «Джи-И», кажется. Ну вот. И деньги-то смешные. Мне с этой операции такое обломится, что… Что? Ты сначала сработай, а потом рассуждать будешь, куда деньги деть.
Пришлось переложить «локхид» в левую руку. Пот стекал по ладони липкой струей. Мерзко, даже самой ядреной химии хватает максимум на полчаса, потом - сама, девочка, сама. Организм не железный, так и сорвать резьбу недолго. Дышать теперь глубоко, потеть - сильнее, пока хватит мешка с плазмой. Верхние уровни хороши, когда ты за гермоэкранами и кондиционированным воздухом. А если «пациент» не явится вовремя? Что будет сигналом к отступлению, если сказано было - брать во что бы то ни стало? Или собирать барахло и шлепать вниз, обшаривать уровни там, пока с ног не свалишься?
Никогда бы за такое не взялась, если бы не серьезное отношение Дяди, если бы не эти проклятые кредиты. Что б тебе в задницу жадность свою засунуть, планы эти грандиозные. Как теперь быть, если что. Этак угодишь сама в «пациенты», Дядя такой. Рассказывал, подлюка, про то, что сам Отец в курсе операции и держит руку на пульсе. Пусть он, хмырь такой, хоть в заднице у себя ее держит. Родственников всяких у меня есть и в других местах, на вас свет клином не сошелся.
Не нашелся еще такой заказчик, кто захотел бы с меня лишнего причитающегося взять. И не потому, что я ошибок не допускаю - всяко бывает, расслабишься, а то и переусердствуешь, - просто со мной им не совладать.
Неприятно все это, очень странно и неприятно. Пахнет от этого всего… не паскудством очередным, паскудств я за свою жизнь насмотрелась. Сама бы еще и не такое замутила, дай только повод и цель. Но нужные люди держат эту планету так, что в свои игры особо не поиграешь. Если же это какая-то неизвестная мне сила… пахло это дело тайнами, к которым я никогда не рисковала приближаться ближе чем на два радиуса. Потому что пользы от таких в неправильных руках - чуть, а вот смертушка чья-то на них написана крупным и ясно различимым шрифтом. Верь потом, не верь, а загадывать даже я не стала бы.
Тьфу ты, черт!
У моего правого локтя показалась черная крысиная морда. Жесткие вибриссы прошуршали по ткани комбинезона, короткий цокот коготков шарахнулся в сторону и исчез в скрипучем переплетении железа. Так, отсюда надо выбираться до темна. Сожрут. Целиком сожрут, как есть. Неприятное место, нежилое. И заметить эту охоту вовремя даже тебе вряд ли удастся. Местные крысы могут зажать в тупике грузовик, показавшийся им съедобным, и от него останется лишь груда железного хлама. Водителя объедят последним. Бывали случаи.
И если Дядя думает, что я готова за его кредиты ложиться под зубки миленьких крысок… Хотя, что себя обманывать, дело тут вовсе не в кредитах. И не в крысах. Никуда я не денусь, буду молча ждать, пока они не справятся с ботинками. Меня они и не заметят, если воли хватит. А там уж… по обстоятельствам. Можно и ампулу перекусить, хоть город почище станет. Знайте, если где-то начали дохнуть крысы, значит, они съели нечто неудобоваримое, навроде меня.
Черт, что я такое несу… Хреновое нынче лето, если такие мысли в голову приходят. «Пациент» пошел непростой. Ине огорчаться же этому факту, ведь ценят, доверяют, не шелупонь всякую пугать посылают. Один хрен, дерьмо кругом. Ну, будешь ты плавать в калоотстойнике почище, зато запах там самый что ни на есть ядреный гуляет. Смертью там пахнет. Не моей и не этого парня, что я тут жду, а смертью тысяч и миллионов. Хотя у каждого - своя цель в. жизни. У меня вон нашлись и для такого неприятного дела.
Чутье меня никогда не подводило, ведь еще тогда, в кабинете с подозрительными тонированными стеклами в глубинах башни, я подумала: «Не просто так это все, не просто так». А как? Что в этом такого - подловить доходягу их ненавистных «белых воротничков» на крыше, обездвижить, отдать бригаде по доставке. Только поручили это дело почему-то мне. Я лишена тщеславия, «работник» с подобными комплексами долго не живет, но ведь если так - значит, справлюсь только я. Да и то - справлюсь ли? «Пациента» разрешено убивать, но оставить целой голову. Если его можно убивать - почему не сделать это проще, без этих цирковых представлений на крыше. Сто раз переспрашивала - обычный менеджер? Да, самый обычный. Дело показывали. Настоящее, из самых надежных архивов. Уже странно. Если этот парень чем-то и опасен, об этом никто ничего выведать так и не смог. Черт-те что.
Я позволила себе чуть повернуться на бок, чтобы скомпенсировать угол атаки левой, несколько непривычной руки. Так и лежать было удобнее. Если бы хоть это невесть откуда взявшееся солнце зашло, нет же никаких сил…
Легкая, едва заметная дрожь чьих-то шагов прошла по бетону, загудела в коробах, задребезжала металлом и затихла. Услышал ли кто-нибудь еще это неуловимое эхо? Хотя ведь крыса почуяла раньше. Они всегда чуют и дают сигнал таким, как я. Где есть крысы, профессионал не пойдет… значит, все-таки меня натравили на лопуха. Зачем?
Бесконечная вереница вопросов без ответа металась у меня в голове, не находя выхода. Остановись, пока не поздно, слишком много сомнений для твоей пустой головы. Выбора все равно нет.
И снова едва различимый отголосок звука. Щелчок перекидываемого предохранителя. Или просто скрип отмыкаемого где-то внизу запора. Не поймешь.
Я еще подумала и все-таки вернула «локхид» в правую. Нужна стопроцентная гарантия. Потому что я еще внизу твердо решила - брать живым было необязательно, а это, в моем случае, означает приговор. И если в случае чего мне все-таки придется заглянуть в тот бездонный колодец, что таится внутри меня… нет, нужно сработать собственными силами, без этих безумных танцев с заемной силой. Меня снова, как обычно, пробрал озноб. На этой жаре он ощущался сущим безумием. Нет, безумием было думать, что я не справлюсь.
Позади с глухим воем заработали лопасти воздуховода. Явственно понесло паленым. Вот дерьмо, если «пациент» покажется здесь раньше расчетного - я буду глухая, как уборщик взлетных палуб. Получасовой промежуток тишины должен был начаться ровно за минуту до его здесь появления… Ненавижу придуманные другими планы, доверять я могу только самой себе.
Я лежала в струе вонючего раскаленного ветра и злилась на себя, на весь мир, на того бедолагу. И что его понесло именно сюда, что ему до этих крыш, где спрятаться легко, а уйти от погони - почти невозможно.
Гул стих так резко, что в ушах заложило. Пару раз неслышно сглотнув, я завертела головой в поисках хоть какого-нибудь звука. Ага. Идет. И не особо-то таится, шаг неровный, дыхание сбито. Спешит.
Спеши, спеши. Такой-то ты нам и нужен.
С ужасным скрипом откинулся пластиковый щит, грохнул о бетонный парапет крыши. Химия в быту. Бывает полезно применить кое-какие химикаты при подготовке площадки к встрече «пациента». Внизу загрохотали кованые сапоги - услышали. Помешать мне завершить начатое они не успеют, а вот его нервничать заставят, ей-ей.
Но где же он сам? Стоит возле темного проема люка, оборачивается в поисках опасности. Бывал здесь, запомнил, что скрипеть не должно. Только зря вертишься, заметить меня тебе не удастся, и звуков я не издаю.
А вот и он. Светлая голова с огромными залысинами над ушами подтвердила мою вводную - по дрянной фотографии толком ничего не поймешь - точно, клерк среднего звена, или лабораторная крыса тоже не из верхнего эшелона. Денег на нормальную медицину нет, нет и особых талантов. Хорошо. А вот теперь покажи мне свои руки…
Видимо, решившись, «пациент» шагнул вперед, разворачиваясь ко мне боком. На нем был мешковатый комбинезон и хорошие, крепкие ботинки полувоенного образца. Руки его были пусты, хотя в карманах что-то топорщилось. Хорошо. Не успеет выхватить, даже если сработают рефлексы. Говорят, сейчас любого можно научить сделать последний выстрел - даже с выжженным мозгом, даже без головы, с перебитым позвоночником, на звук, на вспышку. Безусловный рефлекс, как опорожнение мочевого пузыря. Черт его знает, как они это делают, на себе пробовать не собираюсь, да и подставляться под это дело - дураков нет.
В ухе тихо пискнуло, и едва заметный отблеск проектора на стеклышке очков повел «пациента», давая нацелить «локхид». Хвастаться этой операцией не придется. Свои тонкие умения у самой грани безумия мы оставим на будущее. Мне очень не нравятся такие задания, чтоб их. Я подобные дела, что говорить, ненавижу. А потому - раньше уберемся отсюда, так и хорошо, меньше нервов, спокойнее спать будешь.
Второй писк плавно повел курок на себя, направляя пулю прямо в левый желудочек. Еще мгновение, и «пациент» упадет, обездвиженный шоком от удара, и под ним будет медленно собираться горячая липкая лужа. Выскочить из укрытия и проверить на предмет всяких неприятных сюрпризов - дело секунды. Технике не доверять, сама, сама. А там уж…
Подгадав под удар сердца, контакт замкнулся, срывая с места смертоносную каплю обедненного урана, мгновенно раскрывшуюся в жуткую «чашечку цветка», которую так ненавидели все мои коллеги по бизнесу. Грубая работа.
Звука почти не было, мне не нужна была запредельная пробивная сила, так что на глушитель я не поскупилась. Пусть он упадет поскорее…
М-мать! Он упал слишком рано, «розочка» с глухим шлепком вошла в бетон, выбросив в воздух серое облако пыли. А я даже не вижу, куда он там скатился.
И как же только он меня засек! Я промашек не делаю, так твою растак!
Одним рывком «локхид» защелкнут на карабин у пояса, в руках уже короткий и с виду неказистый, но грозный на близких расстояниях «паук». Очередь веером прогрохотала поверх чертова бетонного блока. Где же ты, братишка? Где же ты, тварь такая?
Два коротких взгляда по сторонам, поле моего нутряного зрения привычно распахивается навстречу миру, и вот я юлой скольжу по часовой стрелке, пока он там пытается отдышаться в каменной пыли. Впрочем, отдадим ему должное, кашля не слышно. Даже былое частое дыхание исчезло, растворилось в тишине. Зараза, что ж я тебя не вижу-то!
Так, засада не удалась, теперь будет охота по всем правилам. Резкий кистевой бросок, и серый окатыш загромыхал по бетону. Очень хорошо имитирует шарканье каблуков при беге. Ну же, покажись, выдай себя, ты же нервничаешь, ты же помнишь о тех, что внизу… они несутся сюда, за тобой…
Есть! Навскидку, волчком поднимаясь с пола, я пустила теперь уже точно прицеленную очередь - на звук, на движение, с выходом ствола вниз по диагонали, чтобы наверняка зацепить…
Он снова меня провел, сволочь. Я только успела заметить его тень в противоположной стороне. Бесцветные патлы мелькнули за краем крыши.
Проклятая проволока, я чуть не повалилась, бегом прорываясь через этот железный лес. Ух, не похвалят меня за такое, чтоб им всем…
Закинув «паук» за спину, я на последнем шаге активировала магнитный контур костюма, разом перестав звенеть железом, и тут же, с разбегу, швырнула себя через парапет. Струи плавленого воздуха плеснули меня по лицу, картинка опрокинулась, превращаясь в водоворот падения. А вот и он, серым пятном едва выделяется на фоне смога. Спешит раскрыть крыло. А я-то думала, где этот костюмчик видела. Ладно, и у нас на этот счет найдется девайс. Только догонять тебя придется в свободном полете. Голову, говорите, нужно оставить целой… чья вам голова важнее - его или моя?
Не моя, это уж точно.
Черная мгла в глубине моего сознания. Ты напросилась. Пусть я буду раскаиваться в этом выборе всю оставшуюся жизнь. Но выбора-то у меня и нет.
Мир вокруг разом стал шершавым, как абразивный диск, весь в искрах, лезвиях, через него продраться - только теряя собственную плоть - клочьями, кусками. Теперь он мой, мои в нем правила. Господи, как жутко…
Серые иглы башен проносились мимо меня в стремительном вихре. И падать тут долго, даже вот так. А целит он на ту площадку этажами пятьюдесятью ниже, шестой уровень. Нет, мне нравится другая. Еще чуть дальше.
Да, вот сейчас.
Сминая, переламывая уже успевшие полностью раскрыться в полете крылья, я с налета швырнула его вниз. Удар был ошеломителен даже для меня, а ведь я была к нему готова. Мгновенно верх и низ снова перепутались, с трудом возвращая мне чувство направления. Наше стремительное падение я чувствовала буквально кожей - по то повышающейся, то снова понижающейся температуре сырого ветра, бившего в лицо, по растущим теням погрузочных платформ.
Силуэт «пациента» мелькнул где-то позади, пусть думает, что оторвался от меня. Это л решила его опередить. Медленно и расчетливо сосчитав до трех, я рванула мир на себя.
Раздался натужный хруст, лямки от забытой в горячке полета амуниции со свистом резанули мне между ног. Так, спокойно. Теперь приземляемся штатно. Отпускаем свой непрошеный подарок, расстаемся с шершавым привкусом на языке, успокаиваем сердце. Так лучше. Я справлюсь сама, мне ничего не нужно.
Пиропатронов хватило лишь развернуть подушку купола да частью реактивной силой погасить смертельно опасную скорость. Секунду спустя их визг сменился хрустом - крыло зацепилось за арматуру, так что я едва сумела вовремя отстегнуть отработавший свое клубок ремней и разорванной в клочъя ткани.
Мое кошачье везение не подвело - только каким-то чудом я не напоролась еще на один штырь, черт знает для чего здесь воткнутый. Удар по ногам после всей этой воздушной акробатики был очень кстати, вернув мне необходимое - ориентацию в пространстве и чувство возвращения. Я в точности на выбранном мною пятачке в тридцати метрах ниже того места, куда хотел уйти «пациент». А раз так…
Сверху на меня пикировала большая безумная птица, которая решила завершить последний полет в объятиях своего смертельного врага. Остановку ты уже пропустил, чудак, а на пассивном крыле следующий ярус уже оставит от тебя лишь груду костей в мясном фарше. Отчего-то ты слишком хочешь жить. А потому - больше тебе деваться некуда, иди к мамочке.
Холодный, необычайно холодный для этой жары пластик скользнул мне в ладонь, обвивая для верности хомутом запястье. Глаза прочертили трассу между дулом и большой птицей. В искусстве обращения с этим оружием важна ювелирная точность. Промахнись мимо нервного узла, и наркотик сработает не так стремительно - жертва уйдет, страдая лишь от жуткой мигрени, а то и просто погибнет зазря от болевого шока - искореженная нервная система потом не скажет за «пациента» ни слова. Этот же… этот может просто довернуть, навсегда растворившись мертвым, почти мертвым мешком плоти в вязкой тишине и сумраке нижних уровней.
Правильно я не пыталась стрелять в прыжке, там и причел не тот… а здесь он меня не видит. Для него я - тень, мелькнувшая в стороне. Прицелься точно и спусти курок.
Серебристая ампула с коротким свистом ушла вверх, за ней сразу другая. Спустя пару мгновений большая птица комком изломанных перьев повалилась в двух шагах от меня. Множественные переломы, раздробленные в муку крупные кости, вырванные напрочь сумки суставов. Какое мне до них дело. Он уже не жилец - так, полуживая консерва для собственной памяти. Теперь он в моих руках.
Руки сами нашарили «ай-би» под подбородком, выдавая в эфир прямого канала: «крыса в норе». Пусть сами пеленгуют да поспешают, если он помрет до реанимационной палаты - их проблема. Я сделала все, что от меня требовалось.
Я подошла к белобрысому «пациенту» поближе. О, я как-то сама пережила то, что он сейчас испытывает. Руки и ноги горят яростным пламенем, но не слишком сильно, на самом пределе, чтобы не дать ему погрузиться в бессознательное состояние. Постепенно ослабляется дыхательная функция, и агонизирующий мозг заливает вязкая волна удушья.
Я смотрела в эти подернутые мукой глаза и удивлялась, как же изобретателен человек. Он готовит подобным себе такие изощренные зелья, что заставили бы покраснеть от смущения того самого дьявола, которого все так часто поминают. Наркотик не давал бедняге умереть быстро, но лишал его возможности для борьбы. Вот такая сказка в небольшой ампулке. И ради чего все? Ради славы? Денег? Скорее всего - просто ради возможности хоть сколько-то сносно жить, слетать на лето в Альпы, с тех пор как там перевелись русские «партизаны», очень неплохое место. Тщета и тлен. Ненавижу таких.
О, а наш парень не сдается!
Я видела и зеленые пятна под ногтями, и знакомые фиолетовые в черную точку круги под глазами и у рта. Но он еще пытался жить, пытался сделать хоть что-нибудь.
Увы, у тебя уже нет шансов. Твои ногти скребут по бетону, но двинуть рукой ты уже не в состоянии. Мышцы превратились в камень. И не смотри на меня так, ты сам во всем виноват.
Я быстро оглядела его, но кроме небольшого контейнера, что приметила еще при первом контакте там, наверху, почти ничего не нашла - так, какие-то бумажки, карточки. Все для верности отложила в сторону, поместив в пластиковый мешок. Пусть разбираются.
И тут я услышала голос, от которого волосы у меня на затылке встали дыбом. Он звучал словно у меня в голове, но исходил от него, от «пациента»!
Тебя отыщут. Ты совершила ошибку.
Это сказал он? Но вот же, лежит, выпучив глаза, кровавая струйка стекает у него изо рта - прокусил язык. Он не может говорить!
Запомни этот миг, теперь ты помечена.
Итут же его голова превратилась в месиво крови, осколков костей и ошметков мозга. Черт! Это же… это же…
Я лихорадочно искала причину своего провала - имплантат, прямо в мозг, с крошечным зарядом, управляется непосредственно мысленными командами… чушь собачья.
Я бегала кругами, как последняя дура, вокруг холодного уже трупа, понимая, что так не бывает и что я бы непременно почувствовала… толку. Нет, не может быть, все эти сказочные имплантаты существовали только в виде слухов среди нашего брата-наемника. А если бы и существовали, то не в голове никому не нужного клерка-лаборанта.
Что я такое говорю, обычный человек от меня бы не ушел вот так, просто и легко, простого человека не пришлось бы догонять на пределе и за пределом твоих возможностей. Да и не ждала ты на этом задании обычного человека. Тебе удалось дважды ошибиться в одном «пациенте». Если так пойдет дальше, можно тебя списывать со счетов.
И этот голос, которого не могло быть. Я скрюченными пальцами в последней надежде обрести уверенность копалась в окровавленных кусочках плоти, но ничего не находила. Ни одного осколка пластика или металла, даже тончайшего запаха чужеродного вещества не прорывалось сквозь металлический привкус сырой крови.
И только тут мне стало по-настоящему страшно.

Глава 1
Майкл

Лишенный настоящего - не живет, лишенный прошлого - даже не родился. Не помню, кто так сказал, все эти книги за время полета слились для меня в одну кашу. Но, возвращаясь в мыслях к своей жизни на Земле, я не могу не думать о Корпорации и я не могу не думать о той судьбе, что привела меня в Корпорацию.
Место, в котором я вырос, уже давно перестало быть сонным городком вдали от большого и шумного мира, пригороды мегаполиса надвинулись на него, сравнивая холмы и поднимая вокруг безликие башни дешевого многоэтажного жилья. Черные кубы заводских зданий, облицованные поглощающей свет плиткой, казались средоточием тайн в темном и затхлом хаосе тысяч не интересующихся ничем лиц, на эти заводы пока еще смотрели с вожделением - там была работа, а кому эти заводы принадлежали - тогда, в далекие семидесятые, об этом никто не задумывался.
Я почти не помню, когда в нашей жизни появились Корпорации. Порой мне кажется, что они были всегда. Безликие хозяева мира, поначалу они были где-то далеко-далеко. Не здесь. Быть может, на изгаженных просторах России, или в далеком и не очень понятном Китае. За океаном, а может, на юге, за необъятной разлившейся Сахарой. Это же просто город, говорил мой отец маме долгими вечерами, Европа растет, всех этих мусульман надо где-то пристраивать, а земли из-за поднятия уровня океана все меньше. Так должно быть, так будет лучше.
Отец бросил свою оранжерею, которая и без того уже почти не могла нас прокормить, и пошел устраиваться на новую биофабрику, что в одночасье возникла за километр от нашего дома. Его новая работа помогла маме отдать меня не в ближайшую муниципальную школу, а в частное заведение, в которое нужно было ездить на монорельсе. Через два года, когда мне уже исполнилось восемь, отец умер. Внезапно и по неизвестной причине. Мама потом рассказывала о какой-то утечке биоматериалов, не уверен, что какие-то детали были ей действительно известны.
После смерти отца оставшийся никому не нужным хрустальный дворец на заднем дворе стал совсем черным, погрузившись в непроглядную тень недавно отстроенного многоквартирника. Мне пришлось перебираться в муниципалку, а маме - продавать дом давно охочим до нашего квартала агентам. Не прошло и года, как мое тайное убежище - память об отце под сводами некогда сверкавшего кварца - снесли, оставив на его месте лишь котлован очередного химического процессора. Тогда никто уже не пытался выделять спальные районы и промышленные. Земля вокруг мегаполисов все дорожала, и ее становилось все меньше, а горные и заболоченные районы становились все более пустынными - они были никому не нужны.
Оказавшись в среде типового жилья и типовой жизни, я неожиданно окунулся в мир, неизвестный взрослым, привыкшим к собственной жестокости, к собственным проблемам. Мир детства в каменных башнях мегаполиса, безумный мир государственных школ и изгаженных подворотен - это все разом стало моим, заменив собой полузабытый мир живых цветов, мир частной школы с приветливыми учителями, мир родного дома.
А ведь я помню, что в детстве, которое закончилось для меня смертью отца, я читал какие-то книги, сколько же времени прошло, чтобы у меня снова появилось на это время. Жизнь на Земле сейчас такова, какова она есть. И даже развернувшееся исследование планет нас не спасет. Так говорю не я.
Тогда же, осенью 84-го года, я познакомился с тем, что на языке умников из комитета народного образования называется социальной адаптацией.
Проще говоря - пришел домой весь в синяках, с разорванной курткой, без зуба, но зато с ободранными о чужие части тела кулаками. Мать причитала весь вечер, пытаясь прикинуть в уме, сколько денег на социальном счету, оставленном нам от щедрот после смерти отца. На новую куртку там явно не набиралось, пришлось отстирывать и заштопывать то, что есть.
На следующее утро я прихватил с собой из дома увесистую дверную ручку, вывезенную невесть зачем матерью при переезде. Я бы не сказал, что нравы, царившие в школе, меня сильно удивили - в нашем подъезде я уже успел навидаться многого. Разве что тот уровень звериной жестокости к чужаку. Как и всю мою последующую жизнь, опереться, помимо собственной детской решимости, мне было не на что.
В то утро я проскользнул мимо дежурившейна входе знакомой морды - понятно, года на два старше меня, как же иначе, - чтобы успеть перед занятиями забежать в учсектор, где сунуть в окошко поддельное заявление мамы, чтобы мне заменили дополнительные классы по литературе на атлетику. Это мне казалось залогом успеха. Что хорошо, я уже тогда был парнишкой сухощавым, но резким и крепким. Я не собирался терпеть этих зверей, как терпели их другие.
Спортивный зал, таким образом, у меня значился чуть не каждый день, и уже в первый свой заход я, плюнув на крики учителя, пошел в угол и долгих полчаса, не говоря ни слова, мутузил там облезлую грушу, как мне показалось, очень ловко и больно. Пары замеченных на себе косых взглядов мне хватило, чтобы понять - я на правильном пути. На попытки своих новых товарищей по несчастью завести разговор я покуда решил не отвечать. Мне они не помогут. А там посмотрим. К слову, в тот вечер по дороге домой особых приключений со мной не случилось, что весьма обрадовало мою несчастную матушку.
На следующее утро я проснулся вполне приободренным, будущее виделось мне в более радужных красках, так что я даже не без удовольствия смел с тарелки опротивевшую кашу, вытерпел провожающий поцелуй матери и побежал по лестнице - сверху вниз лифт в нашем доме останавливался только на каждом пятом этаже.
Стоит ли упоминать, что, не пройдя и квартала в направлении школы, я наткнулся на знакомую компанию, две-три физиономии выделялись свежими синяками - не хуже моих, ничем не хуже. Только противников на этот раз было совсем много. Они накинулись на меня молча, не дав издать и звука, оттащили в сторону под косыми взглядами случайных прохожих. На помощь мне никто не спешил, да я и не верил в такую помощь. Чего хотели от меня эти малолетние изверги? Да ничего.
Я как мог отбивался, а потом с какой-то звериной решимостью, молча и изо всех сил вцепился зубами, руками, чем попало в одного верзилу, которого можно было принять за их вожака. Яростное мое рычание заглушило собственную боль, а потом и оно ушло на задний план под истерическим воплем раздираемого на части моей яростью полубезумного, испуганного существа.
Меня оттащили какие-то мужики в заводской форме, вокруг обезображенного мною малолетнего подонка образовался тот молчаливый круг пустоты, который можно увидеть в зоопарках вокруг редких тропических гадов - никто не знает, на кого тот попробует броситься. Странно, но ведь среди этой шпаны была всего пара человек старше меня - остальные были и вовсе сопляками.
Я глядел сквозь кровавую пелену и видел в глазах своих обидчиков ужас. Это было мне хорошим уроком. Не бойся смерти и боли - и ты сам станешь чужим воплощенным страхом.
И вот меня, расхлюстанного, едва умытого, отвели к директору школы, тот долго смотрел, потом коротко что-то сказал моей новой классной, а меня отпустил. За мной вроде как был установлен какой-то надзор, но я дураком не был и в школе с тех пор оставался паинькой, а учился я хорошо, не то что мои оболтусы-однокласснички.
Но до конца начавшегося мучения были еще годы и годы, а пока я просто старался не расставаться с моей многострадальной грушей. А еще, выходя за ворота школы, я теперь всегда доставал из-за пазухи здоровенный ржавый гвоздь. Это потом мне подсказали - загремишь, если что, в приемник, а там и на малолетку. С тех пор как в пятидесятые изменили законы, «по-взрослому» сажали уже с десяти лет. А там и рудники через пару лет, как порт приписки.
Впрочем, мне об этом думать было рано, я еще хотел побольше читать хороших фильмокниг, по-своему, по-звериному, по-детски любил свою маму, и даже учился с удовольствием, особенно если это была не бесполезная математика, а любопытная химия и самое главное - инженерия.
Постепенно за первый год моей учебы в социалке я обзавелся и друзьями. Хотя нет, их скорее можно назвать лишь приятелями. Мы болтали ногами на переменах, травили детские до идиотизма анекдоты, жаловались на родителей. Одноклассники и вообще ровесники после той истории относились ко мне настороженно-миролюбиво, «пострадавшего» от моих ногтей и зубов ненавидели многие. А уж после истории с приходом в директорскую родителей этого кретина - жалобу писать - тут уж весы окончательно качнулись в мою сторону.
Я не припомню за последующее время ни единой стычки, в которой я бы участвовал, по крайней мере, что называется, «всерьез». Я вдруг стал какой-то отдельно стоящей величиной в странной и запутанной иерархии детских банд. Со мной не хотели связываться, а потому ко мне можно было апеллировать. И ведь порой такого рассказывали про мои же напридуманные подвиги, что я только поражался. Вокруг меня собралось некоторое количество тех, кто не мог толком за себя постоять, они были забавными, эти ботаники социальных школ, они искренне считали, что знания могут их куда-то вывести. Я помнил судьбу своего отца и на знания не полагался, хотя и поглощал их с аппетитом. Мне нужны были мои кулаки, а уж потом какие-то знания. Всякие же малоутилитарные предметы вроде зоологии мне были интересны только как очередная сказка. Странно думать вот так, но ведь я когда-то был пусть довольно угрюмым и замкнутым, но все-таки ребенком, и меня забавляли многие и многие вещи. Но спортивный зал меня интересовал чисто практически.
На третий месяц учебы в социалке я плюнул на олуха, который был учителем физкультуры младших классов, и отыскал самостоятельно комнатенку в учительском блоке, где было написано «Мартин Ки, тренер». О нем ходили странные слухи, но он учил драться по-настоящему. Мы поговорили, как мне показалось, по душам. Он посмотрел на мои незаживающие от постоянного лупцевания груши кулаки и, хмыкнув, сказал, чтобы я приходил через полгода. Полгода я сомневался, таил планы мести, потом завязывал с этим, снова сомневался и так по кругу. Через полгода я снова решительно постучал в его дверь.
Так я начал заниматься серьезно, задвинув остальной мир на задний план. Потихоньку взрослея, хотя и оставаясь тем сухощавым, не очень высоким мальчишкой, которого многие почему-то боялись.
Не припомню, чтобы наши занятия в полутемном зале имели какое-то название или хотя бы условную отсылку к существующей системе единоборств. Я, несколько мужиков разного возраста плюс какие-то старшеклассники с прыщами через все лицо и едва проросшими козлиными бороденками, мы встречались, изображали друг на друге какие-то приемы, нахватанные из разных школ боевых искусств, пытались находить болевые точки воображаемого противника (уж мне-то партнер для спарринга доставался лишь от раза к разу), лупили кулаками по доскам и кирпичам, покуда и вправду те не начинали крошиться под нашими ударами. Помню, в одиннадцатилетнем возрасте я впервые сошелся в чем-то похожем на схватку с самим Мартином. Тот молча положил меня на мат чем-то совсем обыденным, вызывающим сейчас только горький смех. Я красиво упал, как мне показалось, четко хлопнув ладонью по мату, но, только поднявшись, почувствовал, как из носа хлещет алая и глупая кровь.
Это было занятно, давно я не видел своей крови. Я засмеялся и заработал тем самым крепкое рукопожатие. Больше я не позволял так с собой делать, я изворачивался немыслимо, готов был выбить себе колено или плечо, лишь бы не падать вот так, красиво и бесполезно. Потому что не важно, как красиво ты упадешь, если потом некому будет подняться.
За это открытие я безмерно благодарен Мартину до сих пор, даже несмотря на то, что произошло между нами несколькими годами позже. Жизнь меняется, люди тоже. Тогда, в середине «тихих семидесятых», находилось мало людей, которые думали о будущем, пытались что-то создать, противопоставить болоту, поступавшему в самое чрево европейского общества из глубин Корпораций. К слову сказать, Европа тогда зажилась, почти весь XXI век был ее. Но, как говорится, вот уж это было последнее, о чем мне пришло бы в голову думать тогда, когда муравейник растущих мегаполисов еще был для меня непонятной безбрежной страной несметных таимых богатств и светлого будущего.
Я думал, что выучусь и найду себе дорогу в жизни, не стану сидеть на месте, как мои родители. Впрочем, тогда, в свои десять-одиннадцать лет, я и об этом не думал.
Потому что вскоре на моем горизонте возникли тени, которых я не ждал.

Темное небо Имайна скользило над ним, погружая сознание в этот водоворот неосознанных мыслей, странных идей, темных звезд, далеких планет. Скорч набухал в его венах болью непрожитых жизней, тенью неосиленных световых лет, громадой неосвоенной Галактики, имя который было - Бесконечность.
Ветви юных дерев колыхались вокруг него тайной неувядающей жизни, она была вокруг, царила, вопреки всему, вопреки невозможному. Он знал, что его собственная жизнь закончится неожиданно и непредотвратимо, он помнил о предначертанности бытия, он хранил в своем сознании те призрачные сигналы, что слали Соратники людям - весь этот сумрак железной длани судьбы, неодолимое сопротивление сотен величественных сознаний, что вычисляли и вычисляли предначертанность жизненного круга. И не могли в результате сказать самого главного - когда все это кончится, когда зачнется заря, которая распространится на все Человечество, когда исчезнет страх и ненависть.
Когда наступит мир.
Язык матерей не мог, не умел описать все те экзистенциальные метания, что обуревали его душу, подхваченные топью скорча, язык же отцов был слишком груб, чтобы объяснить ему причину его боли и выход из того неодолимого тупика, в который угодило его сознание.
Девятнадцать лет. Половина жизни позади, а он не знает, что в этом мире может служить ему опорой, что скажет ему, какими императивами будет прирастать то будущее, что определит счастье потомков. Да и какие дети… язык матерей изобиловал словами, которых был лишен язык отцов, но и он не мог объяснить сути происходящего, этого неба над головой, этого черного колодца вокруг нас, готового поглотить жизни живущих и память умерших.
Где ты, мир, в котором будет жизнь, где ты, иная Эпоха бытия?!
Каждый день мог стать последним. Каждый день начинался с отзвука двигателей космических кораблей. Это могли быть карго-шипы космических станций оборонительного синуса Галактики, и тогда Имайн разом мог оказаться на грани голодной смерти - все семьдесят миллионов человек. Они не могли спорить с существующим порядком вещей, воины космоса нуждались в продовольствии еще сильнее упрятанных в глубинах планетарных атмосфер человеческих созданий, никогда не покидавших своих гравитационных колодцев.
Это могли быть военные транспорты, которые забирали самых молодых, самых сильных, самых генетически полноценных туда, в ночь бесконечной космической тьмы, на погибель. С небес возвращались считанные единицы. Седые, лишенные конечностей, развращенные постоянным ожиданием собственной смерти, облученные всепроникающей космической радиацией, они занимали ключевые позиции в расшатанном постоянной войной социуме Имайна, не понимая своих потомков, покуда огражденных от бушующей поодаль войны, они не ждали от общества жалости или благодарности. Они просто и эффективно в нем правили.
Потому что на месте карго-шипа могли оказаться черные громады безумных порождений далекого космоса - рейдеры машинной цивилизации, не знающей жалости и не помнящей доброты. Враг, оказавшийся в пределах ЗСМ* населенной планетарной системы, мог сокрушить любую орбитальную оборону, мог прорваться сквозь любой экран. И мстить, мстить, мстить…
За что?
Он тоже не знал, хотя все силился понять. Права или неправа была мать, что старалась не напоминать ему лишний раз про курсы и сержанта-рекрутера. Прав ли был он сам, глядя в черное небо Имайна и дрожа от страха.
Скорч был для него той пещерой, в которой можно было упрятаться навеки, в которой его страх становился чем-то несерьезным, невероятно далеким, чужим. И только небо, опрокинутое навстречу его глазам, было той реальностью, от которой не откупишься, от которой не избавишься.
Наутро скорч проходил, отступая на дальние границы сознания. Все-таки химические дорожки к подсознанию лишь кажутся короткими, уводя его в такие дали, что обратный путь может занять весь остаток жизни. Деревья качаются и улетают вдаль, птицы не поют, потому что их нет, светила встают и садятся, но есть ли им дело до него - испуганного человечка, которому не осталось места в этой жизни.
Миджер очнулся около полудня, очумевший после скорча, страшный, с трудом понимающий, где он и что он. Тьма с ними, с постэффектами, химия давала отдых сознанию, оттягивая окончание бала все дальше и дальше. Его беспокоило не то, как отреагирует мама, узнав о содеянном, его беспокоила сама его жизнь. Она началась не сегодня и не вчера, но она может закончиться завтра или послезавтра, и он не может ничего, ну ничегошеньки этому непреодолимому течению противопоставить.
Миджер поднялся со смятой койки, кое-как ее заправил, написал извинительную записку маме и вывалился вон.
На улице светало.
Плетясь кое-как по пыльной дороге, Миджер все пытался вспомнить, когда он последний раз ел. Надо было остаться, позавтракать, еще было время, но шанс встретиться с матерью был слишком велик - а показаться ей с этими красными глазами и трясущимися руками… это было выше его сил, пытка почище голода и жажды.
- Не хочешь ее огорчать… так не огорчай, бестолочь.
Плевок полетел куда-то под ноги, забился в пыль и исчез. Самому бы так исчезнуть. Чтобы никого не видеть.
На пищефабрику он явился с получасовым запасом, из его смены никого не было, но грозная фигура Остина уже привычно торчала за прозрачным пластиком наверху. Миджер махнул тому рукой, не удостоившись в ответ и намека на внимание. Попробуй опоздать - вот тогда получишь в полной мере.
Чаны конвекторов шеренгами шагали куда-то в полутьму цеха, пахло кислятиной и пролитыми реагентами. Ночная смена постаралась. Начнем с уборки, заодно развеемся. Хищный оскал раструба самоходной уборочной установки громко завыл, но двигалась та медленно и отчаянно скрежетала. Тяни-толкай, а что поделаешь, тратить ресурсы на автоматы поддержки считалось неверным, убирали все больше просто - руками. Человек живет и размножается почти что сам, дай ему воздух, пищу и тепло. Хотя пищу он умеет и выращивать, не так ли?
Бормоча что-то себе под нос, Миджер подкатил уродливое устройство к подозрительно темневшему на покрытии пятну. Так и есть, хищная субстанция грибковой колонии уже забралась втихаря по стенке чана, поближе к дармовым источникам пищи. Бестолочи. Миджер подхватил тяжеленный раструб и принялся рывками отхватывать сразу целые шматы розового студня. Вот сколько биомассы пропало по вашей милости. А ведь еще полчаса - протухло бы, дезинфицируй потом все помещение. И хоть бы кто его за старания похвалил - твоя работа, ты и работай. А вот как оставил бы все как есть, замучились бы устранять!
Проверил еще раз герметичность шлангов, пошел на доклад к Остину. Тот молча выслушал, записал об утечке в журнал, потом уставился на Миджера немигающим своим взглядом.
- Скорч?
- Н-нет…
- Не ври. Я вижу.
Язык матерей у него выходил грубым, рубленые фразы царапали нёбо, мешая нормально с ним разговаривать, будто вся эта грамматика для него была совершенно несущественной - он говорил, его понимали, остальное было не важно.
- Я… я случайно, мне одноклассники…
- Знаю. Когда уже ты закончишь эти игры. Я знаю тебя вот с такого возраста, и всегда ты лез туда, куда не надо.
- А куда надо?
- Ты же знаешь, у нас один путь на свободу - туда, в небо.
- С такой свободой недолго живут…
Остин скривился, будто кислятину проглотил.
- Ты слабак, пацан, ты абсолютный слабак, что я с тобой вожусь…
Миджер скатился по лестнице вниз, к своим, испытывая непонятные угрызения совести. Этот солдафон и сам не знал, зачем это все, ничего толкового сказать не мог - а все туда же, обвинять, патетику разводить. А еще Миджера снова захлестнул этот неизживаемый страх.
Он поселился в нем невесть когда, в раннем, должно быть, детстве, но избавиться от него с тех пор не удавалось. Разве - ослабить, заглушить… скорч в тот раз помог, но надолго его не хватило.
Миджер тряхнул головой, хотелось от души дать себе по физиономии. Большей глупости он не совершал с самого детства, когда, помнится, решил отправиться на поиски приключений. Далеко не ушел, но получил такую головомойку от рейнджеров, что от стыда был готов провалиться сквозь землю. Десять лет ему тогда было, а не забылось.
За мыслями и хождением от одного чана к другому прошло еще несколько часов, Миджер переглядывался с другими контролерами, заполнил какие-то формы для отправки биологу-инженеру, а потом уже почти устало поплелся на обед. Пища непритязательная, но калорийная, если не вспоминать матушкины щи, так и вполне съедобно. Основная толпа из формовочного цеха еще не набежала, так что можно было посидеть в относительной тишине, не морщась от гомона «бойцов». Если бы не их семейный огородик да пластиковый домик для цыплят, так бы и питались розово-голубым трясущимся суррогатом. Говорят, пилоты любят, по сравнению с гидропонными концентратами - просто фейерверк вкуса. Миджер не знал, что такое этот гидропонный концентрат, но рассказам верил. Нет, правда, этим можно было питаться. Даже бифштексы жарить.
Запив обед хорошим стаканом чистой воды, Миджер отнес остатки обеда в приемник, поднос вместе с объедками сойдет после переработки прекрасным сырьём для перепроизводства биомассы. А потом снова - на стол или в сублимат.
Вернувшись в цех, он снова погрузился в рабочую апатию, что помогала ему коротать время. Один раз что-то бабахнуло там, на крыше, и Миджер сам не заметил, как скорчился у основания одного из чанов от приступа лютой паники. Нет, нет, успокойся, уронили что-то на грузовой площадке.
Чтобы прийти в себя, Миджер отошел к окну, косясь через плечо - не видел кто?
За прозрачными по весне щитами разноцветной мозаикой беззвучно шелестело цветочное царство. Не розы какие, так, шиповник, яблони дикие. Кто сажал - никто уж и не помнит, десяток дней поцветут, а потом о них никто и не вспоминает. Как мы все тут… Каким ветром занесло людей на эту планету? Однажды покажется начальству, что слишком зелень разрослась, и вырубят деревья, сровняют кустарник с подоконником, цветы отцветут и невесть когда появятся снова.
Опять одно и то же, мысли Миджера снова и снова возвращались на эту бессмысленную тропу. Когда все это кончится…
Он скрипя зубами вернулся к агрегатам. Лучше так, занять делом руки, у него хорошая работа, у него нужная работа.
Забытье механических действий спало уже ближе к вечеру, когда на его плечо легла вдруг чья-то тяжелая ладонь. Это был Остин, он тяжело опирался на старый суставчатый свой протез, но даже не морщился. Чего ему…
- Миджер, у тебя сегодня тренажеры на курсах. Не забыл?
- Не забыл, дядя Остин.
Он любил временами называть его так, дядей. Вроде бы в отместку. За отца. И вообще. Чего ему надо?
- Так собирайся, опоздаешь.
Миджер пожал плечами, сходил в блок дезинфекции, сменил робу. Пусть его. На самом деле времени было еще полно, и он мог бы еще битый час приносить Галактике пользу, а вот собирай вещички да рви когти на курсы. Прямо позабытые уж школярские годы. Хотя нет, тогда он не так боялся.
Миджер быстрым шагом направился в пищеблок - перед тренажерами вообще-то это не рекомендуется, но сегодня ему было все равно. На ужин давали мутную густую пахучую жидкость, которую все привыкли называть просто «киселем», заедать ее полагалось сладкими крошащимися хлебцами. Витамины, белки, углеводы, клетчатка. Чем не пища для тех, кому выпадет покорять пустоту пространства. Есть это можно было, только крепко зажмурившись и представляя на месте сублимированной баланды что-то более съедобное.
За соседним столиком расселись по лавкам те самые «будущие покорители», сверстники Миджера, плюс-минус год возраста. Они бескультурно орали, шелестели упаковками, не давали сосредоточиться. Иногда Миджеру жутко претило общество его ровесников. Что хорошего вот так разговаривать ни о чем, болтать ногами, сплетничать и хвастаться - нет, не излишком мозгов. Лучше уж молчать.
Послушать этих ребяток, они хоть сегодня - на Исход, боевые псы, которым дай только воли - вцепятся в глотку врага, совершат немыслимые подвиги и вернутся назад - героями. И тут же с высокопарного хвастовства разговор перешел - шепотом, потихоньку - на скорч, да с чем его едят, да зачем он нужен. Спросили бы вас родители, где берете, вот быть бы вам дранными ремешком.
Миджер покачал головой, стараясь опустить лицо пониже в миску. Еще пристанут со своими сплетнями.
- Что-то давно из Галактики ничего не слышно! Забыли нас, что ли? Так они врага без нас уничтожат, а что мы будем делать?
«Идиоты», - пробормотал Миджер, поднимаясь из-за стола.
Помолчали бы, честное слово. Да есть ли таким место в той самой Галактике, о которой они толкуют? Для него эта война была чем-то ужасным, невозможным, от чего хотелось бежать. И глупые разговоры казались Миджеру оскорблением памяти тех, кто не вернулся. Тех, кто еще не вернется. Да среди этих пацанов таких будет больше, чем могло себе позволить небо Имайна. Чем могут представить они сами.
Миджер покинул корпуса фабрики со смешанным чувством. Еще было полно времени, лучше побродить по свежему воздуху. Почему он все время думает о войне? Почему не думать о жизни, о любви?
Мама любила вечерами рассуждать о том, что надо бы Миджеру встретить хорошую девушку, умную, добрую. Была бы ей радость - наблюдать за нами, вспоминать… она как-то разом сникала, видно, снова зарекаясь поднимать эту тему. Миджер даже не собирался спорить, Любовь - отвратительное слово, когда вокруг творится такое. Что толку цепляться за эту жизнь, заводить какие-то связи, чтоб потом горше было оставшимся? Оттуда, с небес, из Исхода возвращались единицы. Да и те, что могли вернуться… ничего, кроме тоски, эти люди в нем не вызывали.
Года полтора назад Миджер уже пытался вернуться в круг своих сверстников, гудеть на вечеринках в глубине окружавших их промзону лесов, он даже познакомился с девушкой по имени Илия и даже вроде почувствовал ответную симпатию с ее стороны… все закончилось однажды и сразу. Илия не отрываясь смотрела на него своим внимательным взглядом, а ее руки скользили по его плечам, по груди, опускаясь ниже.
Миджер прочитал все в ее глазах. Прилет транспорта, расставание, ее живот, натянувший плотную ткань комбинезона. И черная карточка официального уведомления. Тела присылали еще реже, чем выживших. Так однажды не вернулся его отец, так же, почти так же вернулся дядя Остин.
Он в тот день как мог осторожно отстранился и побрел домой. Илия, кажется, поняла. По крайней мере попыток завязать «серьезный разговор» с ее стороны не последовало. Они часто виделись, их поселок жил достаточно уединенно, народу было не так много, но они только улыбались друг другу да расходились по своим делам.
Миджеру казалось, что мама так и не была в курсе этого эпизода, но даже если знала - ничего не сказала.
Ну когда же звякнет проклятый информер на запястье! Он потряс попискивающий приборчик, всмотрелся в темнеющее небо. Так изведешь себя, шляясь. А ведь на курсы лучше являться «в свежем, бодром расположении духа», как говорилось в наставлении курсанта. Да уж.
Впрочем, несмотря на привычку не ждать от грядущего дня ничего хорошего, Миджер не сомневался в успешном прохождении курса пилотирования. Плевать на мысли и настроения. Там, внутри, было совсем иначе.
Когда наконец сигнал раздался, в пыльной прошлогодней трухе листьев под его ногами уже протопталась изрядная картинка - кругами, кругами. Что ты вот тут выхаживаешь, а?
Сделав два резких взмаха, под хруст сухожилий Миджер припустил вверх по холму, резко, в такт бегу, вдыхая и выдыхая. Кислород - лучший допинг, что бы там ни говорили любители химии.
- Курсант Миджер Энис!
- Да, сержант!
- Почему вы всегда являетесь на занятия впритык?
- Не хочу тратить на себя ваше внимание, сержант!
- Мое внимание - это мое дело, курсант. Возможно, я хочу с вами кое о чем поговорить, а вы мне не оставляете такого шанса.
- Виноват, сержант, завтра приду заранее!
- Будьте так любезны.
Сержант смотрелся жутко - с изукрашенной бесцветными разводами кожей на безволосом лице, без обеих рук, с безумным пластиковым манипулятором, спрятавшимся у него на груди. Нужно было видеть, с какой ловкостью он им при случае орудовал! От этого становилось еще жутче, но, как ни странно, даже мерцающие частотой сканирующего луча его зрительные имплантаты, заменявшие сержанту потерянные глаза, ничуть не смущали Миджера своей нарочитой нечеловекообразностью. Если увечья дяди Остина и казались ему чем-то ужасным, недостойным человека, уродующим его физическую красоту, то сержант казался частью этой машины, в которую его превратила судьба, он жил в ней, как моллюск живет в своей раковине. И был тем доволен, что есть еще в Галактике цель для приложения его могучей энергии - целью были такие, как Миджер, будущие жертвы неминуемой бойни.
Если другие вернувшиеся часто казались жертвами печальных обстоятельств, сержант был частью военной мясорубки, её продолжением, смыслом и движущей силой. Он возглавлял местное отделение рекрутерской подготовки и гонял всех и каждого лично, не полагаясь на других отставных сержантов. К слову, он был единственным из них, кто официально ни в какую отставку и не уходил.
- Курсанты! Сегодня я хочу, чтобы вы показали, чему нас все это время учили. Это не финальный экзамен, но пора вам попробовать себя в том деле, к которому вас тут так долго готовили. Сегодня пройдет один из ключевых тестов, по результатам которых из вас выделят кандидатов на дополнительное обучение - которое вам придется проходить отнюдь не на Имайне… - Этот голос был не таким безжизненным, каким привыкло слышать ухо синтезированную речь. Он звучал ровно, обволакивая сознание. Миджер почувствовал, что ему даже интересно, что же это за тест. Прошел ли его сам сержант, все-таки его списали на планету, пилоту же не нужны ни руки, ни глаза, чтобы управлять боевым модулем. Значит, на пилота сержант не был годен.
- И теперь, если все всё поняли, прошу по кабинам. Если кто-то нервничает, можете не волноваться - тест пройдет в автоматическом режиме, все вы будете без сознания.
Миджер ничего такого не чувствовал. Боялся он смерти, падающей с небес. Бояться дурацкой машины, забирающейся тебе в мозг, было глупо.
Затылок обдало испариной холода, два коротких укола - имплантаты неприятно уперлись в кости черепа. Сколько раз Миджера убеждали инструкторы, объясняя, что имплантная сеть имеет ячейки в несколько микрон и никуда «упираться» ее элементы не могут физически, ему было все равно - субъективные ощущения оставались. С оглушительным хрустом инъектор пропорол кожу у основания шеи, на глаза надвинулся шлем проектора, и тут же все угасло, оставив его в одиночестве в мире пустоты и тишины. Как он ни силился, не смог заметить ничего значительного, только две или три ошалелые мысли метнулись под сводами его черепа.
Мир вернулся почти мгновенно.
В розовых и черных сполохах Миджер выбрался из кокона ложемента, голова гудела, затылок при каждом движении пронизывала тупая боль. Потрясающе. Только этого счастья не хватало.
- Курсант, ты в порядке?
- Да, да, все хорошо. Я что-то немного не в себе.
- Бывает, вас сегодня погоняло. Ты дольше всех продержался, молодец.
- Да? Это что-нибудь означает?
- Выносливость к нагрузкам хорошая. Впрочем, это может ничего не означать. Ступай, результаты тестов будут только завтра к вечеру. Тогда и поговорим.
Миджер не стал дерзить, хотя его тянуло сказать сержанту какую-нибудь грубость. Руки тряслись крупной дрожью, ноги были ватными. То ли от инъекций, то ли от тренажера этого. А может, вчерашний треклятый скорч сказался. Надо домой, отлежаться… вас бы так.
Выйдя на свежий воздух, Миджер попытался тряхнуть головой, но только взвыл от боли. Мир вокруг плыл и совершенно не собирался возвращаться к норме. Хотя зря он так с сержантом. Что-то ему подсказывало, что там, в высотах гравитационного колодца, пилоты переносили и не такое. Потому что терпению этому ценой была жизнь - их и их товарищей.
Посыпанные песком дорожки петляли в неверном свете звезд и далеких фонарей, уводя Миджера все дальше от дома. Сколько он просидел в этом треклятом коконе, что уже так темно? Перед глазами продолжали плясать зеленые светлячки, и это тоже не помогало. Миджер споткнулся о что-то неразличимое в темноте, с глухим криком повалившись на землю.
Кто тут камней набросал…
Ушибленное колено ныло, голова кружилась как и прежде. Безобразие, форменный кошмар. С трудом припоминая, не забыл ли он фонарик дома, Миджер полез в карман. Узкий луч света вонзился в сгустившуюся плотную темноту, выхватывая из ее глубин какое-то дерево, белое полотно дорожки, его собственные пыльные ботинки. Так. Надо домой, сейчас же.
Кое-как поднявшись, Миджер с сомнением огляделся. Так, где же это мы… ага. Шум в голове немного улегся, даже глаза понемногу приходили в себя. А он не так уж и далеко ушел, крюк выйдет, но ничего, до дома если быстрым шагом - минут пятнадцать.
Странно, но такая полутрусца-полушаг ему удавалась лучше. Чем же это его накачали. С вояк станется. Миджер размеренно задышал, выгоняя из легких этот кислый привкус, вон, смотри, звезды - не мерцают, не мельтешат перед глазами, смотрят на тебя холодно и безучастно. Так и нужно звездам.
Вон, даже деревья поприжались, прячутся. Наступит ли когда-нибудь новый день? Или теперь всегда будут царить ночь и холодные звезды? Деревья об этом не знают. А ты сам?
Миджер разглядел свой дом задолго до того, как смог различить слабый фонарь над дверью - поверх крон обрисовывался скат крыши. Говорят, именно так - темным пятном на фоне звездного моря - выглядят конструкции космических баз, не подсвеченные навигационными прожекторами. Холодный ребристый осколок пустоты и мрака.
Для пилотов штурмовиков этот металлический лед был домом. Миджер иногда почти понимал, что они должны при этом чувствовать. Но сейчас его бросило в дрожь при этой мысли. Надо сказать матери, пусть включит свет, эта темнота его пугает.
С тоскливым, протяжным скрипом дверь открылась, пропуская Миджера внутрь. Прихожая встретила его теплым запахом старой пыли, а еще едва уловимым ароматом свежей выпечки - мать редко баловала сына подобными излишествами, мука была большой редкостью, промышленности было невыгодно производить такой непрактичный продукт, проще забросить на орбиту неприхотливый штамм дрожжевой культуры, способной производить биомассу, похожую после термообработки на обычный хлеб грубого помола.
Мать где-то все же умудрялась раздобыть все необходимое, какой смысл в жизни, если не можешь себе позволить даже такую малость. Миджер заглянул на кухню, где в электропечи уже подходили яично-желтые сдобные полусферы. На столе располагалась извлеченная на свет ручная мельница. Да уж, раритет неизвестного возраста и туманного происхождения. На ней у них в семье было принято изредка молоть кофейные зерна. Хм, мы что-то празднуем?
- Мам, ты где?
- Тут.
В соседней комнате завозились, прошелестел клапан воздушной подушки, на пороге показалась мама. В руке она сжимала пластинку книги, отсюда не разобрать название, что-то, кажется, знакомое…
- Что читаешь?
- Остоженко. Помнишь, я читала тебе в детстве?
- А, сказки… давно в руки не брал. Интересно, как бы оно сейчас…
- Ты вообще мало читаешь в последнее время.
- Да брось, мне некогда, да и не до того. Вот сдам зачеты на курсах, тогда можно будет расслабиться…
Миджер пропустил матушку к столу, та что-то бормотала себе под нос, но вслух ничего не сказала. В круге света показался плотный пахучий мешочек с кофе. Удивительный запах, Миджер очень любил его в детстве, за этим запахом, казалось, прятались невероятные тайны, ну разве обычное дерево может давать такие поразительные плоды, потрясающе.
Сейчас ему и по отношению к кофе было «не до того». Разве что маменькины пирожки заставляли при мысли о себе глотать горькую слюну.
- Помочь?
- Да что там, переодевайся, садись. Вон у тебя руки трясутся, еще уронишь, чего доброго.
- А, ну да…
Миджер вышел к себе, быстро переоделся, покидав грязное белье в приемник. Странно, он не заметил, что весь покрыт вязким холодным потом.
Струи воды скользили вдоль его мыслей, потихоньку приводя в себя. Хорошо хоть воды на Имайне предостаточно - ходили слухи, что на некоторых мирах с ней было туго, особенно когда начали прерываться дальние грузовые трассы. Ну и в космосе - рециркуляторы были громоздки, биофильтры постоянно нуждались в замене, так что воду приходилось строжайше экономить, на станциях, по рассказам ветеранов, воняло так, что слезы из глаз с непривычки. Источником воды служили контейнеры с твердым водородом - с кислородом было легче, чем с водой. Иногда даже использовали в рециркуляторах лед редких в свободном пространстве комет. Куда там душ принимать - оботрись дезинфектантом и топай.
«Хорошо, что я здесь, дома, а не там».
Миджер вернулся как раз вовремя - мама выкладывала на стол горячую выпечку, на огоньке булькал кофейник. Впившись зубами в хрустящую корочку, он сделал маленький глоток пахучего напитка. Металлический привкус почти исчез, заворчало в животе, кровь бросилась к лицу. Хорошо. Теперь - хорошо.
- Мам, я забыл спросить, что празднуем?
- Как, ты забыл? Сегодня День Возвращения.
Миджер хмыкнул. А он-то думал… совсем из ума выжил, за Всеобщим календарем бывало сложно уследить. Для матери День Возвращения был еще и не просто памятью об окончании Века Вне, в этот день, три террианских года назад, вернулся дядя Остин. И не вернулся отец. Зачем ей нужно - вот так, каждый раз напоминать самой себе. Он не знал.
- Почему дядю не пригласила?
- Он не захотел. Точнее, сказался занятым, но ты же знаешь, он не любит… почти как ты.
- Я? Ну да, я. Только у него куда больше поводов для этого празднования, пусть уж лучше со своими товарищами. Что ему тут молчать с нами…
- А ведь когда-то это был действительно праздник. - В глазах матери Миджер увидел едва различимую, но горькую, горькую слезу. - Пять веков человечество оплакивает Старую Терру, четыре века оно радуется обретению новых миров. А толку? Прошло время, и это уже не величайший праздник для живущих, это день траура. Вот так…
Миджер встал, осторожно подошел к задумавшейся матери, поцеловал ее в висок. Потом, не удержавшись, все-таки схватил со стола еще два пирожка с яблочным джемом. Недопитую кружку с кофе оставил - и холодным сойдет, пусть мама посидит одна, ей это нужно сейчас.
Крыльцо плыло над миром - окутанное ароматами горячей сдобы, окруженное тьмой, чуть подсвеченное пространство. Звезды снова холодно мерцали в вышине, но не было ветерка, который бы шевелил листву деревьев, не было и звука, чтобы рассеять плотную густоту ночи, придать окружающему толику реальности, отзвука бытия.
Как же мал, как же тесен и страшно незащищен этот мирок, который Миджер привык считать своим домом, своей родиной. Окруженный чужими силами, он похож на…
Вспышка разорвала звездную ночь пополам.
В небе разгорелось кровавое зарево: один, два, три белых клубка пламени перечеркнули вселенную наискось слева направо, пронеслись куда-то за горизонт, прячась от людского глаза. Три светлые, тлеющие в тишине полосы остались тремя расползающимися шрамами.
Грохот эха настиг Миджера гораздо позже. Он сливался с воем сирен в единое целое, в клубящуюся какофонию всего мерзкого, что мог вобрать в себя воздух, всесокрушающей мощью обрушиваясь в уши даже сквозь сжавшие их ладони.
Миджер успел заметить тонкие черточки, отщепившиеся на малых скоростях от общего ствола белесого следа прогорающих в атмосфере обломков. Едва различимые глазом искры слаженно сгруппировались чуть ли не над самой их промзоной и только потом пошли одна за другой на север, к предгорьям.
Грохот затих, но сирена не унималась, разрывая мозг на части. Показалась испуганная мать, но ничего спрашивать не стала, только вцепилась взглядом в тускнеющие над головой небесные письмена.
- Это не могут быть наши, мама, - приходилось драть глотку, перекрикивая вопль сирены.
- Это враг?
- Да. Больше некому.
- Тогда пошли читать сводку.
Сирена наконец умолкла, дав отдых натруженным ушам.
Миджера колотило.

Улисс мягким шагом вышел из бокового коридора, оказавшись на лифтовой площадке. Его лицо не выражало ничего, кроме скуки, глаза из-под полуприкрытых ленивых век безучастно скользили по предметам обстановки, по обтянутым пластиком «под дерево» стенам, незаметно, краем, цепляясь за расставленные по углам глазки камер. Если скользят влево-вправо, плавно и безостановочно - больше шансов, что они работают в автоматическом режиме. Стоит такой замереть, чуть резко повернуться тебе навстречу - жди беды.
Зеленый огонек сенсора мигнул и порадовал цифрой «+35 этажей» рядом с указателем шестой шахты. Эти лифты никогда не справлялись со своей работой. Улисс вздохнул и повернул налево по проходу в сторону туалетных помещений, камер тут было привычно много.
Он поправил на груди карточку служащего и остановился у стеллажей. Пятый ящик был свободен, полсекунды спустя контейнер уже лежал на своем месте, закрытый на замок кодом бэджа. Туалет сверкал пластиком «под стекло», металлическим зеркалом во всю широкую стену и рядом кабинок напротив. Шикарное место. Хорошо устроились.
Улисс отвернулся от незнакомого отражения, прикрыл дверь кабинки, постоял с минуту над выдвинувшимся писсуаром, потом коротко кашлянул под фырканье автоматически спущенной воды. Не использовать более привычные способы подачи сигнала агенту ему приходилось себя буквально заставлять. Ответный кашель донесся из-за двери дальней кабинки. Отлично.
Вода в кранах была едва теплой, тут тоже экономили, и пока руки пытались отделаться от остатков геля, Улисс старался не разглядывать излишне внимательно в зеркале свою физиономию. Одутловатость придала выражению лица оттенок безнадежности, простимулированная инъекцией щетина лежала неровными пятнами, кожа была сухой и морщинистой, хотя и бугрилась отеками. Отвратительное зрелище, жители центра могли себе позволить нормальную косметическую операцию, лаборанты и клерки среднего звена питались тем, чем давали, а дышали тем, чем придется. И хорошо, отличить Улисса от того, под чьей личиной он сейчас находился, смогли бы разве что судмедэксперты. Охране у мониторов слежения это не по плечу. Автоматике - тем более.
Пророкотал звук спускаемой воды. Пригладив короткий ежик мокрыми ладонями, Улисс пропустил вперед себя человека в таком же, как у него, голубом комбинезоне, и только потом вышел к стеллажам, хмыкнув про себя на чуть приоткрытую дверцу с номером 5. Короткий укол боли в недрах его спящего естества, и шестая ячейка открылась без запинки, Улисс извлек оттуда в точности такой же, как у него, контейнер для личных вещей. Стоять он старался боком к камере, которая обозревала непосредственно стеллажи, чтобы не казалось, что он скрывает свое лицо, - тот, кто передал ему контейнер, уже вечером будет отсюда далеко, а вот сегодняшний прототип Улисса, номинальный агент Корпорации, завтра должен как ни в чем не бывало выйти на работу. И к нему не должно быть никаких претензий. Человек просто положил контейнер, просто его извлек и просто вышел на лифтовую площадку.
С легким покалыванием в ладони Улисс проследил, как слабые огоньки ячеек памяти внутри стеллажа сменили полярность. Следы стерты.
Карточка снова пискнула, отмечая проход через периметр. Тут же, секунда в секунду, звякнула шестая шахта, впуская Улисса в свои жаркие объятия. Горячий воздух поднимался с нижних уровней - кондиционеры не справлялись. В очередях через пропускные пункты говорили, что даже в лифтах для местного начальства было отнюдь не прохладно. Это была, конечно же, неправда. А еще говорили, что в кабинах повсеместно установлены приборы электромагнитной наводки - если требовалось, они сбивали работу нейроимплантатов. А вот это было зачастую абсолютной истиной. Рядовой агент, полагающийся на обколотые мышцы и скрытые детекторы, без специального защитного механизма становился тут обычным беспомощным человеком. А мог стать просто инвалидом.
Улисс снова про себя порадовался - хорошо быть обыкновенным, незаметным винтиком в механизме Корпораций. Или по крайней мере выглядеть таковым, полагаясь на неумолимую природу Соратника.
В кабине потели еще трое «синих комбинезонов». Все трое с такими же, как у него, личными контейнерами. Внутри третьего периметра по правилам «Джи-И» любые посторонние предметы можно было переносить только в таких, удобных для просвечивания ящиках, и на обед - а помещение для еды находилось за пределами периметра, во внешней, четвертой зоне - все ходили одинаково, с пластиковой тарой на жесткой ручке.
Лифт остановился на пятидесятом уровне, выпуская всех в просторный холл. За мутными пластиковыми стенами просматривалась стартовая площадка транспорта, слева, за пропускными воротами, были видны длинные ряды столов и стульев - Улисс, не мешкая, вместе со всеми направился прямо, туда, где у сканера столпилось со своими контейнерами с десяток человек.
- Эй, сотрудник!
- Да? - с любезной, но в меру кривой улыбкой повернулся навстречу голосу Улисс. Опять… Вечно к нему цепляются. По слухам, вероятность попасть под ручной досмотр была не больше одного к тридцати, но его прототипу не везло, чуть не через день проверяют. Такова была легенда-вводная.
- Пройдите сюда, пожалуйста.
- Да пожалуйста, пожалуйста… - пробормотал он, протягивая охраннику контейнер. Не узнать. Разве что с помощью заснувшего сейчас нутряного чувства Соратника. Сколько всего человек задействовано в операции?
- Откройте контейнер.
«Уж мог бы и сам, не переигрывай, вежливость в „Джи-И“ не практикуется, холоднее взгляд, выше подбородок!»
- Прошу.
Внутри все было как надо - пара фруктов, завернутых в поролон, баночка с маслом - не какое-нибудь соевое, сливочное! В общем, только то, что средней руки сотрудник мог добавить к бесплатному рациону корпорации. Пусть хоть глаза до дыр просмотрят, нет в контейнере ничего особенного.
- Пройдите через сканер.
Вот это кстати, задержки с очередью ему не нужны. Да и контейнер, пройдя через рамку, мог случайно показать кое-что подозрительное… Зеленый индикатор не дрогнул. Никаких запрещенных имплантатов, никаких инъекторов и мио-усилителей.
- Извините за беспокойство. Проходите.
Вот и все. Бэдж тренькнул в воротах, выпуская Улисса в пределы четвертого периметра. Формально это уже не совсем территория «Джи-И». Второй столик у дальней стены был пуст, так что Улисс смело направился к нему, по дороге извлекая из автомата пластиковый поднос с четырьмя запаянными капсулами.
Знавал он людей, которые за такой «рацион» продали бы собственную мать. Но для той личины, которую сейчас принял Улисс, это поглощение пиши было безрадостным элементом ежедневного существования. Так, прожевать-проглотить.
- Свободно?
Едва удержался, останавливаясь на самой грани пробуждения. Он слишком привык к мгновенно возникающей опасности. Спокойно, тебе не отчего нервничать, тебе незачем потеть, ты спокойно ешь, твой опустевший контейнер стоит на столе напротив тебя, занимая место, которым мог бы воспользоваться другой служащий, которому расписание выделило эти полчаса для быстрого безвкусного обеда.
- Да, конечно, прошу.
Улисс вовремя заметил крошечную искру на лацкане пиджака. Сигнал «свой». Если бы не эта деталь, он бы уже прорывался бы уровнем ниже на переходные пандусы. Обошлось. Теперь присмотримся. Не из лаборантов, рангом повыше, но все равно - прототип несколько раз встречался с ним в коридорах, а значит - в меру любезности, шапочное знакомство. Убрать контейнер со стола, покидать на дно флакончики с витаминами, закрыть, оставить у ног справа.
- Какими судьбами в рабочей столовой?
Улисс в существующем состоянии никак не мог узнать собеседника, пластический грим был идеален. Из четырех сотен оперативников, задействованных в этой операции, он помнил всех, но запомнить их личины у него просто не было возможности. Пока он снова не стал Соратником. Когда будет нужно, он сумеет распознать чужака. Его же лицо сидящему напротив и вовсе ни о чем не говорило. Только небольшой синячок под ногтем большого пальца. Знак. Ему одному.
- Да я сам только полгода как на повышение пошел, кормился здесь без малого десять лет.
- Повезло. А мне вон, ни сном ни духом пока.
- Ничего, еще повезет.
Разговор не завязывался, да и к чему он - ешь себе, пока окончательно не остыло.
Часы степенно тикали в его голове, пока Улисс изо всех сил изображал голод. Отмерив нужный промежуток времени, он залпом опрокинул в себя содержимое последней упаковки - эрзац-сок с поливитаминами, - после чего встал, пробормотал обязательно-вежливое «бай» и направился обратно к пропускным воротам.
- Эй!
Ну что там еще…
- Эй, забыли! Вернитесь!..
Ах, ну да. Совсем вылетело из головы. С извиняющейся полуулыбкой Улисс развернулся обратно почти от самого холла, кивнул, хмыкнул еще раз, поднял с пола контейнер. И не отличишь. Вернуться на рабочее место было нетрудно. Теперь у него в руках был совсем обычный контейнер, такой же безликий, как и все остальные. А тот, прошлый, с таким трудом вынесенный за ограждение, уже летел, наверное,