отвечать, если не захотите. Также мы со своей стороны заинтересованы дать вам несколько комментариев на волнующие вас темы, чтобы эксцессов, подобных случившемуся, между нами больше не возникало. Предлагаем вам встречу в «Кинсингтон-парке», это третий радиус, пятый ародисман, башня Астори-шесть, семнадцатый уровень, завтра в шесть. Если вы согласны, сообщите известным вам способом.
Улисс запустил сложный процесс засылки сообщения, еще раз для верности косо глянув на прогресс-бар одной из множества аналитических панелей. Продолжалась автоматически запущенная кропотливая трассировка каждого из полученных сообщений, но все следы пока вели в никуда. Наемник, как и следовало ожидать, работал чисто.
Впрочем, это не мешало Улиссу продолжать ловить любые, даже самые крошечные шансы. Каждый обнаруженный козырь против наемника мог впоследствии стать мощнейшим оружием.
При отправке в сети нового послания Улисса так и подмывало зарядить в него один из десятка самых свежих эксплойтов для спел-чекера, но что-то подсказывало, что вряд ли это к чему-то хорошему приведет - в лучшем случае эксплойт сработает на полпути к получателю, и добро бы сообщение просто не достигло адресата, а так противная сторона будет еще и предупреждена о нехороших намерениях контактера. Нет, надо продолжать сканировать доступные магистрали, но делать это тихо-тихо, без грубостей. И ждать, не предпринимая видимых активных действий.
На этот раз ответ не приходил очень долго - более двух часов Улисс провел у экрана, скользя пальцами по сенсорной клавиатуре, но на самом деле уйдя глубоко в себя. Что-то его начинало в этом деле беспокоить. Что-то на грани разумного объяснения, за пределами отточенной логики аналитического ума Соратника. Неизвестный фактор, воспринятый, но забытый при составлении общей мозаики операции. Необходимо его вычленить, уловить.
И Улисс принимался заново, в сотый раз прокручивать в голове пути расследования этой головоломки, все собственные сомнения, «за» и «против», все версии и возможные схемы их подтверждений или опровержения. Нет, схема была довольно гибкой и внутренне непротиворечивой, однако Улисса все мучила какая-то недосказанность. Что же он упустил?
Когда прозвенел тревожный сигнал уловленного в сетях блуждающего безымянного послания, было уже глубоко за полночь., окружающее пространство постепенно затихало, растворяясь в тишине и пустоте, Улисс успокоил неприятную нервную дрожь в теле, подумав, что, наверное, он слишком четко расставил акценты в прошлом своем письме, тем самым чуть несвоевременно поставив собеседника перед конкретным выбором. Впрочем, все шло с разумными допусками, сомнения - сомнениями, а дело свое он знал очень неплохо. Даже для Соратника. Даже с таким необычным объектом.
А потому - железное спокойствие и сосредоточенность. Расшифровка окончена.
Ваше предложение чрезвычайно любезно, однако встреча в столь людном месте могла бы помешать дружеской беседе. Если вы не против, мне хотелось бы самому предложить место для нашей встречи. Как вы смотрите на прогулочную террасу верхнего уровня башни Бета-16 того же ародисмана четвертого радиуса?
Перед глазами Улисса услужливо потекли страницы отчетов аналитической группы, которые он и так помнил наизусть - пять подозрительных объектов после смерти Армаля перемещаются по мегаполису, четверо из них - реальные люди, один - подделка. За прошедшее время разведке удалось получить доступ к логам большинства ключевых башен в радиусе пятидесяти километров от места происшествия. Были получены данные биометрии, составлены поведенческие портреты. Свои схемы Улисс рисовал самостоятельно, не доверяя никому, но свериться с чужими выводами не мешало. То, что наемник предпочтет встречу неподалеку от своей прошлой «точки», сомнений никаких не было, но вот то, как он выберет конкретную дислокацию, говорило о нем многое. Судя по времени на раздумье, Улисс угадал - именно новейший Астори-шесть подходил для встречи, при этом он был наименее удобен Улиссу и наиболее прост для отхода. Стоило потратить силы и немного ослабить хватку по другим фронтам, чтобы сбить противника с насиженного места. Согласиться с первого раза на чужое предложение, в точности совпадающее со своим, при том что вариантов на самом деле - масса, этого наемник себе позволить не мог.
Он должен был почувствовать подвох и начать хотя бы чуть-чуть играть в открытую, цейтнот их слишком продолжительных переговоров уже затягивался на шее обоих. Это чувствует и наемник. Он должен жалеть это впустую потраченное время. Он должен хотеть завершения этой охоты, которая ему была непонятна и не нужна. Он должен понять, что уступки от Улисса всегда оборачиваются боком. И потому он должен сделать так, как Улисс хочет.
Итак, место, момент истины. Наемник знает эту часть мегаполиса как свои пять пальцев. Он по ней работает и намерен при ней и оставаться. Хорошо, мы ему эту возможность устроим.
Кресло душераздирающе взвыло под Улиссом, когда он поудобнее располагался над сенспанелью. Сегодня этот парень сам выберет то место, вокруг которого уже расставлена его, Улисса, ловушка для наемника. Нужно об этом только хорошенько попросить.
Спорный выбор, слишком много технических конструкций вокруг. И потом, разве вас не смущают расположенные в прямой видимости две башни, принадлежащие «Джи-И»? Нам кажется, что возможность посвящения в это дело именно этой Корпорации может несколько повредить делам как вашим, так и нашим. Если вам не подошел наш вариант, предложите свой, пусть это место будет открытым, не слишком многолюдным и не маячащим перед возможными соглядатаями третьих сторон.
Обычное дело, описать невозможное, дать понять, что они издеваются, что не позволят какому-то наемнику диктовать какие-то условия. Наемник зацепится за эти слова, сперва начнет придумывать, как бы настоять на каком-то еще месте встречи, как вдруг… он понимает, что он уже знает такое место. Открытое, у всех на виду, но здесь Корпорации не следят друг за другом. Здесь царит перемирие. Идеальное место, о котором глупцы, которые с ним назначают эту встречу, даже не подумали. Он придумает место. И теперь он будет настаивать на нем.
Спустя еще шесть часов переговоров Улисс довольно отвалился от терминала. Встреча состоится там, где требовалось, тогда, когда необходимо. К началу операции будут готовы лучшие люди, и ловушка захлопнется. Осталось только принять горизонтальную позу и дать измученному организму отдохнуть оставшиеся часы. Сам он спать не будет. Нужно попробовать уловить эту потерянную мысль, этот забытый в мозаике факт.
Перед самым пробуждением Улиссу неожиданно приснился сон. Он уже не помнил, когда с ним, круглосуточно бодрствующим, такое случалось. Физиология человека пробила брешь в каменной оболочке Соратника. Сон был простым и светлым - Улисс запомнил только ласковые лучи солнца, касающиеся щек. И незнакомый женский взгляд. Больше ничего.
Сон распался, на ходу превращаясь в физическую реальность индивидуальной монорельсовой кабинки. Не самое удобное транспортное средство в условиях мегаполиса, но сейчас Улиссу была важна скорость и комфорт. Требуется: прибыть на место за пять минут до назначенного срока встречи, пройтись, привыкнуть к месту. Ни в коем случае не показываться поблизости заранее, вообще лучше прибыть непосредственно к месту, не пользуясь пандусами и транспортными лентами - пусть цель получит возможность проследить, кто он, на чем и откуда прибыл, что ни с кем не общался, к сети не подключался, посторонних оптоэлектронных приборов при себе не имеет.
Кэб был записан на некоего Майкла Кнехта, если внимательно присмотреться к файлам союзных директорий - погибшего во время транспортной аварии много лет назад. Однако же вот он, живой, ведет машину, поглядывает по сторонам. Если все сорвется, наемника только позабавит эта тонкая ирония. Откуда ему знать, что Улисса на самом деле так зовут и что он на самом деле так выглядит. Усмешка в зеркальце на боковой панели - пора навсегда смывать этот образ. Он расскажет обо всем Коре, буквально завтра же, она поймет, ведь она до сих пор любит его, полюбит и ту новую внешность, что он создаст специально для нее, После операции даже Соратник имеет право на реабилитацию. Такой реабилитацией будет его отпуск вдвоем с Корой, наедине, он ей расскажет, он ее уговорит… и навсегда перестанет быть Майклом Кнехтом, тот уже будет не нужен. Без него будет проще, гораздо проще.
Осталась лишь одна малость. Успешно завершить сегодняшнюю операцию.
Улисс переключал на пульте канал за каналом, проверяя посты вокруг точки сбора. Все были наготове, привычным речитативом отбарабанивали первичные инструкции - в активные действия до приказа не вступать, аппаратуру активного мониторинга не выключать, слушать эфир, в случае прорыва в отсутствие других инструкций следовать за объектом на расстоянии, доложить - ребята были проверенные в деле, однако столь массовая и масштабная охота открывалась в Европе впервые лет за десять, потому лишняя проверка бдительности не помешает.
Лет за десять… Улиссу почему-то пришла в голову мысль, что, наверное, в прошлый раз такая серьезная работа проводилась, причем так же впопыхах, когда ловили его самого. Как все-таки по-иному выглядели те события при взгляде отсюда, из будущего. Тогда все казалось гораздо проще… впрочем, хватит лирики. Улисс отправил короткий пакет о начале операции в ближайший аналитический центр, пробежался по зеленым индикаторам камер обзора, радаров, сонаров и прочей контрольно-регистрирующей аппаратуры, а потом выдохнул и заглушил электронику кэба, превратив его в обычный городской транспорт индивидуального пользования. Приближалось место назначенной встречи. Приближался Хрустальный Шпиль.
Как обычно, смог вокруг атмосферной воронки светлел, одновременно уплотняясь, со стороны мегаполиса это выглядело как ватный обложной кокон, намотанный на невидимую ось радиусом сто пятьдесят метров. Т-станции монорельсового полотна общественных сетей прилегали к Шпилю с востока и запада, причем обе традиционно для этого места приходились на границу видимости, не уродуя вид находящимся внутри и не заставляя прибывших глотать клубы свинцовой пыли в вихрях у границы воздушной воронки.
Прибывая на место, ты словно выныривал из спертого воздуха смрадного и изрядно заброшенного чулана под свет тысячи хрустальных люстр роскошной гостиной. Даже для заботящихся о своем повседневном удобстве корпоративных шишек этот эффект каждый раз был чем-то свежим, неповторимым. Здесь в сказку попадал всякий, кто мог заплатить за вход на круглый год пронизанную ледяным ветром площадь. Впрочем, отмени тут плату за вход, жители мрачных заросших черных многоквартирников все равно не рвались бы сюда попасть - слишком давил тут на человека Шпиль. Давил на того, кто знал - наверху ему никогда в жизни не оказаться. Если не считать пары спровоцированных недобитыми антигуманистами попыток штурма подступов к Шпилю, здесь всегда было тихо и спокойно. Людей почти не было.
Улисс выбрался из кэба, взмахом ай-би расплачиваясь за недешевый час использования парковочного места - пусть постоит прямо здесь, нужно иметь возможность покинуть это место в любое мгновение. Пусть это видит и наверняка уже расположившийся здесь объект. Нарочитое прибытие, нарочитая осторожность. Сегодня все будет нарочитое. До поры.
У края платформы, всего в тридцати шагах от парковочных площадок, небо как-то разом очищалось, отпуская измученное солнце на волю и с еще большей силой заставляя сиять белоснежную волнующуюся простыню плотного тумана, постепенно, в отдалении изгибающегося вдоль направляющих огромного, почти идеального цилиндра. Яркий свет ладонью лег на щеку Улисса, и тот чуть не отдернулся от этого ощущения. Так вот что привиделось в неожиданно явившемся к нему сне. Он был здесь, у подножия Шпиля. И там было еще что-то…
Улисс отбросил некстати отвлекающие его мысли, спускаясь по широкому эскалатору на бетонное поле. От посадочных площадок к порталам башни спешило несколько непривычных к здешнему холоду людей в длинных пальто. Кто-то вальяжно, с чувством собственного достоинства, шествовал в обратном направлении, судя по радиусу - к площадке частных винтолетов. Не решаясь покуда пускать в ход свои таланты Соратника, Улисс видел теперь вокруг в пределах видимости лишь одну сверкающую пустоту и безлюдье - собственные наблюдатели Улисса, расположение каждого из которых он знал с точностью до метра, отсюда тоже не чувствовались ни единым отблеском их пристального внимания, так велики здесь были масштабы на фоне общей скученности остального мегаполиса. Здесь не спрятать оружие, здесь не устроить ловушку. Улисс очень надеялся, что этот факт очевиден не только ему. Пусть противник будет уверен в себе. Тем проще ему будет допустить ошибку.
Да, место было выбрано идеально.
Нужно теперь только дождаться. А потом просто - поговорить.
Бетонная равнина, стоило только Улиссу выйти из-под защитного колпака, встретила его знакомыми ледяными оплеухами ветра в левую щеку. В левую, всегда - в левую.
Улисс снова и снова осматривал по очереди всех находящихся на площади. Мастерство Соратника применять было нельзя, приходилось пользоваться тривиальной оптикой очков. На них подавалась информация с тысяч следящих камер самого Шпиля, а также окружающих зданий. Однако ни один из пятидесяти спешащих сквозь ветер людей не казался подозрительным. Все слишком спешили по делам, никто не оглядывался по сторонам, ни на одном не обнаруживалось действующих спецсредств. Неужели Улисс ошибся в своих расчетах? Наемник должен быть здесь заранее, он должен осмотреть территорию, а потом начать отслеживать появление Улисса. Они договорились, что наемник подойдет сам, к человеку, который остановится посреди юго-восточного радиуса площади в назначенное время.
Наемник. Как он там сказал? Просто - поговорить? Да он готов вцепиться тому в горло при первом же подозрении. Нужно отдавать себе отчет, этот человек может оказаться потенциальным Соратником, а враг с такими возможностями, не сдерживаемый ничем, кроме собственных желаний и стремления выжить, - страшен. Если у Корпораций все-таки есть небольшой шанс объединиться и превратить их жизнь в ад, то этот человек способен просто уничтожить Корпорацию. Если Улисс его не остановит.
Секунды в голове постепенно превращались в бой набата. Где же он…
Снова и снова круг за кругом Улисс пробегал глазами подозрительные фигуры. Нет.
Нулевая готовность. Наблюдатели, ищите подозреваемого. Гнездо, по команде приказываю открывать огонь на поражение.
Почему до сих пор молчит Ромул… он должен знать, что здесь происходит, мимо него не проходит ни одна операция. Что должно случиться, чтобы он наконец вернулся к жизни? Смерть еще одного Соратника?
Улисс жестко оборвал непрошеные мысли. Контроль, сейчас важен контроль над ситуацией. Сообщение Ромулу было отправлено за полчаса до операции, не важно, что это лишнее. Он просто поступил так… на всякий случай. Потом будем разбираться.
Так, хватит. Минус тридцать секунд.
Улисс выключил очки, ставшие обычной прозрачной оптикой для ценителей старины со слабым зрением, и быстрым твердым шагом направился точно по радиусу, на ходу разворачивая внутри маховик хрустального мира. Не выпускать его наружу, держать в себе. Наемник, если он существовал в этой реальности, умел экранировать себя от других избранных. Улиссу никогда в жизни не приходилось это делать, но наука в том нехитрая. Главное - контроль, повторял им всем на этапе обучения Ромул. Улисса учить почти не пришлось, он успел вволю набаловаться своим даром до того, как стал в ряды Соратников. Сегодня учеба продолжится. Как драться с другим, подобным тебе. И побеждать.
Секундомер тикал и тикал, вплавляя свой ход в заполнившую все вокруг реку времени.
Победа - любой ценой, а вот в чем она сегодня состоит? Смерть наемника? Неправда. Это не победа, а поражение, Нужно получить от него информацию; а затем уговорить работать с ними. А если это действительно окажется новый Соратник - вот это будет настоящая победа.
Еще один… Корпорации вечно не хватало исполнителей, аналитиков, боевиков-агентов. Многое могли сделать простые люди, но слишком многого они не могли. Время летело стремительно, план «Сайриус» отнимал все больше сил, и все меньше их оставалось на тривиальный контроль за ситуацией - перехват и предотвращение активности Корпораций, на развитие инфраструктуры связей, на лишние пять минут свободы. Смерть Жана Армаля - Соратника Урбана проломила огромную брешь в планах Ромула, и новый Соратник должен будет ее заполнить. Только так.
Я на месте. Активность?
Вас понял. Активности не наблюдаю.
Последний шаг Улисса пришелся ровно на последнее продергивание индикатора. Ноль-ноль секунд.
Где же он? Неужели сорвался с крючка, что-то заподозрил? В последний момент повернул обратно?
Отследить все прибывавшие транспортные средства за последние три часа, установить личность каждого появлявшегося поблизости от объекта. Выполнять!
Кажется, он теряет контроль. Собраться.
Хрустальный мир бурлил внутри него, стремясь выплеснуться наружу. Нельзя.
Что-то неуловимо изменилось в окружающем мире.
Доклад.
К юго-западному радиусу причаливает зафрахтованный чартерный винтолет с группой пассажиров. Пятнадцать человек. Женщины, дети, взрослых мужчин трое - шестидесяти, восемнадцати и двадцати пяти лет. Последний - пилот, кабину не покидает, собирается освободить площадку.
Держите группу, докладывайте о малейших деталях.
Улисс нарочной расслабленной походкой прошелся в сторону Шпиля, разворачиваясь к уже показавшейся в воротах портала группе. Ветер сносил звуки, но даже отсюда Улисс успел заметить широкую жестикуляцию и раззявленные рты развеселой компании. Высший эшелон местного представительства одной из Корпораций решил коллективно отпраздновать шестидесятилетие любимого начальника. Мальчик этот смазливый здесь тоже неспроста - с корпоративной этикой такие вещи по идее расходятся, но несильно. Остальные - секретариат, жена, парочка ее подруг. С размахом живут люди.
Улиссу стало противно. Отличное прикрытие для первого знакомства, мистер наемник. Если это не вы, а, как вариант, ловушка, поставленная на Улисса разведотделами сговорившихся Корпораций, - все равно слишком топорно. Лучше было прямо подойти, как договаривались.
Работаем.
Улисс давно уже привык, что повернувшийся спиной противник подсознательно кажется более уязвимым, неготовым к нападению и обороне. Эта ошибка стоила многим жизни.
Ветер осатанело рвал на Улиссе плащ, но тот не обращал внимания на мелкое неудобство.
Даже с выключенными очками ему было нетрудно проследить каждый шаг каждого из приближающихся людей…
Только тут Улисс понял, что изменилось в окружающем мире две минуты тридцать пять секунд назад.
Его рывок впоследствии не сумели воспроизвести уцелевшие камеры - только размытая тень метнулась в группу приближающихся людей.
- Кора, что ты тут делаешь… уходи, сейчас же!
Время послушно остановилось, не давая сердцу удариться о грудную клетку.
Да, это была Кора. Только лицо у нее было другое. Рост другой. Волосы - не такие.
Он все эти годы считал, что Кора - скрытый Соратник. Так долго в это приходилось лишь верить, что вера в нем почти угасла, так и не разгоревшись вновь после того, как он ее встретил.
С чего Улисс решил, что наемник - мужчина.
Все рушилось. Улисс видел, как у Коры в глазах навстречу тревоге приходит холодная ненависть. Он хотел переговоров… переговоров сегодня не будет.
Улисс даже успевает что-то прошептать.
Не может быть… за что…
Он все-таки довел до конца свое расследование, как того хотел Ромул.
На ее груди сквозь одежду переливался знакомый образ. Отпечаток сознания того, чей последний взгляд в момент гибели был спокоен и решителен. Знак, который оставил Армаль. Улисс успел горько про себя усмехнуться. Ты не помог мне, Соратник. Я оказался глупее, чем ты обо мне думал. Этот знак был виден еще при прошлой их встрече. Нужно было только заставить себя его заметить. Улисс - не смог.
От сокрушительного удара Коры вспыхнуло небо.
И тогда его хрустальный мир сам хлынул наружу, вспарывая вселенную надвое.

* * *

Странный это был разговор, странный и страшный. То вслух, то про себя, он уходил куда-то в темноту пространства, отражаясь едва слышимым звоном его хрустального мира. Два почти человека, два почти Соратника, два почти друга пытались объяснить самим себе, что их связывает.
Общего было мало.
Я вспоминаю себя, тогдашнего, и вижу бледного парня с безумным подобием стрижки и первой растительностью на избитом лице. Да, я, наверное, должен был вызывать подозрение одним своим видом - такими выбираются из нередкого в жилых кварталах побоища стенка на стенку, все против всех, когда в ход идет выломанная невесть где арматура и куски расковырянного бетона. Странно, откуда бы такие отметины… разве что это были следы моего неудавшегося проникновения в башню Корпорации, там, в полуистертых воспоминаниях, все что-то рушилось… а может, я так выглядел в ту пору и без посторонней помощи - покидая тело с волнами безумной боли, чуждая электронная начинка оставляла после себя такие жуткие отметины, что никак не могли зажить с момента пробуждения.
Однако мой физический облик был не самым сильным впечатлением для внешнего наблюдателя. На моем лице в тот миг была написана крайняя степень физического и эмоционального истощения. Бледная кожа, черные тени ввалившихся щек, заскорузлые потеки сцементированного городской пылью, так и не смытого пота, прозрачные кисти рук, дрожащие пальцы.
Но глаза… эти глаза горели огнем эйфории от пережитого, от переживаемого здесь и сейчас с запасом на годы вперед. Огнем, который во мне разжег человек, назвавший себя Ромулом. И если я в той комнате представлял собой весьма необычное зрелище, то он… он был куда более интересным объектом для исследования.
Высокий лоб, переходящий залысинами в короткий ежик темных, но с яркими подпалинами седины волос.
Скуластое лицо азиата при широком арийском подбородке.
Водянистые карие глаза, намертво вмороженные в глубокие глазницы.
Тонкие, сморщенные, словно высохшие губы, стянутые в две неровные линии.
Сутулые плечи, переходящие в степенно колышущуюся грудь атлета - широкую, обремененную тяжелой мускулатурой, ясно различимой даже под грубой тканью обычного рабочего хэбэ. Прямая спина, откинутая назад голова, странно искривленные, словно не один раз переломанные руки.
В этой фигуре не было ничего особенного, если бы не все перечисленные противоречия - плечи клерка, руки каторжника и грудь спортсмена, интернациональная скульптура лица, блеклые невыразительные глаза… в которых можно было утонуть целиком.
И все это не покоилось каменным изваянием, а продолжало жить словно отдельной жизнью - тонкие пальцы лежали на коленях, то и дело подрагивая как от удара током, тело все время перемещалось из позы в позу, словно привыкнув жить собственной жизнью в отсутствие хозяина, глаза смотрели на меня в упор выжидательно и строго, а жадно сжимающиеся после каждого слова губы находили в себе силы снова разжаться и говорить, говорить, говорить…
- Система обеспечения, жизненный круг вовлеченных в наше дело людей, посвященных и просто сочувствующих, мы условно назвали Корпорацией. Корпорацией без названия. В мире, где все поделено на сферы влияния, где распределены квоты ресурсов, территорий, населения, в мире, который возник после катастроф и войн первой половины века, в подобном мире уже недостаточно было действовать внутри системы на разных ее уровнях, нужен был централизованный посредник в комбинациях между враждующими или вовлеченными в конкретный момент в прямой конфликт корпорациями и остатками силовых государств Америки, Африки и Азии. Вначале была создана разветвленная сеть независимых компаний, заводов и лабораторий, все это, помноженное на сети агентов влияния, оперативников под прикрытием или просто завербованных лиц на ключевых постах, и стало впоследствии Корпорацией, какой мы ее знаем теперь - незримый сильный, агрессивный вектор силового воздействия на систему изнутри. Вектор, призванный не просто кого-то защищать, кого-то контролировать и кому-то помогать, а вектор, влияющий на всю систему целиком, двигающий ее в том направлении, в котором необходимо.
Но даже слова время от времени умолкали, выпуская на волю то, что скрывалось за телесной оболочкой существа по имени Ромул.
И тогда я чувствовал, как передо мной разверзается бездна. Она была похожа на колючую изнанку вселенной, которую я называл моим хрустальным миром, но была совсем иной. Невероятно сложной, наполненной постоянным движением… и волей. Тем, чего не хватало в этой жизни мне.
Великий океан бурлил в этом человеке… нет, человеком я его уже не считал, невольно начиная сомневаться и в собственной роли на этом свете.
- В наших руках сконцентрированы колоссальные ресурсы и возможности. Если в Европе, зажатой в трех мегаполисах, борьба за жизненное пространство идет ежедневно, и скоро будут поглощены последние остатки независимых структур, включая муниципальные и союзные юрисдикции, то на восстановленном севере Африки, в бассейне Амазонки и в Юго-Восточной Азии мы контролируем десятки тысяч квадратных километров промышленных зон и сельхозугодий. Весь научный потенциал Корпораций служит нам источником технологий и основой для собственных разработок и исследований.
Передо мной постепенно вырисовывалась сложнейшая схема десятилетиями складывающейся виртуальной финансово-политической структуры по имени Корпорация. Тысячи связей расчерчивали Землю, уносясь в пространство космоса к лунным и марсианским куполам постоянных экспедиций, возвращаясь обратно знаниями, которые овеществлялись и снова превращались в связи.
Во всем этом важнейшее место занимал сам Ромул, а также подобные мне, видящие изнанку пространства, чувствующие друг друга насквозь на расстоянии тысяч километров. Между нами было что-то общее помимо скрытой власти над Корпорацией, с ее людьми и возможностями. То, что объединяло нас, нуждалось в наименовании. И его мне подарил Ромул.
- Корпорация живет своей жизнью, опираясь на волю, знания и стремления отдельных людей. По большому счету эта система может существовать в режиме самоподдержания, ей не нужны командиры, ни формальные - в виде заседателей высоких кресел на верхних уровнях башен в центрах мегаполисов или в огромных дворцах оставшегося «зеленого пояса», ни неформальные - подобно террористическим группировкам с глубокой конспирацией и столетней историей. Однако в таком виде Корпорация не в состоянии ставить себе цели. Она живет, собирает силы, но силы эти некому и не к чему приложить. Она - просто сдерживающий фактор, не дающий другим корпорациям разрушить хрупкое равновесие медленно погрязающего в недостатке ресурсов мира.
Ромул поднялся с кресла и принялся яростно ходить по комнате, натыкаясь на предметы. Он это все говорил не мне - самому себе. Чтобы помнить. Чтобы помнить.
- Ты - и еще восемь подобных тебе, проснувшихся ото сна, разысканных в глубинах мегаполисов мира. Вы - Соратники, вы способны быть на острие меча, делать то, на что не способны другие, планировать и доводить до конца операции, на которые обычным людям понадобятся годы кропотливой подготовки и которые при этом могут закончиться ничем.
Я не знал, как на это все реагировать. Слова назвавшегося Ромулом дышали жаром печей нацистских концлагерей и скрежетали песком погубившей десятки миллионов человек Сахары. Но за этими словами стояло нечто другое, неподвластное передаче словами. Нечто жуткое, нечто еще только предстоящее - и я чувствовал, что мне суждено это пережить, и пережить не одному, а с людьми, которые пойдут за мной, не за Ромулом. Кто такой Ромул… призрак, легенда. Люди будут знать лишь о Соратниках.
- Вы - сердце этого человеческого моря. Майкл, ты это почувствовал там, посреди мегаполиса, когда сумел освободиться. Это все - твое, это все - ваше. Уже ваше, по праву рождения. Соратники… это имя придумала Лилия, она называла вас Соратниками, имея в виду меня… но не мне вы соратники, а лишь друг другу. Ваше право вести человечество, ваша обязанность, ваша необходимость. Альтернатива этому - лишь смерть, да и она, я знаю, ничего не изменит. То, что стало личным горем каждого из вас, может стать горем для миллионов, а может стать дорогой к свету.
- Почему этот свет должен быть твоим светом, Ромул?
Это первый вопрос, который я осмелился тогда задать. Первые слова после того, как узнал о смерти матери. Да, Ромул помог мне отодвинуть на второй план свое горе. Потому что, увидев черное зарево за его спиной, уже нельзя было думать о другом. Даже мне. Боюсь, обычный человек, коснувшись этого колючего взгляда, мог просто умереть. И эта смерть была бы для него избавлением. Мне такого счастья не было дано. Ромул тут был абсолютно прав.
- Ты уже знаешь ответ. Я не несу свет. Как бы я хотел быть носителем света в окружающей меня тьме. Но нет. Я несу с собой такую кромешную тьму, какой человечество не знало с самого своего рождения.
- Выходит, эта тьма - все, чем я и… они можем довольствоваться?
Я уже тогда мысленно проклинал себя за идиотизм и паранойю, словно сошедшие с плакатов, пропагандирующих здесь и там абстрактную «свободу». Свободу от чего? От самого себя? Я знал, я чувствовал, что назвавший себя Ромулом - прав, но я должен был до конца уяснить, как глубока та бездна, в которую я должен буду нырнуть.
Сам. Без страховки и обратного билета. Вслед за остальными. Туда, где уже царил Ромул и его страшная правда.
- Ты хочешь знать правду. Ты хочешь понять, зачем мне Соратники.
Ромул снова остановился, склонившись к самому моему лицу, так что я невольно отшатнулся подальше от этих глаз.
- Я слишком много времени потратил на становление Корпорации. Из-за нее я даже не успел толком сгладить самые опасные углы современного мироустройства тогда, когда это еще было возможно. Я не смог спасти миллионы жизней, потому что у меня не было Корпорации. Я не смог этого сделать, потому что был занят ее строительством. Теперь она есть. И вы займетесь тем, что сможете исправить. Я же еще долго, очень долго буду занят основной моей задачей и останусь тем, кем я явился в этот мир. Носителем ужаса.
И тогда померк свет. Показалось то, что мучает меня до сих пор.
Мрак.
Бесконечный мрак вселенной.
Это человеческому взгляду он кажется полным жизни, сверкающей россыпи вечного света, который настолько древнее человека, что кажется правителем этой распахнутой навстречу самой себе бесконечности.
Для меня в тот миг космическое пространство предстало своей изнанкой, истинной стороной бытия, включающей все бесчисленные его законы. Космос был пуст, холоден и одинок. Я не мог ухватиться даже за малейший отзвук своего хрустального мира, я висел в безжизненной пустоте, вещь в себе, лишь изредка улавливающая какие-то слабые подрагивания удушающего спокойствия мирового океана пассивной энергии.
Я на века раньше почувствовал вслед за Ромулом то безумное одиночество, что предстояло пережить человечеству во время Века Вне. Мне хватило крошечного мгновения, чтобы понять - великое Пространство чуждо всему живому, потому что слепо, холодно, безжалостно и наполнено таким невыразимым одиночеством, какого не знал до того на Земле ни один человек.
Земля. Я почувствовал ее, несмотря на пропасть пространства. Лишь одна из слабых искорок, рябящих на натянутой мембране моего осиротевшего хрустального мира. Желтый карлик, ставший домом для голубой планеты, миллиарды лет свивавшей свою спираль вдоль галактических эквипотенциалей. Будь в тот момент при мне обычное физическое тело, я бы разрыдался от счастья. Она там, планета, которую многие уже почитали могилой для задыхающегося человечества, но теперь я видел - ничего другого у нас нет и впредь не будет. Мы можем обрести новый дом на других планетах, но нас никогда не оставит глубинная тоска об этих небесах, цвет которых навечно застыл в наших генах, об этом солнце, лучи которого грели наших далеких предков на протяжении миллиарда лет, вкус этого моря, которое качало первые колонии живых микроорганизмов на своих волнах.
Нет.
Внезапная догадка пронзила меня навылет, подобно молнии.
Дело не в небе, не в траве и птицах в небесах. Что осталось от них всех в конце XXI века… Моя память напряглась, возвращая к жизни знакомые образы моего хрустального мира. На самом их дне, под толщей моей воли, наслоений вещества и тончайших полевых структур я чувствовал нечто, что не было объяснимо. Теплое море доброты и сострадания было уложено в основание земной жизни. То, без чего я так тосковал в пустоте пространства. То, что важнее всего остального. Колыбель. Моя. Ромула. Соратников. Я чувствовал: мы, как и все живое, происходим из этой тончайшей материи. Мы - непосредственные ее порождения.
А значит…
Я не успел додумать свою отчаянно свербевшую в сознании мысль.
Что-то изменилось в вечной тишине и пустоте.
Что-то ощутимо плотное двигалось на меня сквозь пространство, в котором гравитация свивала воронки из серебристой пустоты посреди пустоты бесконечно-черной. Случайность. Невероятная случайность. Земле и этому безымянному уплотнению в ткани пространства в этой вселенной было суждено встретиться.
И теперь я оказался на его пути, беззащитный и одинокий, незримый, но ничего не могущий поделать с ходом вещей. Я мог лишь наблюдать, как в противоположном от Земли квадранте пространства по очереди начали гаснуть звезды, загораживаемые чем-то еще очень далеким, но уже теперь отчетливо несущим мне угрозу. Нет. Не мне.
Армада росла. Между клочками темной материи начали сновать крошечные злые искры. Сложнейшие па приближавшейся ко мне массы не оставляли мне вариантов - за ней стояла чья-то воля, настолько чуждая, что я не мог ее ощутить, вычленить взглядом из мешанины взнузданных сил физической вселенной.
Настолько агрессивная, что я почувствовал, как внутри меня поднимается из тайных подвалов души самое сокровенное, что есть у человека - его внутренний зверь. Зверь чувствовал врага. Врага лютого и беспощадного. Ему ничего от нас не нужно. Ему достаточно, чтобы нас просто не было.
Нечто колючее, вспарывающее пустоту жесткими плоскостями, степенно и размеренно, без рева перетруженных двигателей и прощальных вспышек реактивного потока высокоэнергетических частиц, неслось в сторону Солнца, притягиваемое разнесшимися на две сотни световых лет модулированными радиоволнами. Как мало оказалось у человечества времени для возмужания. Уже самим фактом своего существования мы оказались втянуты в события, которые потом миллиарды лет будут разноситься эхом по вселенной. Нам не повезло.
Сознание еще пыталось мыслить, но основные силы уже уходили на другое - расчет.
Расстояние, вектор импульса, гравитационные поля, кривые траекторий. Пересчет массы вражеского флота на идеальную мощность. Откуда я знал, как это делается?
Флот движется в обычном физическом пространстве, не важно, как он сюда попал и сколько летел от точки выхода. Если эта ситуация сохранится, у человечества остается меньше трехсот лет. А потом…
Яркая вспышка разорвала пространство, сметая с моих глаз черную пелену мертвой части современной вселенной. В затылок мне жалило потоками радиации наше родное Солнце. Внизу, подо мной, неспешно вращался, сверкая ярчайшей белизной, шар планеты.
Ни единого просвета в сплошном недвижимом коконе, окутавшем то, что было когда-то Землей.
Я чувствовал, как там, на дне гравитационного колодца, мелькают злые тени, завершая начатое. Температура на поверхности приближается к показателям Венеры, кислород выгорел, атмосферу вместо азота стремительно заполняет метан. Ничто живое не могло остаться под этим снежно-белым саваном. И все равно мельтешат юркие осколки громадины, замершей на стационарной орбите у меня над головой. Они выполняют приказ.
Ни один обломок не скрашивает пустоту пространства - планета сдалась без боя, ей нечего было противопоставить агрессии подготовленного, сильного и хладнокровного врага.
В отчаянии я потянулся навстречу родному миру, без которого так тосковал в тишине и мраке пространства. Попытаться помочь, спасти хоть что-то, унести с собой пускай мельчайшую частичку…
Земля была мертва.
Всего долю мгновения я прожил с осознанием этого факта, но мне его хватило на всю оставшуюся долгую жизнь Соратника.
Хватило для того, чтобы раз и навсегда поверить Ромулу.
Ему не нужна была Земля под властью Корпорации.
Ему не нужна была Корпорация под властью Соратников.
Ему не нужны были Соратники под властью Ромула.
Ему нужна была Земля. Живой.
И теперь я, как и он, был готов ради нее на все.
Ромул не кривил душой, когда говорил, что он несет с собой кромешную тьму. Он сам был воплощенной тьмой. Но тот, кто помнил яркий блеск непроницаемого облачного покрова над некогда голубой планетой, все-таки мог разглядеть в этой тьме крошечную искорку надежды.
Что-то произошло в окружающей вселенной.
Какая-то легкая рябь пронизала пространство. Я почувствовал, как падаю, продираюсь, прорываюсь сквозь незримые тенета материального мира, двигаясь и оставаясь на месте, Это уже был другой мир. Почти такой же. За малым исключением.
Земля погибала, но продолжала биться. В плотном облачном слое, окутавшем планету, уже не царили черные искры вражеских истребителей, их стало куда меньше, они сбились в плотные группы, отбиваясь от невидимых мне отсюда крошечных летающих машин.
Что-то продолжало противостоять чудовищным ударам из космоса, какая-то сила, отделившаяся от остального мира, погрязшего в дрязгах всесильных Корпораций. Обычные люди, никакие не Соратники, держали эту оборону. С обреченными лицами, они кидались в бой и гибли, гибли… но удерживали врага на какое-то время. Кажется, планетарная оборона еще держалась на антарктическом материке, работали в воздух зенитные излучатели, последние остатки орбитальной группировки жалили врага, стационарные космические станции, изодранные в клочья, детонировали в гуще вражеских построений, заваливая космос обломками. Для чего эта бессмысленная игра в медленную смерть, если силы все равно слишком малы.
Эта реальность тоже была полна боли, в ней тоже Землю ждала неминуемая гибель. Но здесь человечество оставалось жить.
Стремительные обводы трех боевых кораблей с налета ринулись в атаку на врага, поливая пространство реверсными потоками излучения из двигательных установок, выводящих миллионы тонн конструкций в плоскость эклиптики.
Это пришла помощь. Едва успели.
Я стоял посреди комнаты и отчаянно моргал глазами, пытаясь отделаться от страшного видения. Видения ли? Такой реальной может быть только сама жизнь.
- Это возможные исходы того, что начал делать ты, Ромул?
Ромул глядел сквозь меня, отвечая не на мой вопрос, а чему-то своему, каким-то своим мыслям, оставшимся для меня тайной.
- Я с самого возвращения только и делаю, что кручу в голове этот образ - белая планета, укутанная похоронным саваном. Столько жизней… ты видишь в этом всем смысл?
Мне показалось, или слово возвращение было произнесено с какой-то особой интонацией? Возвращение - откуда?
- Я видел. Ты мне показал.
Он все-таки отвлекся на меня, прислушался.
- Да? Тогда скажи, вот это человечество, то, что от него там осталось… оно способно выжить? Оно достойно дальнейшей истории? Или лучше ему закончиться прямо там. Не будет других жертв.
- Это только начало, да?
- Да. Это только начало. Война будет и дальше. Там - ничего не кончится.
И тут я спросил его прямо, задал тот самый вопрос, который меня мучает до сих пор, хотя ответ я знаю уже так давно. С того самого первого разговора.
- Мы должны позвать на помощь?
- Да. Должны. Создать транспорт, найти этих… на белых кораблях, похожих на птиц. Я знаю имя - Симах Нуари. Он спасет человечество от истребления. Мы должны сделать выбор только лишь затем, чтобы у нас впредь был хоть какой-то выбор. Но, знаешь… я уже сейчас мечтаю о смерти. А ты?
- Когда ты мне сказал о смерти мамы, я тоже почувствовал это. Но сейчас во мне что-то очень сильно изменилось.
Ромул поднял глаза и… просто на меня посмотрел, как смотрят люди. Просто. Глазами. Ромул, вдруг, разом, стал похож на человека. Он вообще из нас всех всегда оставался самым человечным.
- Изменилось… в тебе многое изменилось… но в нас еще больше изменится, если мы сможем отстоять тот рубеж, дойти до него - и отстоять. Потому что Землю мы должны будем оставить. И начать новую жизнь там… там…
В его голосе я узнал то сумасшедшее одиночество, которое я испытывал в пространстве.
- Оставить Землю? Но как же…
- Она погибнет все равно. Нам придется возрождать ее для себя у других солнц. Мы сами должны будем стать для человечества его Землей. Новой Землей. Мы. Вместо нее. В этом смысл Соратников.
Я стоял и старался не глядеть в его сторону. Это… звучало кощунственно. Как кто-то, пусть сто раз такой же сильный, каким сильным был в моих глазах Ромул, может заменить эту… это… у меня до сих пор нет слов, чтобы описать то, что описать невозможно. Но при чем тут я? При чем тут такие, как я? Что мы можем?
- Мы можем все. Мы - дети Земли. Колыбель нашей жизни росла вместе с ней. Совершенствовалась, усложнялась, набирала силу. И однажды вошла в соприкосновение с человеческим разумом, наиболее близким к ней по возможностям, ее же продуктом. Так родился первый избранный, Так родился ты, так родился я. Все - одинаково, и каждый - по-своему. Некоторые из нас ближе к физической природе бытия - им дано управлять, составлять планы и их реализовывать. Некоторым ближе человеческая душа - им дано становиться частью этих людей, наделять жизнь высшим смыслом, двигать человечество вперед. Некоторым ближе разум как универсальный исследователь природы бытия - им дано искать там, где его, кажется, нет вовсе, им дано учить, им дано устранять непонимание и излечивать конфликты. Нас - мало, очень мало. Всем достанет работы, титанической, многотрудной. Прежде всего - над собой. Собирать извне силы, выращивать себя в нечто большее, что ждет нас далеко впереди.
Ромул всегда разговаривал так, будто пытался самому себе что-то доказать. Всегда, сколько я его помнил.
- Но помимо нас есть еще и другие избранные. Совсем другие. Они не видят ничего вокруг себя. Они видят только время. И никогда не станут Соратниками, они и заметить Соратника могут лишь с великим усилием. Просто заметить…
- Это были их… видения?
- Нет. Это были мои. Я сам немножко один из них. И поэтому мне не стать Соратником. Нужно подождать, нужны силы… и силы эти придется отбирать у самого страшного нашего врага - времени.
Время. Пожалуй, это был первый день в жизни Майкла Кнехта, когда он по-настоящему понял значение, смысл и цену времени. Кого винить в том, что этот день был для него последним. Он уступил место Соратнику Улиссу.
Как же просто это представить, понять - витает в пространстве сгусток сложнейшей самоорганизованной полевой структуры, ничуть не более живой или разумный, чем каменно-металлический шарик, укутанный в тонкую оболочку из воды и азота, что стал колыбелью для человечества. Истинная природа этой колыбели неизвестна пока даже Ромулу, но иногда случается в ней нечто, что порождает самостоятельный, обладающий памятью и волей конденсатор рассеянной вокруг энергии. И вот иногда, в одном случае на миллиард рождений, этот сгусток вступает в связь со слабым, грубым, но чем-то близким ему человеческим организмом, его сознанием, его волей и памятью. Этот конгломерат полевых и биологических фильтров начинает накачивать себя энергией, делая из человека избранного.
Человеческое сознание, подарок миллиардолетнего сложнейшего объекта, именуемого Землей, деформирует своего незримого спутника, наделяя его своими чертами. И однажды, когда будет перейден некий неизвестный покуда никому порог, накопленная энергия выплеснется наружу, заполняя пространство и подчиняя окружающее своей воле, как подчиняет Соратник свой хрустальный мир. Что будет тогда - неизвестно. Но тогда обреченная Земля тоже выплеснется во вселенную, навстречу своему новому будущему, новым битвам и новому выбору. Каждый раз - как последнему. И человечество станет прежним. Оно будет дома. У себя - дома.
Все это не нуждалось в объяснениях и рассказах, оно жило во мне ощущением далекого пути, на который я тогда вставал. Мы с Ромулом беседовали, он рассказывал мне про план «Сайриус», о жизни Корпорации, а я слушал, и мне не приходило в голову спрашивать, почему он мне доверяет самые сокровенные свои планы.
Ответ был и так понятен - моя память о черноте вечной космической ночи держала меня отныне в капкане чудовищного предсказания. Нет, не предсказания. Всего лишь одной из возможных ветвей реальности. Уже осуществлявшейся там - в глубинах иных времен.
План «Сайриус»… от него веяло вечным льдом. Казалось бы, самое глубокое и выстраданное желание человечества последнего столетия - убраться с запертой в тисках Корпораций планеты, найти свободу на просторах новых миров. Я знал - ничего мы там не найдем, кроме нацелившегося тебе в горло смертельного врага. И даже памяти об увиденных белоснежных кораблях было недостаточно, чтобы уверовать, будто нас кто-то ждет в Галактике с распростертыми объятиями. Но план был нашим единственным шансом. Сначала улететь. Потом вернуться. И сделать так, чтобы Земля продержалась до прилета помощи.
Всего-то.
Кучка нелюдей посреди океана оболваненных душ, погрязших в грязи, алчности и злобе на соседа по планете, по континенту, по мегаполису, по многоквартирнику, по лестничному блоку. Человечество должно излечиться от своей ненависти. Вот - задача, ради которой умрет Земля. Иначе - иначе она умрет безо всякого смысла.
Это был самый длинный из наших с Ромулом вечеров на двоих. С тех пор мы встречались все реже, а у него для меня находилось все меньше времени. Со смертью матери он стал мне, как и каждому из Соратников, вторым отцом. И как каждый отец, он стремился избавить меня от необходимости его поддержки. Не пройдет и нескольких лет, и полноправный, вошедший в силу Соратник Улисс останется один. Каждую секунду чувствуя каждого из своих братьев, каждую секунду чувствуя присутствие Ромула. Но полностью погрузившись в собственное одиночество. Однажды оно приведет эту историю к логичному концу. Но в тот день все это было только легким облачком на ярком рассветном горизонте.
Покидал ту комнату я с чувством наполненности новым смыслом.
Цель. Средства. Цена. Расплата.
Я видел цель. Я понял средства. Я признал цену. И я был готов к расплате.
Если бы знать, что она наступит куда раньше непередаваемого одиночества Века Вне. Если бы знать, что она наступит куда раньше грандиозной бойни Обороны, которая продлится чудовищные 22 года и оставит от двадцати миллиардного человечества лишь крошечную горстку обезумевших фанатиков общим числом не более ста тысяч. Если бы знать, что она наступит куда раньше начала нашего мучительного стотридцатилетнего полета сквозь пространство. Если бы знать, каким именно будет следующий наш с Ромулом повод по-настоящему поговорить…
Ничего этого я, конечно, не знал.
Я вышел за дверь, бурля эмоциями, бурля энергией, с новыми силами, с новым пониманием.
Я вышел и встретил на площадке перед лифтами неприметного юношу чуть старше себя. Чуть сутуловатого, но крепкого, с цепким прямым взглядом и напряженным вниманием на лице. Казалось, от него ничто не могло укрыться в этом мире. Ромул просто знал обо всем, что происходит, а этот, и это было видно, мог при желании до всего докопаться.
Покачав головой, я вошел в кабину лифта, так и не попытавшись юноше ничего сказать.
У нас еще будет время познакомиться. Так я впервые повстречал того, кто стал мне больше, чем братом. Юношу звали Жан Армаль, но Корпорации он был известен под именем Соратника Урбана.
Было раннее утро, когда я выбрался из центра и в вагоне монорельса вынырнул на границе радиуса из подземных транспортных развязок на открытое пространство. Я проносился на пятидесятиметровой высоте меж громоздящихся башен коммерческих агломератов и любовался рассеянным светом восходящего солнца, дробящимся и переливающимся на стеклянных призмах простирающегося вокруг гигантского лабиринта мегаполиса.
Меня окружали миллионы, десятки миллионов людей, каждого из них занимали простые каждодневные заботы, кто-то строил планы грандиознее других, кто-то вообще думал только о завтрашнем дне. Я радовался солнцу и чувствовал - этот мир мне вовсе не враждебен, им нужно не управлять, укажи ему в нужную сторону, и он послушается тебя.
Вспомнил ли я в тот день о существовании тончайшей искры Коры на самой границе моего сознания? Наверное, нет.
Но я еще вспомню, обязательно вспомню.
Было ранее утро. Однако ночь уже была ближе, чем я мог себе помыслить.

Это было не похоже на простую потерю сознания.
Он почти ничего не чувствовал, но что-то обрывочное, трудноуловимое все равно прорывалось сквозь барьеры, поставленные вокруг себя сходящим с ума сознанием. Он не замечал ни грохота долбивших и долбивших в зенит разрывов, ни вспышек мертвенно-бледного пламени, обступавшего бот со всех сторон. Однако взгляд поминутно оборачивающегося на него сержанта, его пальцы на рукоятках креплений, шипение сходящего с ума информационного канала - все это почему-то никуда не исчезало, оставалось с ним, напоминая о чем-то, что иногда так хотелось забыть.
Миджер, ты в порядке?
Откуда они могут знать его имя?
Впрочем, не важно. Он им все равно не может ответить. Пусть думают, что хотят. Их волнует слишком много вещей сразу. Уцелеет ли подвергающийся одному тарану ударной волны за другой их десантный бот, сколько будет еще продолжаться эта свистопляска, выдержит ли Миджер до прибытия в медотсек. Им почему-то очень нужно было его спасти. Глупо. Его все тянущаяся из последних сил и последних капель везения жизнь - и так чудо. Сколько могут продолжаться чудеса.
Бот все-таки выдержал, только один раз в непрекращающемся хаосе космической бомбардировки опасно завалился на правый бок, но потом все равно выровнялся, набирая все большую скорость в направлении базы.
Через некоторое время Миджер почувствовал, что гул несущих генераторов стихает, и только тут понял, что к нему вернулся слух. Впрочем, никаких особых эмоций это открытие ему не доставило. Сил не было даже на то, чтобы удивиться собственной слабости.
В отсек бота ворвались люди в синих медицинских гермокостюмах. Началась какая-то суета, общий канал тараторил распоряжения, не давая Миджеру спокойно забыться. Все-таки нацепленную на него стандартную воздушную маску из числа десантных спецсредств сменила полупрозрачная гелевая присоска, принявшись устраиваться на новом месте с любопытством и упорством живого существа. Зашипела газовая смесь, отчего мир вокруг заметно потерял четкость, отдалившись куда-то, став еще более чужим и безразличным.
На запястья, бедра и грудь, стремительно освобождаемые от остатков брони, легли пучки проводов и трубок, уходящие куда-то за пределы видимости. Боли в местах проникновения зондов Миджер не чувствовал, только заметил, как некоторые трубки из белых стремительно окрасились бурым. Центральный давно подключен… значит, полостное кровотечение.
Тут его начало заметно колотить - то ли первые инъекции сделали свое дело, то ли начал сдавать организм. Давние семинары по полевой медицине всплывали в голове разрозненными клочками, лучше оставить эти бесполезные метания. Тут столько людей, они сделают, что смогут.
Расчерченный поперечными полосами потолок кабины покачнулся, заваливаясь набок. Мелькнули какие-то смутно различимые лица, потом показалось небо.
Яркое небо Имайна.
Оно кружилось, распахиваясь на всю вселенную, заполняя собой все, заставляя забыть боль, смертельную усталость, опустошение.
И тут налетел очередной черный ураган ударной волны.
Кажется, в тот момент Миджер все-таки потерял сознание.
Мир вернулся другим.
Пустынным, бесформенным, клубящимся маревом.
Миджер здесь был не один.
Перед собой он видел лицо, полное отчуждения.
Нет, не так, это было лицо человека, предельно измотанного, который держался из последних сил на той последней грани, которая превращает окружающий мир в зыбкий туман, а сам ты растворяешься в нем, подобно сахару в мутной горячей струе. И вот сквозь эту отрешенность, наблюдавший за ним человек пытался приблизиться, рассмотреть что-то нужное, что застыло сейчас в глазах Миджера. Эта тяга, этот едва уловимый на холодеющем с каждой секундой лице интерес к незнакомому человеку вполне сошел бы за обыкновенный бред его сознания, погруженного в сонное болото истощения. Но Миджер чувствовал, как этот взгляд одним своим касанием вытягивает, выпутывает его из липких тенёт безволия, безразличия, апатии.
То, что дает тебе силы, не может быть тобой самим. Невозможно вытянуть себя за волосы из болота. Значит, это все ему не чудится.
Нужно только суметь схватить руку помощи, в последний миг протянутую тебе извне, из глубин странного колючего мира, который раздирал твою плоть в клочья, густо орошая свои глубины сукровицей, но вместе с тем давал безмерные, безграничные силы.
Да, и ему тоже, с удивлением осознал Миджер. Странное видение дышало какой-то своей жизнью, потаенной, погружающей человека обратно в тепло и уют материнской утробы. Что же это…
Взгляд на отрешенном лице снова чуть дрогнул, отвечая взаимностью на жадный интерес оживающего с каждым мгновением Миджера. Только на этот раз то был не шаг навстречу, но движение устранения.
Колючий мир как бы нехотя, мучительно, с усилием стал мельчать, становиться плоской картинкой, лишенной многогранной красоты и проникновенности. А потом и вовсе растворился в бездне всезаполняющего тумана небытия. Оставив после себя все то же лицо да еще память и тонкое эхо той доброты, тепла и свежести. На секунду показалось, что там, за завесой, их было двое, два голоса, ведущих тайный диалог.
Миджеру неуловимым движением кивнули, и все тут же закончилось.
Отсек был сплошь затянут белым пластиком, по которому мягкое скрытое освещение бросало странные бесформенные световые пятна. Миджер скосил глаза, пытаясь понять, что с ним сотворили. Насколько хватало поля зрения, к его изголовью вели все те же манжеты трубок, а короткое шипение под ухом напоминало о дыхательной маске. Ничего особенного, обычные реанимационные мероприятия. Оттуда, где он одной ногой успел побывать, впору было выныривать в биокапсулу.
Что же с ним такое было? Неужели это восхитительное и непонятное видение сейчас растворится в новых мыслях, ощущениях, разместится себе в пыльных залежах старой памяти, а потом и вовсе забудется.
Почему-то Миджеру хотелось плакать при одной мысли об этом. Впрочем, если так случится, о том уже некому будет горевать. Если бы нашелся хоть кто-нибудь, кто мог бы объяснить, что он видел, что его вытащило, умирающего, безмерно уставшего от жизни.
Тот, чье лицо было таким же смертельно усталым. И глаза на этом лице были направлены не на Миджера. Они смотрели сквозь него, как сквозь призму, высматривая на просвет что-то важное.
Раздалось легкое шипение выравниваемого давления, в раскрывшийся клапан люка вошел незнакомый медик с нашивками полного капитана. Серьезно за него взялись. С чего бы такое внимание. Разве что - Миджер остался при этой мысли предельно бесстрастен - разве что он единственный выжил из всех групп, вошедших сегодня ночью в огневой контакт с врагом.
Сегодня ночью?
Капитан, сорр, сколько я здесь валяюсь?
Маска не давала говорить, но речевой генератор функционировал. Похоже, он единственный уцелел из всех систем нейроконтура. Капитан сперва внимательно и не торопясь осмотрел показания приборов где-то вне пределов видимости и лишь потом повернулся к Миджеру:
- Если вы об этом, стажер Энис, то обработка поверхности планеты уже завершена. Идет прочесывание местности силами флота.
«Обработка поверхности». Бомбардировка подошла к концу и, видимо, была успешной. Почему его это ничуть не волнует?
Сорр, сколько часов я здесь нахожусь и что со мной?
Чего со стажера взять. Никаких понятий о том, как разговаривать со старшим по званию. Пусть его.
- Не нужно волноваться. Вы здесь всего шесть часов пятнадцать минут. Вы вознамерились покинуть нас, но мы вам этого не позволили. Ничего страшного, всего лишь сильное общее истощение организма, длительное пребывание при активированном нейроконтуре, шок при перегрузке и отказе его систем, плюс другие повреждения, полученные во время боестолкновения. Хороший уход пару дней, и вы встанете на ноги, а вот имплантаты придется, сами понимаете, вживлять заново.
В этом голосе было довольно сарказма, но сарказма веселого, медик явно гордился проделанной работой, а едкие интонации нарочито задушевного языка матерей можно было вполне отнести на долю традиционного отношения вояк к планетникам - настоящий, мол, солдат бы сперва поинтересовался ходом операции, а уж потом…
Миджеру было все равно - и тонкости чужого юмора, и собственное чувство благодарности, которое никак не желало проявляться, и все прочее его теперь мало волновало. Ему нужно было докопаться до истины, что такое он видел. Все остальное в его душе было намертво выжжено, и ему ещё придется учиться всему человеческому - заново.
Что его спасло.
Что?
Постепенно отходили какие-то лекарства, Миджер все отчетливей чувствовал свое тело. Его ломало и корежило, но это была боль выздоровления. Дайте время, и он выкарабкается. Теперь.
Мельтешили вокруг какие-то медики званием поменьше, рассматривали на боковом проекторе какие-то снимки, трехмерные проекции его костей бросали блики на их сосредоточенные лица, а Миджеру хотелось лишь одного - чтобы его оставили в покое. В нем не проснулось ни единой искры желания жить. Уже за то спасибо, что умирать ему тоже не хотелось. И вопрос о том, как ему с этим всем существовать лежал не в плоскости скорейшего выздоровления.
Зачем он остался в живых?
Зачем?
Медики куда-то делись. Миджер уже почти понял, когда в отсеке появилась мама.
Она глядела на него испуганными распахнутыми глазами и все бормотала что-то непрерывно, то принимаясь тормошить Миджера за увитую манжетами руку, то умолкая и принимаясь плакать.
Миджер плакать не мог, глаза стали сухими и шершавыми, мешая отвернуться, мешая прикрыть их веками, лишь бы не видеть… С того самого мига, когда Миджер сделал из строя шаг вперед, он не позволял себе ни на секунду вспомнить оставшуюся в пустом доме немолодую одинокую женщину. А ведь он бросил ее тогда, оставив наедине с собой. Сделал это осознанно. Нарочно. И теперь уже ничего не поделаешь, ничего не исправишь.
Та жизнь, что была у него в прошлом, в прошлом и осталась. Вместе с домом, вместе с памятью отца, вместе со всем тем привычным мирком, полным страха будущего и скорчевой эйфории.
Неужели у него было какое-то будущее?
Неужели?
Где-то позади пространства окатывающей его трагедии маячили с чуть виноватым, но все равно безмерно гордым видом две скособоченные фигуры - дядя Остин и сержант. Да, Миджеру повезло угодить в переделку и вернуться оттуда целиком, а не по кусочкам, которые еще нужно суметь собрать обратно.
Он отмахивает тем двоим свободной левой рукой что-то вроде приветствия, но смотреть на них - еще сложнее, чем сказать хоть слово маме. Вояки. Что они знают о войне. Что знают о ней все остальные. Ничего. Крошечный пятачок собственной жажды жизни, которая способна выжигать человека досуха, выплевывая обратно лишь мыльный пузырь, покрытый копотью и ржавчиной и наполненный мутным дыханием смерти.
Умереть в бою и правда проще… кто это сказал? Кто-то из его погибшего сквада? Уже не вспомнить. Память - хорошая штука, потому что очень короткая. Вот и мама забыла все хорошее, что было раньше, и погрузилась в пучину давно ей предначертанного горя. А дядя Остин и сержант - они забыли свою войну даже в куцей ее ипостаси, доступной для понимания обычного человека. Осталась только гордость за то, что они выжили. И теперь им кажется, что Миджер чувствует то же.
Нет. Эта война для него не закончена.
Потому что он еще жив.
Потому что.
Миджер продолжал вымученно улыбаться, но молчания не прерывал. Он еще успеет с ними всеми посидеть, поговорить. У него еще будет время. Но сейчас их присутствие тяготило, напоминая, как бывает слаб человек, у которого в жизни не осталось толком цели.
Где она у Миджера?
Неужели даже космическая бездна пространства не способна придумать для него тот образ, который сдвинет простого, маленького человека по имени Миджер Энис с этого невыносимого равновесия между жизнью и смертью.
В медотсеке разом настала тишина, так что Миджер невольно вынырнул из все глубже затягивающей его апатии, прислушиваясь к окружающей действительности. Мама, дядя Остин и сержант похожим движением склонили чуть головы, прислушиваясь к звучащим у них в ушах голосам.
Все трое выдохнули и как-то сразу засобирались. Мы еще к тебе заглянем попозже, тебе нужно отдыхать. Даже мама будто очнулась от острого приступа, посерьезнела лицом, разгладила складку между бровей, успокоилась.
- Выздоравливай, сынок.
Так мама называла Миджера только в далеком детстве, когда хотела, чтобы он проглотил лекарство или доел невкусную кашу. Что же им такое сообщили, что они так спешно покинули помещение отсека. Миджер остался один, но на этот раз это было одиночество, полное ожидания.
Тебя ждут… м-м… люди.
И это видение из недр небытия, послевкусие которого все еще жило в Миджере, даря крошечную, ничтожную надежду.
Трое появились в поле зрения как-то сразу, целиком.
Три затянутые в повседневный флотский комбинезон фигуры.
Ни знаков различия, ни сколь угодно узнаваемых черт на гладких безволосых лицах.
Мужчина в центре, крупнее остальных, широкоплечий, с чуть чрезмерной мускулатурой. Глаза серые. Особых примет нет.
Справа от него замерла женщина неопределенных лет, фигура несколько старомодна - слишком узкие бедра, едва угадывающаяся под комбинезоном грудь. Глаза темно-карие. Особых примет нет.
Слева так же синхронно стал мужчина, тоже неопределенного возраста, розовые глаза и предельно светлая, полупрозрачная кожа выдавали в нем альбиноса.
Все трое молча смотрели на Миджера, расслабленно уронив руки вдоль тела, отчего их позы только казались более напряженными. В любой момент они могли с такой же легкостью исчезнуть, сгинуть, раствориться в воздухе.
Три материальных, физически ощутимых человеческих тела. И ни капли в них реальности. Призраки.
Только этот тройной, скрещенный в одной точке взгляд. Ходили легенды, этот взгляд мог рвать саму ткань пространства, подчинять себе физические законы.
Легенды.
Само слово «Соратник» стало легендой.
Миджер осторожно, не мигая, не отрываясь, напряженно кивнул.
Трое кивнули в. ответ.
За Миджером пришел тот, кто его спас.
Тот, кто стоял за усталым ликом. Не лицом - ликом. Такие встречались на старых иконах матери. Соратники заменили человечеству Бога. Которого, кажется, никогда и не было. А они - есть, они - существуют.
Миджер попытался приподняться, но не сумел, мешали бандажи и шлейфы зондов. Ладно. Можно поговорить и так. Если Соратнику было о чем с ним говорить.
- Миджер, ты хочешь задать какой-то вопрос. Задай, для этого я здесь.
За троих говорил тот, кто в центре. Может, именно он был носителем Соратника, хотя уверенности в том не было никакой. Миджер оглядывал по очереди всех троих. Проще считать, что остальные двое - лишь его адъютанты. Да, проще. Зачем, к чему… В голове была каша, но паники не было. С ним решила пообщаться главная загадка человечества. Живая тайна.
Почему - я?
Почему?!
Вопрос всплыл в памяти будто сам собой. Он уже успел передумать все, что может измыслить себе вконец запутавшийся человеческий разум. Нужно только извлечь эти залежи на свет.
Я не верю, что из-за того сигнала, что я все-таки сумел отправить. Слишком быстро туда добрались спасатели, слишком рано началась бомбардировка. Вы уже знали, где враг.
Ответ, которого хотел Миджер, начал звучать еще до того, как он договорил. Соратник знал все, даже этот вопрос. И язык матерей сам срывался с его губ - жесткими гранями, четко, отрывисто, как никогда не смог бы звучать даже язык отцов.
- Косвенной информации для анализа было достаточно. Конечно, любые дополнительные данные не помешали бы, но общая картина была ясна, когда поступили первые отчеты о точках огневого контакта. Если бы у вас не вырубило навигацию бота, командование флота поддержки вас бы отозвало еще в самом начале боя.
Но вы же… Соратник, вы же могли сами все увидеть, только протяни руку… Зачем было посылать нас? Я же чувствовал тогда, там…
Только Миджер вспомнил, как тут же это ощущение вернулось - короткие покалывания вдоль тела, будто статическое электричество, только другое, совсем другое. Соратник чуть ослабил контроль, и он тут же почувствовал.
- Ты понял, стажер? Мои возможности не безграничны, действовать незаметно на расстояниях в сотни километров - дело долгих часов. И если бы я допустил ошибку - враг бы все понял, тут же перестал бы бороться за жизнь и пустил бы все силы на отправку сигнала в пространство. Это была тонкая игра, Миджер. Заставить врага поверить в возможность победы. Нет флота в небе, нет штурмовиков, нет ничего, кроме небольшого гарнизона и горстки ополченцев.
Мы играли свои роли. Ни тяжелой брони, ни поддержки с воздуха, небольшой отряд, затерявшийся в лесу.
- Да. Вы играли отведенные вам роли. И другие играли. Мы все организовали огромный спектакль под открытым небом. И мы победили.
Но перед самой бомбардировкой, я помню, они уже знали, чего стоит опасаться, они могли успеть…
- Слабый сигнал погаснет в вихревых зонах на границе системы, к тому же мы с орбиты сумели экранировать порядка тридцати процентов доступного с поверхности телесного угла, да и достаточный для прохождения сигнал из-под поверхности послать не так просто, требуется специальное оборудование, радиолинзу нужно развернуть, запустить и отъюстировать. Мы тщательно слушали эфир, сообщения не было. Мы действительно выиграли эту битву.
«Мы». Это нарочитое местоимение почему-то все больше раздражало Миджера. Излишне акцентированная речь, почти-нечеловеческая, все эти мимолетно уловимые вторые, третьи, четвертые смыслы ускользающих слов. Где же он сам в этой стройной теории, где тут - гибель его сквада, где тут слезы его матери. Где это все?
- Ты не рад, что Имайн будет жить?
Я рад, вы это знаете. Все - ради него. Но что мне делать с этой радостью, она не ложится мне в душу, она как чужая. Мне пусто, мне одиноко, я не вижу во всем никакого смысла. Зачем я вам? Зачем ждали, вдруг я сумею выбраться, зачем вытаскивали меня оттуда, рискуя экипажем, зачем спасали меня здесь, когда я решил, что мне пора на покой. Зачем?
Впервые ответ потребовал у Соратника раздумья. Неужели он и правда не знал, что ответить?
Тот, кто говорил за троих, сделал осторожный шаг вперед, неотрывно глядя Миджеру в глаза, его лишенное малейших морщин и отметин лицо взрослого младенца склонялось ближе, ближе, пока ставший шершавым и колючим воздух не начал до боли впиваться Миджеру в виски. Что Соратник искал у него в глазах?
Наконец пауза окончилась, и в застывший воздух потекли слова.
- Когда-то давно, еще на Старой Терре, до Века Вне, до Обороны на Рубеже, человек не знал своего врага и потому воевал сам с собой по малейшему поводу, медленно, но верно превращая собственную колыбель в изъеденный остов былого величия. Прошедшее с тех времен тысячелетие не истерло из моей памяти события того времени. И одно я помню так же ясно, как будто это случилось со мной вчера.
Юный, самонадеянный Соратник лежал, поверженный, разбитый, истративший в главной битве своей жизни все силы. Он не знал тогда, что битва эта будет далеко не последней и далеко не главной. В нем царило лишь полное опустошение. Потому что победа принесла что угодно, только не облегчение, только не ответы на мучившие его вопросы, только не счастье начала новой жизни.
Жизнь в тот момент для меня закончилась, Миджер, закончилась точно так же, как закончилась она для тебя там, в той пещере, когда ты корчился в осыпающейся расщелине, но продолжал бороться.
Я чувствовал каждый твой вздох, Миджер. И это напомнило мне мои собственные страхи. И я понял, насколько остался человеком. Человеком в главном - в том, что мне до сих пор нужна цель, ради которой можно умереть. Стоило ли так - наперекор логическому ходу вещей, рискуя судьбой целого мира - бороться за жизнь человека, в котором увидел собственное далекое эхо. Возможно, это была лишь случайная слабость. Возможно, что-то большее.
Каждый твой беззвучный крик о помощи слышал не я один. Рожденный сегодня на этой планете младенец должен изменить картину этого мира, и я надеюсь, увиденное им в тебе сумеет пробудить то, чего был лишен я - Соратник, один в пустом космическом пространстве, человек без дома, нечеловек в человеческом обличье…
Миджер не мог оторваться от этих глаз. В них застыло до боли знакомое бессилие, бесконечная усталость. Но отрешенности уже не было. Той, безысходной. Скорее она сменилась сосредоточенностью человека, который нашел выход.
Человека. Можно ли таковым считать Соратника - существо невероятно древнее, невероятно могущественное, живущее в нескольких телах, способное проникать в недра пространства и управлять им напрямую, минуя людские технические ухищрения. Особенно если он сам, похоже, уже не верит в свою привязанность к былому дому. Может ли Соратник быть человеком - плакать, смеяться, любить, жалеть, страдать…
- Не может. Я знаю, я пробовал, пытался. Даже эта эмоция, что привлекла меня к тебе как на сигнал маяка, она лишь разбудила мою память, воскресила былое. Она многое мне рассказала о самом себе. И многое напомнила о людях. Но помочь мне она не в состоянии.
Соратник обернулся на своих «компаньонов» и те одним слитным движением сдвинулись к Миджеру, разом нависая, замыкая его в плотное кольцо, от которого даже воздух начинал крошиться, распадаясь ярчайшей пыльцой, а мир вокруг- гаснуть, гаснуть, гаснуть…
- Ты хочешь цели, Миджер. Цели этой войне, цели этой жизни, цели даже не для себя лично - для человечества. На меньшее ты не согласен. Я покажу тебе цель.
И тут мир вокруг окончательно погас.
Космическое пространство было не таким, каким его привыкли видеть люди. Оно перестало быть кубопарсеками пустоты, изредка пронизанными острым лучом света от бесконечно старой, но все еще новорожденной, яростно сжигающей свое естество звезды. Для человека космос навсегда останется недвижимой декорацией, посреди которой его жизнь - крошечная искра, мгновенно и бездымно угасающая в пустоте небытия. Космический полет - смена декораций, новый мир - новый театр. Иных миров просто нет, они приснились.