начать движение с пяти ноль-ноль…
- Капрал, я говорю - двигаться сейчас. Ночью - преимущество.
- Что толку, если мы на них наткнемся?
- Ничего. Если мы выйдем вплотную, шансов, верно, мало.
- Ок, иди, тагретпоинт - ближний берег. Боковые двойки остаются на местах.
Эл молча кивнул, обрывая цветовое мерцание визуализации канала.
Шаг-другой, и он уже сливается со все более мутнеющим, теряющим структуру предутренним звуковым фоном. Маяки почти не прорывались сюда сквозь влажный воздух. Только инфразвуковые багровые эхопятна рябили на крупных препятствиях.
Навигатор-инженер снова сидел на земле. Словно эта сгорбленная неудобная поза была для него лучшим на свете отдыхом. Даже стоя в гермокостюме, ты чувствовал поддержку зкзоскелета, как бы повисая в его клетке. Но ему нравилось так.
Капрал на этот раз остался стоять. Чуть склонив голову, он покачивался на растопыренных штангах манипуляторов, потом вдруг повернулся к Миджеру и заговорил на личном канале. Снова на языке матерей.
- Ты знаешь, Мидж. Парни рассказывали о героях, которых уже с нами нет, и никто не стал ничего рассказывать о себе. Говорят, плохая примета. Я в приметы не верю, но привычка тоже, знаешь ли. Да и было ли там каких подвигов, в моих воспоминаниях, чего выпячивать, я хотя бы жив, вот тебе и подвиг, героям же настоящим нужна наша память. Иначе они как бы и не жили вовсе. И подвигов не совершали.
Вот как я. Ведь я не всегда был капралом, когда-то был на месте Эла примаром, и секундом. А когда-то был и вовсе «рядовым необученным», стажером вроде тебя.
Еще злился, помню, хотел в летные части, у меня математические способности были, но не взяли по здоровью. Ну, ты знаешь, недостаточная приживаемость нейроконтура. Только в пехтуру, и то - данные в остальном хорошие, быстро продвинусь по службе, там и нейроконтур не нужен, командуй себе.
Да только и за злость мою, и за много еще что… в общем, вышло все на самом деле так, что нарочно и не придумаешь.
Нас сбросили десантом на один холодный астероид, где засел враг, и нам непременно нужно было их оттуда выбить, а применять термоядерные заряды отчего-то запрещали. Ну, сбросили нас, а потом случилось интересное. Наша капсула была то ли подбита, то ли просто какие неполадки двигателя случились… в общем, ухнули мы всем составом в открытое пространство. Когда очнулись от перегрузки - никого вокруг, а мы несемся в самое сердце роя. Связь вроде работала, только ни ответа, ни привета.
Через пару часов нас ударило об один из осколков. Мы тогда буквально как сегодня, только-только успели наболтаться друг с другом вволю. Удар пришелся на середину чьей-то фразы. Пламя в вакууме красивое, только недолгое, да и гореть просто так там ничего не станет.
Я остался один, с раздробленными костями, посреди черной ночи, расцвеченной огнями звезд. Сонар в вакууме не предусмотрен. Так что я лежал в темноте и тишине и думал, что как было бы замечательно, чтобы появился сейчас враг, а я хотя бы смог ему рассмеяться в лицо. Глупость, а что поделаешь. Когда ты знаешь, что выжил только чудом, что товарищи твои погибли, что никто тебя здесь не найдет и что тебе придется здесь лежать сутки, трое, четверо, пока не начнется агония - нет, не от удушья или кровотечения, гермокостюм рассчитан на многое, он не даст тебе просто так умереть - оттого, что организм все-таки, минуя все антиблокады и питательные вливания, начнет отключаться целыми органами, начнут отекать легкие, откроется снова кровотечение из распоротой печени, а потом медленно, в удушье и ужасе, начнет мутиться сознание.
Глупо это было все, глупо.
Я мужественно перебирал в уме причины, от которых я наконец загнусь, но в результате не угадал. Мне повезло, наш маяк тогда все-таки засекли, и как только закончился бой, отправили спасателя мне на подмогу.
А дальше был космогоспиталь. Райское местечко по нынешним временам. Вдоволь воды. Отдельная одноярусная койка, оранжереи в невесомости по периметру воронки.
И только радости мне, идиоту малолетнему, с этого не было никакой.
Капрал замолчал, на этот раз надолго. Его блестевший черным гермокостюм только легким колыханием сенсорных контуров на плечах и по гребню шлема выдавал продолжающуюся внутри жизнь. Коротко пискнул общий канал, пробежала строчка сообщения.
- Выдвигаемся.
Они шли сквозь лес втроем, капрал и навигатор-инженер чуть впереди, так что их согнутые фигуры едва оставляли след в поле визуальной реконструкции сонара, а чуть позади них следовал Миджер.
Гладкая, без прыжков и рывков, стелющаяся походка гермокостюма, поддерживаемого манипуляторами и силовыми гироскопами, уже стала ему привычной. Это движение лишь с трудом можно было назвать ходьбой. Скорее, оно напоминало передвижение в вязком, илистом пруду. Выгнуть спину, перебросить разом ступни как можно дальше вперед, повторить упражнение. Только двигаться удавалось гораздо быстрее.
Три тени летели по лесу, не издавая ни звука, не выдавая себя колебаниями почвы, электромагнитными всплесками или выбросами тепла. Гермокостюмы были идеально приспособлены к разведке. Будут ли они так же надежны в бою?
Миджер вспоминал жесткие сочленения манипуляторов команды прикрытия, их неуклюжую, но невероятно прочную броню, могучие жерла их боевой экипировки. Сейчас бы сюда этих парней… Нет, нельзя, враг знает о вооружении людей достаточно много, он поймет, что имеет дело не с разведкой планетарных сил обороны, а с элитными отрядами тяжелой космической пехоты, что покуда искусно пряталась в черном небе Имайна.
Покуда это небо не окрасилось сигнальными огнями и свечением ионизированного воздуха, война оставалась войной нервов и, по сути, игрой случая. Почему неведомый пилот решился на такое? Действительно ли не было иного выхода, или их жизнями просто повышали шанс сделать все быстро и четко?
Миджер опять почувствовал в себе разворачивающуюся спираль сумасшествия. Капрал рассказывал о том, как готов был умереть, не сетуя на судьбу, не пытаясь придумать оправдания собственной гибели, не ища в собственном заточении посреди пустоты космоса ни капли смысла. Как можно понять то, что понять нельзя. Кого спасал он там, на голом клочке материи, чьи жизни защищал, ради кого рисковал собой?
Ради кого Миджер сейчас скользит по лесу, всматриваясь в слепую толщу белого шума? Шаг, другой, он может наткнуться на засаду врага, его может встретить шальной заряд со стороны своих, утопивших сознание в эйфории скорча, а может… а может, ничего и не случится. Не найдут они врага, не найдут его и другие поисковые отряды. Наудачу пущенные залпы с орбиты не накроют уже собранные и готовые к работе вражеские мобильные производственные платформы. К чему тогда его геройство, эта его выпяченная грудь и выпученные глаза, и этот безумный страх, что стоял за вопросом; куда же ты, парень?! А что, если он умрет, как и все на этой планете, не сегодня и не завтра. Медленно умрет в собственной постели от заполнившей воздух и насытившей воду остаточной радиации - неизбежного последствия затяжных бомбардировок, ночных налетов, лобовых столкновений штурмовых бригад с силами врага. Возможно, Миджер даже успеет поучаствовать в настоящих боях за родную планету, пока прибывшие регулярные части не вытеснят с фронтов необученное ополчение… лучше погибнуть сегодня, чем видеть все это.
Миджер в три прыжка догнал двоих десантников.
- Я уж думал, что ты отстал.
На этот раз капрал обращался по общему каналу, так что обе фигуры мерцали зеленым.
- Кстати, Мидж, ты в курсе, почему на Имайне так много лесов?
- Да как-то… да как-то не задумывался.
- Вечно так, прилетаешь на планету, а за время перелета успеваешь узнать о ней больше, чем знают о ней аборигены. Ладно, можешь не комментировать. Когда-то, сразу после Века Вне, на Имайн прибыли первые корабли с колонистами. Как и все пригодные для колонизации планеты, он был тогда покрытым водой и песком кусочком безжизненного пространства. Но он был первым миром, который действительно решили колонизировать.
Миджер поймал себя на том, что действительно никогда не задумывался над такими вещами. Всего пару столетий назад Имайна сегодняшнего не было. Да и окружающему их вроде бы древнему лесу не было на самом деле и полутора веков.
- Ты слушаешь? Так вот, колонисты тут же решили, что это - земля обетованная, и назвали они планету… нет, не Имайн. Назвали они ее Новая Терра. Что такого. Люди тогда даже не думали о враге, за плечами их был ужас Века Вне, а былая жизнь на Терре казалась чуть ли не Потерянным Раем. Ты же понимаешь, о чем я говорю?
- Понимаю, у меня мать христианка.
- О, отлично. Так вот. Новую Терру тут же начали усиленно терраформировать, засыпать пески искусственным грунтом, в океан заправлять мегатонны водорослей и микроорганизмов, а на перешитую антиэрозионным волокном почву - сажать и сажать деревья!
- Тебе кажется это смешным, капрал? - Навигатор-инженер встрял в монолог неожиданно резким голосом.
- Нет, не кажется. Потому что вся планета была засажена деревьями. Лиственными и хвойными породами, пальмами и лозой, что оплела огромные скалы. Только смысл, скажите мне, какой смысл был у этого всего! Вы же видите, вокруг - лес, и что? Терра не вернулась, новый Эдем не удался. Прошел всего век, и выяснилось, что Новая Терра - никакой не центр нарождающейся вселенной людей, просто захолустный мирок, обустроенный, даже промышленно развитый по меркам фронтира, но человек давно ушел вперед, основные трассы проходят стороной, даже война докатилась сюда скорее благодаря несчастью, невезению, случайности, нежели во исполнение чьих-то зловещих планов.
- К чему это все? - Миджер слушал и не понимал. Почему капрала больше волнует судьба его мира, чем того, кто здесь родился и вырос?
- А к тому. Новая Терра стала Имайном. Люди прилетели и улетели. Враг прилетел и тоже рано или поздно исчезнет в ночи. А планетка эта останется. С нами или без нас. Им всегда все равно…
Красноречие капрала прервалось так же мгновенно, как и началось. Миджер только успел заметить, как две глянцевые насекомьи маски повернулись в одну сторону. Там что-то двигалось. Косвенное эхо отдавалось двумя пятнами ряби, далеко, почти на пределе видимости. Миджер скорее почувствовал, нежели услышал сброшенные предохранители.
- Товсь.
Три тени продолжали скользить между темнеющих от влаги стволов. На востоке уже ждал своего часа нарождающийся рассвет, но этим троим не было для него дела. Пряжки все ускорялись, плети манипуляторов стегали по листве, уже почти не маскируясь. Впереди что-то происходило.
Общий канал хлестал по ушам щелчками настройки, но никак не мог установиться. Когда наконец мигнули четыре зеленых огня по флангам, Миджер почувствовал облегчение. Хоть кто-то.
- Фланги свести. Вижу фронт-эхо на конусах движения. Угол атаки ноль-три. Не раскрывать канал. Подозрение на контакт.
Миджер оглянулся на резко остановившегося навигатор-инженера. Его громоздкий гермокостюм совершал манипуляции с ранцевым оборудованием, готовясь к запуску какого-то снаряда.
- Мидж, не отставай, держись меня.
По команде капрала принудительно стартовала навигационная система, заполняя тусклое предутреннее звуковое марево изгибами плана местности. На таком расстоянии далекие звуковые маяки уже почти не разрывали кромешную тьму вокруг, сенсорам гермокостюма едва хватало информации для надежной привязки.
Черт, если так дальше пойдет, это не мы будем выслеживать врага, а он нас.
Но тут же пространство в полукилометре впереди разорвал короткий сухой треск. Шар, а затем другой поднялись над резко очертившейся радужным гало кромкой листвы. Впереди кто-то из парней запустил полевые буи. Не такие мощные, как у навигатор-инженера, они могли работать в полную силу лишь минуту-две. Но и этих минут хватило.
- Контакт. Держать строй. Товсь на красный.
Сквозь все такое же мирное, сонное пространство леса на Миджера неслись две призрачные тени. Одна двигалась скачками, то и дело останавливаясь, словно чем-то привлеченная, потом снова делая рывок. Вторая двигалась куда менее грациозно, тяжело припадая. Она словно несла что-то, неживым грузом придавливающее ее к земле.
Циферки идентификатора мелькнули и погасли. Примар нес одного из своих бойцов, секунд отвлекал, оставляя за собой цепочку мин-ловушек. Наконец установился канал.
- Капрал, людей от берега, встречай, потери.
Есть потери. Их там было четверо. Один из бойцов остался лежать за рекой. Значит, контакт был. Но общей тревоги не было, значит… он был случайным?.. Или просто бойцы смогли после короткого боя уйти тихо. Или… или боя не было вовсе. Было только спешное отступление.
Миджер со все возрастающим ужасом следил, как за спиной у разведотряда начинает клубиться, уплотняясь, становясь выше, обретая четкость очертаний, разноцветная визуализованная кисея металлического лязга.
Увидев впервые врага, пусть не воочию, Миджер стремительно впадал в панику. Стрелять. Бежать. Спасать. Спасаться. Горло перехватило от беззвучного крика. Эта волна металла и ярости была воплощенным безумием.
- Вперед лево тридцать, двигаться тихо, огневой по флангу, касательно. Темнота играет на нас. Вперед!
Два ослепительных шара разом погасли, обрывая мучительное видение. И тут же Миджер с удивлением почувствовал, что паника уходит. Горячая волна скорча холодным душем смывала с сознания пелену. Капрал был прав. В бою ему нужны бойцы, а не стажеры.
Они искали врага. И они его нашли.
Чего инж тянет с прикрытием? И где этот чертов маяк?!

Мегаполис простирался вокруг, километр за километром погружаясь в сизую дымку смога. Это было грандиозное зрелище, стоившее кредитов, что требовалось тут платить за обладание членским билетом клуба. Бывало, в дни бурной молодости Улиссу не раз приходилось всерьез рисковать жизнью за сумму, которую тут давали официанту на чай. Корпорация же могла позволить себе и не такое. Только нечасто, ой нечасто выдавался случай воспользоваться привилегией человека без контракта. Человека, который работал на невидимую, неслышимую и вообще несуществующую организацию, опутавшую своими сетями почти весь мир.
Улисс украдкой посмотрел на циферблат. Чертова привычка. Даже не напрягаясь, он чувствовал время по Гринвичу с точностью до долей секунды, он сам себе был хронометром и шедулером ай-би. Но привычка сверяться оставалась. По большому счету она даже была полезна - человек, который не смотрит на часы, подозрителен. И все равно раздражала.
Потому что до назначенного времени оставалось еще двадцать с половиной минут, потому что проклятый вращающийся шпиль сбивал ориентацию на местности, потому что вокруг плыло, клубилось марево, именуемое в мегаполисе воздухом. А над головой же сияло роскошное яркое солнце.
Это здание не принадлежало более чем на двадцать процентов ни одной из Корпораций, у него была особая роль. Как же, должно быть, грызли локти большие боссы вечно враждующих финансовых монстров, что не подсуетились в свое время, не заметили этот - далеко не самый высокий или современный шпиль, стоящий чуть поодаль от главных финансовых центров мегаполиса. По большому счету прозрачный вращающийся концепт и поначалу был далек от совершенства, а уж когда внешняя среда стала все больше погружаться в сточную канаву застойного тумана, переваривающего все гнилостные соки этого города… те, кто забрался повыше, тоже не смогли убежать от реальности - лесов почти не осталось, водоросли в океане вырождались, и где не бушевали ураганы - висела безумная духота перегретой топки или полностью промороженного стального подвала. Некогда широкие окна сплошь закрывались щитами, все больше энергетики уходило на рециркуляцию воздуха, солнца не было видно вовсе.
Только не здесь. Благодаря природному чуду вокруг этой хрустальной башни год за годом уже сколько десятилетий вращался атмосферный вихрь, приносивший чистоту морозного воздуха из верхней тропосферы. Потому это здание стало уникальным своего рода курортом посреди гущи мегаполиса. Оно не принадлежало никому, оставшись нейтральной территорией, на которую никто больше не пробовал зариться.
Многие в мегаполисе с завистью глядели на это сверкающее роскошество, пытаясь строить в уме догадки, сколько же стоит поддерживать этот чистый воздух вокруг здания. Если бы это было возможно. За все время с момента, когда эффект атмосферного вихря был впервые зафиксирован, то одна, то другая Корпорации принимались возводить нечто похожее в других местах, оснащая свои творения высшими техническими достижениями - огромными климатизаторами, гигантскими вращающимися лопастями, реактивными прямоточными стратосферными нагнетателями. Все было бесполезно. Чудо не повторялось. Ни за какие деньги. Земля не прощала ошибок старушке-Европе, оставляя ее задыхаться в собственных отправлениях. У каждого материка были свои проблемы. Воздух был проблемой Европы. И потому уникальность места продолжала из года в год играть свою решительную роль. Если нельзя повторить, воспользуемся в полной мере хотя бы подарком судьбы.
Здесь собирались сливки высшего общества мегаполиса. Смотрели на солнце, следили завороженным взглядом за плотной смоговой воронкой, ни на минуту не замедляющей свое движение в двух сотнях метров за окном. Здесь даже облаков никогда не было - разом сошедшие на нет атлантические циклоны обходили Шпиль стороной.
Воротилы очень любили это место, нейтральную территорию раз и навсегда. И ни один человек среди завсегдатаев этого бесценного оазиса не догадывался, что на самом деле оно от нижних ярусов до самой макушки контролируется Корпорацией.
Улисс поймал краем глаза взгляд официанта. Спокойно не посидишь. Некоторые из его личин были здесь почти что завсегдатаями - раз в год наведывались точно. В своем настоящем облике, который уж и сам успел позабыть, Улисс был здесь впервые. Капающие ежеминутно со счета кредиты и продемонстрированная при входе членская карточка поумерили любопытство персонала, но лучше бы ему что-нибудь заказать, а то ведь не дадут спокойно дождаться.
Короткий скучающий жест, склонившаяся тень.
- Кофе. Черный.
Спустя полсекунды чашка уже дымилась на стеклянном столике, что стоял у самой хрустальной стены. Частые посетители садились в глубине, вид на небо был хорош отовсюду, а тут только раздражало марево вихря, топящего в себе кварталы мегаполиса.
Улисс любил сидеть именно тут.
Оказавшись снова в одиночестве, он замер, остановясь взглядом где-то далеко, позабыв и про чашку, и про все остальное. Сейчас хрустальная башня посреди частокола бетонных столбов была для него не еще одним местом во вселенной, а символом чего-то потерянного. Чистоты и ясности цели, достижимости идеалов, праведности средств. «Грязь - она вокруг нас, а не внутри». Увы, он окунулся в эту грязь с головой, еще окончательно не уяснив суть своего пути. Может быть, Ромул… нет, он тоже живет где-то в этом мире. Не ином, хрустальном, светлом, а именно в этом. Увидеть бы его ещё раз вживую. Поговорить с глазу на глаз. Но нет, дело Корпорации - важнее твоих сомнений, старт «Сайриуса» важнее.
Улисс вдруг представил себе, что Кора входит в этот зал, в длинном бежевом платье до пят, с распущенными волосами, а вокруг - никого.
Ведь это же так просто организовать - разогнать обслугу, закрыть для посторонних уровень, остаться с ней наедине, как он мечтал столько лет. И уже почти перестал надеяться.
Ведь он правда искал ее тогда, в конце восьмидесятых, уже став полноправным Соратником. Перерыл массу архивов, допросил сотни свидетелей, но то ли вечная преграда на его пути - строжайшая секретность - не дала пойти до конца, то ли следы девушки по имени Кора и правда так крепко затерялись в недрах человеческого муравейника… Несколько раз он не выдерживал, с молодым, неопытным рвением принимался открыто звать её изо всех сил, как звал ее тогда, в своем далеком детстве. Соратники и Ромул слушали, но не пытались его переубедить. В этом мире у каждого были свои крючья, что держали его за реальность, в этом мире у каждого были свои пути к осознанию верности предложенного Ромулом пути.
Кора не отзывалась. И Улисс принимался мучительно перебирать в непогрешимой своей памяти события многолетней давности. Он тогда почувствовал в ней равную. Такую же изгнанницу мира людей, каким изгнанником был он. Было ли то лишь заблуждением молодости, готовой поверить в любое чудо, лишь бы не быть больше одиноким. Или то было чудо, обыкновенное жизненное чудо, каких бывают тысячи. Кружит же где-то поблизости неведомый наемник, значит, и Кора могла вот так же незаметно для сетей Корпорации пройти через горнило собственного становления, научиться намертво закрываться от их жадных коллективных глаз, прожить эти годы одна…
Улисс с трудом представлял себе такую жизнь, море отчаянного одиночества, потенциал чувствовать, жить, владеть всем этим хрустальным миром и невозможность пробиться наружу - от страха перед повторением случившегося столько лет назад. Ромул ответил как-то на прямой вопрос - мы почувствуем, если она погибнет, мы почувствуем, если она откроется хоть на миг. Если она та, за кого ты ее принимаешь.
Такие люди не заводят семей, такие люди остаются вечными одиночками, пытаясь выжить в сотворенной ими же клетке для разума. И чем дальше, тем сложнее пробить нарастающую с годами скорлупу.
Улисс глядел на ворочающую своими грязными боками нерукотворную воздушную воронку, и в его воображении проносилось то, чего не могло быть.
Кора идет через пустой зал, и с каждым ее шагом он все сильнее ощущает ту забытую теплоту, незримое сияние не повзрослевшей Коры, а существа подобного ему, одинокого, но простившегося со своим одиночеством раз и навсегда. Они бы сидели друг напротив друга и рассказывали бы свою жизнь. С самого мига их расставания и до встречи на улицах мегаполиса, посреди безликой толпы.
Она бы радовалась, что впервые не одинока, а он бы ей рассказывал о Ромуле, о Корпорации, о будущем и проекте «Сайриус». О таком он мечтал все эти годы. В этих грезах порой было больше жизни, чем вокруг. Но каждый раз они обрывались одинаково - лицо по-прежнему юной Коры разом менялось, приобретая черты той, что он видел лишь однажды - в череде образов, что разделил с ним Ромул. Ее звали Лилия, и она умерла, погибла, более сорока лет назад, в тот год, когда родился Майкл Кнехт. Всегда одно и то же. Словно сон наяву. При чем тут она? Он думал о Коре, но вспоминал и эту тень из прошлого.
Этот образ возвращал его из забвения. Чудес не бывает. Нельзя всю жизнь прожить в построенной вокруг собственного разума тюрьме и не стать ее рабом. Если Кора та, за кого он ее принимает, спустя столько лет она может повредить себе, сделай ты хоть одно неосторожное движение. Если она та, за кого он ее принимает, она может стократ навредить окружающим. А если он сам раскроется - то смертельная опасность нависнет и над ним.
То, чем он грезил, было невозможно. Бежевое платье до пят, распущенные волосы, и никого вокруг.
Приведи он ее сюда, в хрустальную башню, проблема была бы не в том, что заметать следы пришлось бы несоразмеримо сложными манипуляциями, проблема была в том, что Кора не может от него ожидать такого. Любая. Кора. Кора его грез или Кора как просто обычная женщина отнюдь не самых юных лет, живущая без мужа, но со взрослой дочерью, менеджер среднего звена одной из Корпораций, случайно вспомнившая в Улиссе давнего школьного полузнакомого, которого однажды отчего-то так сильно испугалась, что даже заставила родителей перевести ее в другую школу, невестьчто придумав про тот вечер. Обеим не было места в этом хрустальном дворце. Для Улисса - хрустальном вдвойне. Ибо это место его хрустального мира было редким случаем, когда внутреннее ощущение Соратника совпадало с тем, что видели его глаза.
Улисс покосился на циферблат, дурацкая привычка, до назначенного времени оставалось пять минут и двадцать секунд. Он вздохнул, пробежал по сенсорам ай-би, отключая процент чаевых. Нечего тратить вечно недостающие «серые» кредиты. Будь он в личине - оставил бы. Сейчас в этом не было смысла. И так его минутная прихоть недешево обошлось.
Он поднялся из-за стола, тут же услышав звонок услужливо доставленного лифта. Отлично, будет лишняя минута пройтись по площади, оглядеться.
Лифт здесь был похожим на все подобные устройства в богатых зонах мегаполиса. Куда ни глянь - твое отражение, мягкий свет скрывает детали, оптический эффект убирает бесконечные зеркальные коридоры, лишь визуально увеличивая коробку.
Кто смотрит на тебя в этот раз?
Мужчина средних лет, скорее моложавый, но не брезгующий медкосметикой, хотя на нее и не упирающий. Явно хочет произвести впечатление поблагоприятнее их первой случайной встречи. Костюм скорее дорогой, но сидит чуть неловко - он явно не привык такие носить постоянно. Достаток явно выше среднего, иначе бы не назначил встречу аж у самого Шпиля - место не из дешевых. Специалист скорее технический - приходится надевать спецовку и ездить на объекты, при первой встрече вообще можно было подумать, что рабочий.
Улисс ухмыльнулся своему отражению. Роль, он всегда играет роль. Настанет ли когда-нибудь такое время, что он сможет сбросить все маски, став самим собой? Если он не может этого сделать, даже вспомнив свое настоящее лицо, встретив, наконец, долгожданную Кору.
Наступит ли то время хоть на миг раньше, чем от него-вне-личин останется хоть что-нибудь.
Треклятая жизнь. Она заставляла быть осторожным ежесекундно. Немного грима вернули ему большее сходство с Майклом Кнехтом, чем можно было себе позволить. Сегодня он рисковал раз и навсегда потерять право на собственную внешность. Об этом он тоже помнил. И поэтому непрерывно ощупывал окружающее пространство, «отводя глаза» ближайшей группе сканеров - пусть поставленных здесь самой Корпорацией. Даже за возможность непосредственного обнаружения воздействия Соратника на физическую реальность у Ромула отвечало три противоречивых теории. Все было возможно, нужно опасаться любого подвоха. Особенно - сегодня.
Треклятая жизнь. Тень даже сегодня должна оставаться тенью.
Улисс замер посреди площади, кутаясь в плащ, не желающий защищать его от бушевавшего здесь неудержимого ветра. Насколько же он привык к хрустальному своему миру, призраком скользящему вдоль его сознания, оставаясь лишь новым воспоминанием в непогрешимой памяти Соратника. Эта реальность уже давно была для него головоломкой, смертельной, но лишь головоломкой, она не трогала, погружая мозг в процесс раскрытия секретов политических игр и лишь изредка - планов на дальнейшую жизнь каких-то конкретных людей - с огнестрельным оружием, глядящим ему в лицо, или прячущихся в змеиных клубках корпоративных институтов, механизмов, технологий. Планы часто обрывались в никуда, часто - смертью. Если уж Улисс добирался до человека, достаточно важного, чтобы привлечь его внимание, то просто так этот человек уйти не мог.
Улисс давно отвык чувствовать реальность живой, потому что грань жизни и смерти слишком часто проходила прямо по его зрачкам. Сегодня Улисс вдруг почувствовал снова. И этот холод, и этот ветер, покалывание на кончиках пальцев от сканеров выходного портала, и нетерпеливую дрожь от предвкушения… чего? Только лишь долгожданной встречи? Или он ждал от обычного этого дня чего-то необычайного, иного, что перевернуло бы его жизнь?
Да, наверное, да.
Воронка густого городского смога кружилась вокруг хрустальной башни. Как можно жить там, за пределами ледяного вихря, во влажном арнике человеческих испарений, как можно пить, дышать? Как можно смеяться и верить в будущее? Можно. И дышать смоляной духотой, и смеяться навстречу грязному дождю, и верить в чистоту первого снега. Даже в его хрустальном мире делать все это становилось день ото дня сложнее. Ему нужно разобраться в этом всем, в самом себе наконец, слишком долго пришлось дожидаться подходящего момента.
- Майкл?
Улисс обернулся. Она была в длинном белом пальто с высоким воротником, ветер рвал и трепал ее волосы, и от этого вокруг ее лица словно трепетало черное пламя. Был ли У нее в далеком детстве тот же цвет волос - Улисс не смог бы сейчас припомнить. Он глядел в ее лицо, неожиданно помолодевшее с прошлой их нечаянной встречи, и понимал, что видит перед собой не ее сегодняшнюю, не ее вчерашнюю, и даже не то далекое зарево на горизонте, что пришлось безуспешно искать столько лет. Она поселилась в его хрустальном мире навечно, и теперь он видел перед собой собирательный образ, дыхание ее жизни на морозном стекле.
- Кора, ты волшебно выглядишь. Словно не было всех этих лет.
- Ты тоже, Майкл. Поразительно. Мы уже далеко не… А я вдруг почувствовала себя…
- Ребенком? Я тоже…
Улисс замялся. Он неожиданно поймал себя на том, что не знает, как ему с ней вести. Протянуть руку для пожатия, поцеловать в щеку, обнять? Просто стоял, как столб, покачиваясь под порывами ветра.
- Странное место ты выбрал для встречи, Майкл. Экзотично, но холодно.
Экзотично. В этом слове была взрослая Кора, но Улисса не волновала целостность закостеневшего в сознании образа. Она живая, она стала другой внешне, но где-то там, он чувствовал, она должна была оставить в себе уголок… Соратники не забывают. А если она - не одна из них, значит, хитроумный Улисс любил все эти годы свою тень.
- Холодно. Я не люблю этот холод, но мне казалось, что там, - Улисс кивнул в сторону черной клубящейся стены воронки, - потерялся бы момент.
Кора глядела на него с трех шагов, время от времени на ее лице пробегали тени каких-то эмоций. Хрустальный мир в ней жил своей жизнью. Но она, прозрачная насквозь, жила своей.
Первый шаг все-таки сделала она. Когда он был уже готов отчаяться. А спустя мгновение тепло ее дыхания уже коснулось его щеки. Улисс обнял ее за плечи, глядя куда-то вверх, сквозь проступающие невесть зачем слезы. Хорошо. Так - хорошо.
Очнулся он от иголок в леденеющей на осатаневшем ветру шее.
- Извини, что не могу повести тебя туда, - кивок в сторону вращающихся на солнце хрустальных ярусов.
- «Туда» мне и не стоит идти. Забыла дома свой вечерний наряд.
Улисс рассмеялся, Кора улыбнулась в ответ.
- Ничего, здесь есть пара местечек, где можно спокойно посидеть-поговорить.
Улисса до самой последней минуты подмывало позвать Кору именно «туда». Благоразумие часто оставляет тех, кто привык верить своему разуму. Разум сегодня протестовал. В этом было какое-то чудовищное ребячество. Как будто не было за плечами двадцати пяти долгих лет. Но он и правда знал внизу, в пределах воронки несколько вполне приличных мест для среднего класса, которые предпочитали посещать как раз преуспевающие работники «независимых» компаний. Будем играть роль. Покуда роли играть больше не придется.
Улисс прикрыл Кору от ставшего от совсем уж пронизывающим ветра. В мегаполисе сегодня пойдет снег, не иначе. Так, под руку, они и направились прочь от всего этого сверкающего великолепия. Вообще, поймал себя на мысли Улисс, было в этом нечто забавное - люди нынче годами не спускались на «граунд-зиро», а они вдвоем, столько лет прошло, и вот, снова, идут рядом по бетонным плитам, а город живет где-то над их головами. Так ведь было когда-то, да? Когда мегаполис только начал простирать кругом свои затхлые бетонные щупальца. А Улисс только учился скрадывать на этих улицах свою человеческую дичь…
Он вздрогнул, так что даже Кора почувствовала. Поглядела на него, но ничего не сказала, только снова чуть улыбнулась. Первой его дичью была сама Кора. Первой и последней дичью, за которой он следил с тоскливым ожиданием чуда, а чуть после - с чувством чудовищной потери. От Улисса больше никто и никогда не уходил. Она - ушла. Потому что была избранной. Или была для него избранной, потому что он любил её.
Заказанный столик оказался в их распоряжении, и теперь оба не без удовольствия вдыхали прохладный кондиционированный воздух, что казался после уже вовсю бушующей за стенами заведения бури чуть ли не душным.
На Коре было почти то самое длинное платье, что он так жадно представлял себе всего пару минут назад. Но Улисс этому неожиданному акту предвидения просто не придал значения. Он смотрел во все глаза и не мог насмотреться. Это было чудо, оставить во взрослой женщине все, буквально все черты, что были памятны ему из далекого детства.
Любовь… что это за странное чувство такое, он не понимал никогда, скорее считая изобретением дешевых писателей, которым нужно было придумать нечто, вокруг чего должны кипеть страсти и над чем должны проливаться слезы. Улисс не верил в любовь, потому что за всю свою жизнь в огромном хрустальном мире не заметил и следа подобной эмоции.
Он видел дружбу, ревность, доброту, благосклонность, симпатию, влечение, тоскливое желание несбыточного. Все эти возможные компоненты самого сложного из человеческих чувств были для него как на ладони. Любви в людях не было. Даже слово это он применял к собственным страстям лишь по необходимости - назовем любовью то, что можно сравнить лишь с фантомными болями после ампутации. Кору у него из рук вырвала судьба, они же были, уже почти были единым целым.
И вот теперь, глядя на нее, Улисс почти ощущал, что это и есть его любовь, невероятная, невозможная вещь. Ему не было дела до неточностей в деталях, до несовершенства физических форм, до полного незнания, что же это за женщина сидит от него через стол. Он дышал полной грудью и уже почти не помнил, зачем сюда явился. Обманываться в любви. Какие занятные вещи приходится слышать от самого себя на пятом десятке лет, пятом десятке лет кромешного ада жизни Соратника. А если через секунду раздастся в голове бесстрастный вызов Ромула? Он просто встанет и уйдет, оставив свою любовь здесь, в одиночестве. И, возможно, больше ее не увидит. На этот раз - никогда.
Или не встанет и не уйдет?
Мир вспыхнул и снова погас. Единственной сильной эмоцией, кроме этого тягучего, сладостного чувства к Коре, которое Улисс себе позволял, был гнев. Гнев спасает жизни, кто-то сказал. Улиссу гнев часто спасал рассудок. Спасал, когда спасения уже не было.
Он должен пережить этот день. Пережить не трепещущим студнем под ножом. А твердой рукой, в которой все еще зажата сталь. И сталь эту выпускать пока рано.
Прежде всего - Кора. Он узнает о ней все. Эта задача ему по зубам. Допросить свою любимую, допросить возможного Соратника, да так, чтобы никто ничего не заметил, и при этом ни словом не выдать себя. Вот - задача.
Незаметно подобрался и убежал официант, они молчали, глядя перед собой. Каждый думал о своем, еще бы знать - о чем. Улисс словно разом потерял контакт со своим хрустальным миром. Точнее - нет, мир был на месте, кружил рядом, танцевал свои медленные вальсы, откликался на зов… только Коры в нем не было. Призрачное гало ее души оставалось для него непроницаемым пологом, за которым могла укрыться еще одна бездна. Как у него. Как у него.
А могла оказаться зияющая пустота. Как у большинства жителей мегаполиса.
- Так странно, Майкл. Через столько лет - встретиться. Не забыли, узнали. Не могу поверить.
- В жизни и не такое бывает. Европа мала.
- А Земля еще меньше? Да, пожалуй.
- Чем сейчас живешь, чем занимаешься? «Эрикссон»? «Джи-И»?
- Нет, что ты.
Кора почти смеялась - улыбка вышла такая яркая, словно с уличного рекламного полиэкрана. Она и правда была сегодня похожа на героиню промороликов, а вот на менеджера Корпораций - нет.
- У меня небольшая компания. Аналитика рынков, заказы Корпораций, аутсорсинг. Специализируемся в основном на сырье.
- Хорошая работа?
- Хорошая. Скучновато временами, зато ценят как специалиста… и вербовать уже не пытаются. Так мне проще. А ты? Я тебя тогда в какой-то спецухе видела. А тут, смотри, совсем другой образ.
Улисс развел руками, скромно улыбаясь.
- По делам ходил. Саппорт «Сейко», отдел обслуживания техобъектов. Знаешь, приходится часто выползать из-за стола и бежать по звонку. От нашей работы зависят человеческие жизни. В костюмчике на устранении не много наработаешь.
- Инженером?
- Нет, по эксплуатационной линии выбрался, «вышку» мне со своим районным прошлым было окончить не дано. На мне сейчас пять башен, дел - выше крыши.
- Выше подняться - никак?
Улисс пожал плечами, снова улыбнулся.
- Разве что начальство очень захочет. Говорю же, университетов не кончал, так, корпоративные курсы по необходимости. Бегать пришлось - ух, нынче хоть поспокойнее… Да мне моя работа нравится, честное слово. Мы же и спасатели, и пожарные. Муниципалитет не слишком рвется корпоративные объекты обслуживать.
- Да и вы не сильно за.
- Бывает и так. И дай им только повод - прижмут как следует, а конкуренты добавят. А вообще - часто работаем вместе. Там тоже есть грамотные парни.
- И что, в любую минуту готов сорваться по сигналу?
- Не, там сейчас мой сменщик на пульте. Да и «чепе» у нас редко бывают. Хозяйство в порядке, это только считается, что Корпорации экономят на всем. Дороговато выходит лишняя экономия, а?
- Ну ладно, ладно. Я просто так.
- А ты небось два высших, сертификаты и дипломы поперек стенки в офисе?
- Ну, не без того. Родители настояли, да я и сама как-то всегда к знаниям тянулась. Думала, брошу все к чертям, после того, как от родни отселилась, так нет, сначала было просто интересно, а потом работа нашлась, не бросать же.
- Собственное бюро сейчас просто так не заведешь…
- Да уж, все Корпорации кругом. Вот, ты же на них работаешь.
- А ты - нет? Сейчас по-другому нельзя.
Не моргнула даже. По крайней мере сигнальный звоночек Улисса молчал. Он должен был это спросить. Обязан.
- Всяко бывает. - Кора пожала плечами. - Совсем ни на кого не работать сейчас можно только водоносом в Африке. Всякий тебе денег даст.
Это только так говорится, что существует правда и ложь. Существуют вопросы, на которые как ни ответь - ответишь правильно. Потому что задающий такой вопрос интересуется совсем другим, не самим ответом. Важна интонация. Реакция. Формулировка.
Выслушав ответ, Улисс выругался про себя, заставив ощутимо звенеть хрустальный мир. Кто бы ни таился за образом из прошлого, просто так он ответы выдавать не спешил.
Они продолжали беседовать ни о чем. Улисс даже осмелился протянуть руку и тихонько коснуться ее пальцев. Нужно было прямо сейчас спросить, куда она пропала тогда, рассказать, как он безуспешно ее искал… но, увы, сегодня эту тему могла поднять только сама Кора. Иначе их встреча обернется одними лишь бесполезными надеждами.
- Занятное это дело, вот так, после стольких лет, взять и нечаянно пересечься.
- Знаешь, после нескольких таких встреч я как-то зарекся пытаться находить общий язык со старыми знакомыми. Повидал такого…
- Какого?
- Очень неприятно бывает видеть, во что превращает людей жизнь.
- Я, видимо, приятное исключение?
Улисс привычно хохотнул. Ему хотелось выть.
- Видимо, Кора, видимо. Ты - просто образец благополучия.
- Ты тоже. Я тебя еще тогда, в школе, заметила, что ты не такой, как все…
В груди у Улисса ухнуло и пропустило такт. Физиологические реакции были для него чем-то давно забытым. Но, видимо, сегодняшней встрече было суждено напомнить ему, что он - человек. В первую очередь человек. И лишь во вторую - Соратник в своем хрустальном мире.
- …ты выглядел старше и моложе своих сверстников одновременно. Твердый как камень, непробиваемый. И одновременно очень мягкий, ни одного грубого слова. Ты появлялся, где тебе было нужно, и исчезал так же стремительно. Я косилась на тебя и не могла понять, что же в тебе такого. Небось ловил мои взгляды?..
- Я тоже тебя заметил сразу, при первом же твоем появлении в классе… но взглядов твоих не ловил. Наоборот, казалось, ты не видишь ничего вокруг себя. Разве что не спотыкаешься об окружающих.
- Да? Очень странно… Я так себя вела?..
Улисс чуть приподнял уголок рта и покивал, как болванчик.
- А вообще, ведь мы учились вместе… полгода? Меньше? Я напрочь забыла многих, с кем пробыла куда больше. А вот тебя помню. Как вчера расстались.
- И я тебя помню, Кора. У этой загадки должна быть какая-то разгадка. Причем эта разгадка не обязана быть простой.
Они уставились друг на друга, будто вдруг поняли что-то такое, чего не понимали до сих пор. Первой не выдержала Кора:
- Родители тогда словно с ума посходили. Мне казалось, они неделю не отходят от моей постели, не едят, не пьют, друг с другом не разговаривают, не слышат ничего вокруг. Только на меня смотрят.
- Ты тогда исчезла… заболела? Я не знал, что думать. Вспышка, тебя нет, и на следующий день нет…
- Я не знаю, что было со мной. Да, я словно заболела. А когда пришла в себя, мы уже были далеко. И я так испугалась, что даже не заикалась о возвращении.
Улисс мучительно ворочался в своих построениях. Так просто все… и так сложно. Кора не связывает тот случай с ним, она, похоже, придумала себе невесть что… Но нельзя же жить самообманом всегда. Хрустальный мир Соратника не может пройти мимо него. Это как не замечать существования собственного тела. Руки и ноги готовы к действию, но ты ими просто не пользуешься. Лежишь пластом, смотришь в небо.
- Ты с родителями поэтому рассталась?
- Да, они мне напоминали об одном и том же… постоянно. Я словно сходила с ума, а они все носились тенями вокруг… - Кора смела взмахом ресниц поволоку с глаз, вдруг снова упершись в него взглядом. - А ты? Что было с тобой?!
- Я пережил, как видишь. Искал тебя… потом… пытался… и не нашел. Пока ты сама не встретилась.
- Тебя тоже… родители…
- Я сам. Моя мама болела… я только потом узнал, что уже тогда она держалась только на силе воли. А потом умерла. Так я остался совсем один.
- Прости. Мои живы до сих пор. Только видимся очень редко. Так, перевод сделаешь, поболтаешь минутку, и все.
Кора потянулась к нему через стол, накрывая его ладони своими. И добавила едва слышно:
- Прости меня, Майкл, я должна была вернуться… сама. Не теперь, раньше. Должна была поверить себе. И тебе. Тот случай не должен был… Прости. Я тебя не забыла. И потому сегодня пришла.
Улисс чувствовал, что сейчас разрыдается.

Я чувствовал, что сейчас разрыдаюсь.
Час шел за часом, а Мартин все не появлялся. Высмотрев меня в темном углу раздевалки, наши ребята спешили быстрей убраться. Я сидел там, не двигаясь, только поднимая взгляд на каждого появляющегося. Казалось, это действовало похуже плетки. Ни слова не спрашивая, они исчезали из виду, а если им и хватало нервов бродить по залу и Тихонько погромыхивать железом, то делали они это с опаской, точно не в давно знакомом месте, а на чужой, вражеской территории. Минута, десять, и снова становится тихо. Уходя, все почему-то принимались извиняться. Я все так же молчал.
Эта тишина… я не хотел ее умом, но, видимо, уже тогда у меня хватало сил настолько пропитывать окружающий мир своими эмоциям, что даже оконное стекло начинало течь, за толику мгновения переставая досаждать мне своим полным одиночества стуком.
Мартин, мне нужен был Мартин.
Когда очередной раз звякнул хронометром мой ай-би, я поднялся и побрел в дальний зал, где у нас висели старые, памятные с детства груши. Нужно было как-то отвлечься, хоть на миг, не то так можно сойти с ума. Разрушить то, что не склеить потом никогда. Хрустальный мир извивался в корчах, грозя обвалиться, похоронить меня в своей пустой утробе.
Первый удар чуть не вырвал тяжеленный мешок из креплений. Крючья в перекрытиях скрипнули и едва не подались. Боль, непривычно чистая, обычная физическая боль прошла навылет через предплечье, ударившись в плечо и разлившись по телу тягучей нотой.
Я посмотрел на свой кулак, сочащийся рассаженной костяшкой. Надо же, не думал, что мой кулак так уж легко разбить.
Левая рука привычно согнулась в локте и дважды ударила в коричневый, истертый от времени, покрытый сетью трещин бок. Вот так, чуть спокойнее. Больше техники, меньше грубой силы. От второго удара правой кожа на костяшках стала белой, сукровица брызнула в стороны, так что хрустальный мир снова жалобно зазвенел. Больше не будет моей крови в этом мире. Никогда. Каждая капля пролитой крови - неправильный расчет. Всегда есть уйма способов уйти из поединка целым и невредимым. Даже когда поединок этот - с самим собой.
Короткие злые удары барабанной дробью посыпались на ни в чем не повинный снаряд, раз от раза становясь спокойнее, размереннее, расчетливее. Тоска пополам с яростью на судьбу заливала меня с головой, но теперь она держалась внутри, не смея больше прорваться наружу. Боец должен быть полон гнева внутри и холоден снаружи. Только так он останется непонятым врагами, но понятным самому себе. Не раскрываться. Но и не запирать энергию собственной ярости внутри себя бесполезным грузом. Заставить работать. Пусть клокочет, ведет тебя к цели, но помнит - путь на волю закрыт раз и навсегда.
Меня вдруг согнуло от острой, почти невыносимой боли в правом боку. Мучившее меня несчитанные дни и ночи почувствовало что-то и дало о себе знать. Я захлебнулся глотком воздуха, согнувшись, не падая только благодаря долготерпеливой груше, что раскачивалась, вторя моему кашлю.
Хорошо. Пойдем дальше.
Боль снова стала тупой, отдаляясь под градом новых ударов. Ты не трудишься, не потеешь, не надрываешься, совершая немыслимые подвиги. Ты просто исполняешь рутинную необходимость - продолжать жить, бороться, когда нужно бежать изо всех сил, только лишь чтобы оставаться на месте. Перестань чувствовать этот бег, перестань носиться с хрустальным миром, и он покажется тебе тверже гранита. Перестань вспоминать про боль, и праздником будет уже ее нечаянное отсутствие. Строй планы поверх планов, жизнь - это никакая не борьба. Борьба, ежедневная и ежечасная - только фон, как эта злосчастная груша, пытающаяся убраться наконец от барабанного боя моих кулаков. Мир повернулся и замер, склонившись надо мной. Теперь можно.
С треском сантиметровые крючья вывернулись из креплений. Груша шарахнулась о стену, с кряком рассаживаясь вертикальной трещиной, из которой с шорохом подалась вековая пыль.
Я поглядел на свои кулаки, белые, только ближе к запястьям пробивающиеся первыми красными пятнами. Человек оказался крепче стали. Я пока даже не думал ломаться. Значит - сможем. Значит - вытянем.
Нужно только забыть об этой рутинной борьбе за жизнь, перестать ее замечать. И тогда цели будут достижимы. Любые.
Кажется, я произнес вслух какое-то сложное ругательство. Словно формулу вывел. К кому в тот момент я обращался? К самой вселенной, не иначе.
И хрустальный мир повторил эту клятву, обретя вдруг свой прежний вид.
- Майкл?
Я обернулся. На пороге стоял Мартин.
Два взгляда буравили друг друга заржавленным механизмом узнавания, будто мы не виделись невесть сколько лет. Не знаю, что именно видел перед собой Мартин, и самое главное, что он себе мог измыслить из образа бледного трясущегося от ярости пополам с болью парня, которого он помнил вот с такого возраста. Мне тоже досталось тем для размышления. Скорее радостных, нежели мрачных. Потому что Мартин тоже очень сильно изменился.
Куда делись старомодные кислотные лохмотья, наброшенные как попало, слишком узкие или, наоборот, мешком висящие вещи, в несочетаемых кричащих комбинациях напяленные словно на бегу, не задумываясь ни на секунду о собственном внешнем виде. Теперь Мартин выглядел нарочито, тщательно одетым так, чтобы максимально эффективно прятаться в любой толпе. Короткая универсальная стрижка ежиком, серая водолазка, грубые рабочие брюки заправлены под куртку от какого-то полузнакомого форменного комбинезона. За спиной - складки плаща-клапана, вместо шапки на макушке скатан бублик-чулок. Глаза спрятаны под радужной пластиной полированной стали - за такой может скрываться что угодно от рентгеновского сканера до обычной дешевой видеонасадки. Для мира этот взгляд оставался скрытым. Но не для меня. То, что ступало в границы моего хрустального мира, становилось частью меня, от самого себя не убежишь.
Вот и сейчас я ясно различил, как сперва удивление сменилось пониманием, а понимание - каменной стеной уверенности. В своей, а не моей правоте. Осталось разбить эту стену - чего бы то мне ни стоило.
- Зачем грушу раскурочил?
Слово-то какое.
- Она была старая. Всему в этом мире есть свой срок.
- Да ну. Ладно, пойдем поговорим. Здесь… - Мартин скучающе обвел взглядом стены, - оно как-то не к месту будет.
Я подозревал, что в личной каморке Мартина, куда он никого без своего присутствия не пускал, установлено какое-то глушащее оборудование. Слишком вольно он себя там чувствовал, учитывая темное прошлое. Должен же он был как-то проделывать свои дела. В наше время Неуловимых Джо не стало. Но до сих пор он при мне ни разу ничем таким не пользовался. Сейчас наступил подходящий момент.
Только за мной закрылась дверь, Мартин что-то отбарабанил на небольшом пульте у себя в столе, и тут же мне на затылок легла теплая ладонь. Ну, что ж, карты на стол. До сих пор, за все годы нашего знакомства, Мартин лишь раз позволил мне шагнуть внутрь некого круга тайных своих дел. Точнее, сам сделал шаг навстречу. Теперь был сделан второй.
Он снял свою штуку с глаз и теперь стал похож на готового к схватке боксера-тяжеловеса из телешоу. Я невольно опустил глаза, тут же наткнувшись на собственные сжатые у живота кулаки. Ободранный правый не кровоточил и даже не болел. Вот так, стоит мне приказать… могу ли я так лишь с самим собой? Или… впрочем, думать сейчас нужно было о другом. Я прислушался к собственной боли, отмечая ее неудержимое движение. Сейчас она снова тиха и спокойна, но нужно торопиться.
- Ты где-то пропадал.
- Мне было… очень плохо. Пришлось выбираться. Самому.
Мартин смерил меня взглядом. По глазам я понял, что выгляжу еще хуже, чем думаю.
- Я выбрался. Теперь все в прошлом.
- Почему меня не позвал?
- Я звал… Был момент, когда я почти сдался. Но ты не отвечал. Я тебя и позже искал, о тебе никто ничего не мог сказать вразумительного.
- Прости, я пару дней отсутствовал, но это же началось давно… так? Зачем ты полез в это, Майкл? Зачем тебе эта дрянь? Я уже год назад начал что-то замечать… ты и раньше был странный парень, но теперь…
Меня чуть не разобрал смех. Он думал, что я подсел на какую-то химию, а сейчас не то у меня ломка, не то я пробовал сам вылезти и у меня получилось… или не получилось, и сейчас буду клянчить у него денег «на поправку здоровья». Смех как появился, так и исчез. Ничего смешного.
- Мартин, мне и правда было плохо. Только это совсем не то, о чем ты подумал. Если бы я мог объяснить… Не важно, это все уже позади.
Он кивнул.
- В таком случае я тебя слушаю.
Я вздохнул и выпалил разом, как ныряют в глубокий бассейн:
- Мартин, я знаю, ты сейчас готовишься. Ты давно этого не делал. Но теперь ты сам решил вернуться… или тебя убедили.
- Допустим.
Я просто физически ощутил, как он напрягся.
- В этом не участвует никто из наших, я бы сразу заметил. Но раз это не случайная рядовая «тема», ты вряд ли собираешься идти на нее один. Те люди, ты их хорошо знаешь?
Мартин молчал, не меняя выражения лица. Мои догадки или попадали в «молоко», или были верными от начала и до конца.
- Допустим, все это так. Допустим также, что я их… немножко знаю, правда, никогда не знаешь человека настолько хорошо, чтобы ему доверять как себе. Но какое тебе до этого дело, Майкл?
- Возьми меня на это дело. Ты сможешь добиться этого у нанимателя. Так у тебя будет больше шансов выбраться. А мне… мне нужны деньги. Много денег. И я хочу эти деньги заработать.
- С чего ты взял, что сможешь мне в чем-то помочь? Здесь кругом полно отличных парней, которых я знаю дольше, чем ты живешь на свете, и все они с радостью…
- Мартин, не прикидывайся, ты знаешь, о чем я говорю.
- Ладно, парень, ты правда вывернулся в тот раз, но тебе пора бы забыть о том деле. Потому что ты спасся только чудом и моими связями. А потрудиться мне тогда пришлось изрядно, понял?
- Это и будет платой по тому долгу.
- Забудь! Ты мне ничего не должен, Майкл.
Мартин все-таки начал выходить из себя. Это хорошо. Ещё шаг…
- Мартин, возьми меня, ты же понимаешь, что нам обоим от этого будет только лучше. Почему ты уперся?
- Майкл, нет. Ты никуда не пойдешь, во всяком случае,со мной. Потому что ты не готов. Ты будешь мне обузой, а это уже - смертельная опасность для обоих. Ты не готов.
- Я готов, Мартин. Я - готов!
Наши взгляды снова встретились. И на этот раз эта встреча могла высекать искры. Стена превратилась в стальной борт флагманского авианосца. Пробить такую броню можно было только мощью, равной ей по силе.
- Я вижу, чего ты хочешь. Ладно, я покажу тебе поединок. Пошли, я покажу тебе, пацан.
Вещи мы покидали как попало, никаких щитков, я только затянул наспех правое запястье - нехорошо оно хрустнуло тогда, нехорошо.
Голые по пояс, мы стали друг напротив друга и снова бились взглядами, пытаясь что-то бессловесное друг другу доказать. Но ни взгляды, ни слова сегодня уже ничего не значили. И потому циновки затрещали разом под нашими ступнями, когда мы бросились вперед.
Мартин учил меня, как бороться за жизнь и побеждать, он никогда не признавал каких-то определенных стилей, справедливо полагая, что каждый из них имеет свои слабые стороны, которые опытный противник всегда сумеет повернуть против тебя, поэтому наши тренировки проходили в изучении приемов и способов их отражения всех известных школ, доживших до конца двадцать первого века, однако в тот раз мы, не сговариваясь, синхронно выбрали для схватки один из стилей несколько извращенной рэперской капоэйры, очень популярной некогда в рабочих многоквартирниках. Рассчитанная на борьбу с многочисленным противником в узком пространстве, она приучала бойца даже в бешеном вращении танца слышать ритм своего сердца и не терять ориентацию в любых лабиринтах.
Сейчас это было словно признанием - мы оба оказались загнанными в один узкий коридор, из которого нужно было еще найти выход.
Наши пятки выбивали из циновок ритмы латиноамериканского континента, пространство волчком вилось вокруг нас, вставая на дыбы в моменты выходов-атак, однако пока мы не допускали настоящего контакта, пытаясь наскоро прощупать слабые места друг друга. После того случая Мартин избегал поединков со мной, ребята даже начинали порой над ним подтрунивать, что, впрочем, не меняло главного - я мог только смириться, видя отныне в Мартине лишь тренера, но не потенциального партнера на татами. Он тоже явно не спешил недооценивать мои теперешние силы. В его движениях я почувствовал даже не осторожность - настороженность.
И тогда я бросился вперед, улучив первый мало-мальски удобный для этого момент. Мы слетелись и снова разошлись на два шага, достаточных для глухой обороны. Мартин плотно держал за собой верхний уровень, мне же пришлось опуститься в партер. Мартин уходил с линии атаки, не пытаясь контратаковать. Он не хочет этой драки, до сих пор - не хочет!
Взвинчивая темп, я следил за нашим дыханием - Мартин был силен, с точностью метронома он следовал за навязываемым мною ритмом. Но ничего не делал в ответ, лишь имитируя настоящий натиск. Не рассчитывал же он, что я просто устану!
Я выглядел плохо, да, но ему уже было дано достаточно времени, чтобы понять - корень моей слабости лежит далеко от простого физического недуга. Или он до сих пор честно думает, что я накачался какой-то химией и теперь веду себя так, подчиняясь эйфории активатора? Пора его огорчить.
Замедление ритма было крошечным, но достаточным, чтобы он смог его заметить. Теперь восстановиться, а спустя секунду.
Есть! Мартин попался, ринувшись вперед неумолимо раскручивающейся пращой. Он успел отскочить только чудом, когда ребро моей ладони уже свистело ему в висок. Мир снова вернулся к устойчивому вращению, только оборонная дистанция теперь чуть выросла. Чуть-чуть, совсем немного, какие-то миллиметры. Но я понял - Мартин даже не думал списывать этот свой просчет на мое везение. Теперь он понял, что я - это я, а не накачанная дрянью машина саморазрушения.
Шутки кончились.
Его волчок разом сплюснулся… и развернулся, выворачиваясь наизнанку - Мартин атаковал меня сразу в трех плоскостях, с выходом в стойку на одной руке. Я даже не подумал пытаться контратаковать - таким плотным был натиск. Едва успевая одиночными касаниями отводить град ударов, я отступил сначала на шаг, потом на два, а потом был вынужден еще взвинтить темп, чтобы вернуть себе возможность хоть какой-то активности. Мартин умудрялся контролировать каждое мое движение.
Даже боль моя, мой лучший друг и моя опора, даже она куда-то поспешно отступила, очищая голову от багровой мути. Это могло быть добрым предзнаменованием, но мне почему-то начинало казаться, что я зря ввязался в это дело, нужно было уговорить… найти какие-то слова, подобрать аргументы…
Мартин почувствовал мою неуверенность, продолжая настойчиво теснить меня к стене, у которой, я знал, меня уложат так же быстро и эффективно, как я полчаса назад ту злосчастную грушу. Мартин надвигался, не замечая моих потуг оказать сопротивление. Куда мне, наглому, самоуверенному, невесть с чего возомнившему о себе сопляку тягаться с человеком вдвое старше, за плечами которого стоит такое, что мне и не снилось…
Еще одно касание, уже очень чувствительное, отбрасывает меня на последний рубеж. Дальше - только поражение. А если Мартин в запале чуть не рассчитает силы - парой переломов отделаться на таких скоростях - уже чудо.
Бух.
В растянутом течении времени сердце уже не отбивало дробь, оно работало подобно огромным тяжелым мехам, качающим воздух к жерлу топки. Я цеплялся остатками воли за окружающее пространство, готовый скорее взлететь в густеющем воздушном вихре, чем сдаться.
Хрустальный мир напомнил о себе сам. Вернее, он не покидал меня ни на миг, это я забыл о нем, вместе с той болью, что была его родной сестрой. И лишь должен был настать такой миг, чтобы он мог вернуться ко мне в сознание. Вытесняя страх и неуверенность.
Хрустальный мир по-прежнему царапал радужку, заставляя слезиться глаза. Он колол избитые о жесткую циновку ноги. Он яркой пылью влетал мне в легкие, разливаясь по крови. Он был во мне, а я был внутри него. И Мартин был.
Только он видел этот мир совсем другим, не замечая тысяч важных деталей, не обращая внимания на скрытые закономерности. Даже законы этого бытия для него были лишь далеким курсом начальной школы, в остальном оставаясь на долю отточенных рефлексов да тренированного чувства равновесия, недостатки которого возмещала идеальная пространственная память.
Неожиданно для себя я увидел его таким, каким он был для самого себя - уставшим, но еще очень сильным. Абсолютно уверенным в собственном видении мира, но все-таки чуточку готовым к неожиданному. Это мой шанс. Просто одолеть Мартина - половина победы. Нужно его удивить настолько, чтобы стена его уверенности дрогнула и подалась.
И тут картина моего хрустального мира разом преобразилась. Перестали мелькать кружащиеся в смертельном танце тела. Перестал вращаться воздух. То есть нет. Движение мира продолжалось. Но теперь оно было вне меня, по ту сторону незримого барьера, отделяющего твое «я» от остальной вселенной.
Хрустальный мир стремительно рос вокруг, наполняясь новыми деталями, сигналами, движением и жизнью.
Мне не нужно было так много. Мне было достаточно одного Мартина, что пошел сейчас в решающую атаку, снова раскручивая свой убийственный вихрь.
Натруженное тело, повинуясь команде, сжалось в комок, падая на циновку чугунной гирей. Только гиря продолжала бы вращаться, скованная собственной инерцией.
Я остановился, как будто был тут, в покое и забвении, всегда, с начала времен.
Мартин все-таки успел заметить, как это произошло. Ломая привычную цепочку рефлексов, он волевым усилием выгнул дугу атаки, изо всех сил стараясь довести ее до цели.
Ему это удалось каким-то чудом. Ценой невероятного напряжения. Я услышал, как хрустнули выворачиваемые суставы.
О, Мартин, я тебя все-таки вывел из равновесия. И как же ты собираешься возвращать себя из этого движения? Ты же меня так убьешь, пожалуй.
Моя ладонь коснулась его голени так нежно, словно хотела потрепать по щеке новорожденного. Мартин мне еще был нужен. Целым, способным передвигаться, невредимым, полным сил. Поверившим в меня, наконец.
Мне хватило всего трети оборота, чтобы остановить его бешеное вращение.
Мартин стоял, чуть пошатываясь, ко мне спиной, и непонимающе озирался. Я снова слышал, как хрустели, возвращаясь на место, вышибленные им в запале боя суставы. Будет болеть, но он привычный, потерпит.
- Мартин, ты уверен, что хочешь продолжить… теперь?
Он атаковал меня на звук, как стоял, спиной ко мне.
Теперь он не обременял себя определенным стилем, да и оставалась ли в его сознании хоть единая искра самоконтроля, сдержанности, холодного расчета?
Я чувствовал через хрустальный мир его горячую, бьющую в кровь ярость. И был ей так рад, как не был рад до того дня ничему на свете.
Лавина ложных выпадов, маскирующих настоящие, смертельно опасные удары, обрушивалась на меня потоком хаоса, безумного разрушительного движения, из которого я должен был вычленять крошечные следы информации, направленной не в пространство, а на меня, управляемой агрессии.
Я ужом извивался в этом темном лесу вспарывающих пространство рук и ног, не давая себе расслабиться даже на мгновение. Мартин был старым воякой, даже его кажущаяся безумием ярость была подчинена одному - обмануть противника, дать ему ошибиться, и тогда - добить, без колебаний и жалости.
Хрустальный мир трепетал на ветру его дыхания, пересказывая мне самые звериные, самые подсознательные его порывы. Не уверен, что минутой позже он сам их сможет вспомнить. Не уверен, что он и сейчас их хоть в какой-то степени осознает.
Не важно. Чтобы взять верх в этой схватке, мне нужна об окружающем мире вся информация.
Мы метались по залу в абсолютном молчании, и только сиплое дыхание все громче вырывалось у нас из груди. Пора было заканчивать, иначе… это ощущалось как холодная тяжесть внутри, в глубине хрустального мира, который был мной. То, что я делал в тот миг, заставило стронуться какие-то дремавшие силы. Или это сами силы давали о себе знать, внешне проявляясь в виде едва окрепшего юнца, ставшего вдруг настоящим, сильным, опасным и вертким противником. На самом же деле… что было на самом деле, мне думать тогда было некогда. Оставался лишь потаенный страх, что нечто теперь совершенно лишнее все-таки случится.
Раньше, чем я мог это позволить.
Хрустальный мир дрогнул.
Почувствовать себя собой.
Почувствовать себя вселенной.
Почувствовать себя им.
Я Мартин. Я сейчас Мартин. Я двигаюсь вперед. Непреодолимое, отточенное движение. Мальчишка должен оставаться собой, заниматься своими делами, своей собственной жизнью, а не лезть в это… треклятое болото.
Я ему покажу, что значит боль, та боль, что не проходит. Боль поражения, однажды случившегося, от воспоминаний о котором ты не избавишься уже никогда. Лучше сразу узнать, каково это, и не повторять чужих ошибок.
Вот ты какой, Мартин. Делаешь выбор за другого. Но выбор уже сделан. Тебе его не понять, потому что за меня его сделал мой хрустальный мир, подаренный мне без моего на то желания.
Приступим.
Это было как удар о каменную стену. С разбегу.
Мартин слабо шевелился на полу, пытаясь прийти в себя. Ничего, отойдет.
- Мартин. Ты споришь с очевидным. Я готов. Тебе придется меня взять с собой. Я знаю, тебе нужна моя помощь. Один ты не вернешься.
Кажется, он справился. Взгляд вновь обретает осмысленность, движения - четкость. Только взгляд этот мне не сулил ничего хорошего.
- Нет.
- Мартин, я знаю, что ты сейчас обо мне думаешь. Ты не хочешь ломать мне жизнь. Ты ведь был мне вместо отца. Только это ложная забота, Мартин.
- Нет.
- Посмотри на меня, Мартин. Ты правда думаешь, что я все еще тот парень, которого ты знал с детства? Неужели тот, кого ты видишь во мне, смог бы тебя одолеть?
- Это ничего не меняет.
Я почувствовал, как жаркая, растапливающая мышцы, нервы, кости в дрожащий комок сила вырывается на волю. Боль почувствовала спущенный поводок. Боль брала верх.
- Кажется, началось. Смотри, Мартин, что именно ты меня сегодня заставил выбрать.
Хрустальный мир рушился внутрь себя, погребая меня под своими руинами.
Боль волнами поднималась к горлу, более не сдерживаемая ничем. Я проваливался во тьму, отдаваясь этому движению целиком, без остатка. Мое тело выгибалось от изощрённого страдания, но то, что заменяло мне душу, хотело этого, не оставляя для себя иного выхода.
Во мне было нечто, требующее завершения.
Завершению мешало постороннее, напиханное в мое тело, исказившее мое сознание. Костыли, не нужные тому, кто был рожден летать. Инвалидная коляска, ставшая смирительной рубашкой.
Жалкие капли железа в моем теле.
Глупые человеческие поделки, что мучили меня, отделяя меня от моего хрустального мира.
Настала пора избавиться от них окончательно.
Очнулся я, лежа на полу в луже собственной крови, прижимая ладони к ране в боку, глаза мои заливало слезами, тело дрожало.
Но я не чувствовал больше ничего, кроме тишины и пустоты. Боль ушла, оставив меня одного.
Нет, не одного. Ко мне приближался Мартин.
- Парень, ты в порядке?
Я кивнул, отваливаясь на спину.
Вот так. Все кончено. Я могу жить… дальше жить без моего хрустального мира.
- Может, тебя в медсектор отнести?
- Н-не надо. Мне уже лучше.
Я попробовал приподняться на локте. Ничего. Боли не было. И силы вроде бы возвращались. Только кулак почему-то не желал разжиматься. Окровавленный кулак, поднесенный к самому лицу.
- Мартин, взгляни.
Пальцы все-таки разжались.
Перед глазами сверкала, отражая яркий блеск потолочных ламп, блестящая капля металла той неправильной формы, какую обретает расплав, канувший в ледяную воду. Все, что вышло из меня сегодня.
- Вот о чем я тебе пытался сказать. Со мной все очень непросто, Мартин.
- Парень, посмотри на себя, ты же еле двигаешься, куда тебя все несет…
- Я верну силы, это просто. Дай мне час-другой… мне нужно это дело, мне нужны деньги. Я знаю, ты все сможешь устроить.
Я помолчал и добавил:
- У меня мама в больнице при смерти. И ты знаешь, что другую помощь я не приму.
Дальнейший разговор не имел значения. Мартин ругался, говорил, что все устроит. Меня его слова уже не волновали. Я чувствовал, что он сдался. Он знал, что другого выхода ни у него, ни у меня нет.
Я чувствовал… Стоп.
Мой хрустальный мир - он был снова со мной. Не таким колючим, как раньше, он не ранил мне пальцы, не царапал хрусталики глаз. Он жил мной так незаметно и естественно, что я подумал… боже, я подумал, что его потерял.
- Ладно, Майкл, я попробую. Только предупреждаю, дело очень скверное.
- Было бы такое скверное, ты бы на него никогда не согласился.
- Ты не понимаешь. С виду вроде все выглядит гладко. Слишком гладко, парень. Так не бывает в реальной жизни.
Мартин держался за травмированное плечо и через вдох-выдох морщился.
- Слишком много денег, слишком много задействовано людей. Слишком простая цель. Чего-то заказчик не договаривает. Но я его так и не смог поймать. К тому же… заказчик явно не тот. Подставной.
Я смотрел на него и удивлялся. Как я мог считать этого человека загадкой, скрытного древнего мужика, моего ненавязчивого опекуна.
Он был передо мной на ладони. То, что он говорил, я мог читать в его глазах. Если бы те люди, с которыми я имел дело с тех пор, все были такими скрытными и сильными. Увы, Мартин был славным простым парнем по сравнению с воротилами Корпораций. Но тогда я этого не знал.
Мы стояли друг напротив друга, делая первые попытки действительно друг другу поверить.
- Я добьюсь для тебя аванса. Твоей матери пригодится. Наша медицина любит наличность.
Когда вернулись наконец первые завсегдатаи тренажерной, они застали нас с Мартином дотирающими последние следы крови на полу и стенах. Все-таки изрядно наследить мы успели еще до моего фокуса с исторжением неживых предметов.
Косые взгляды, никак не желающее расставаться с хмуростью выражение глаз Мартина. Я шел по привычным коридорам и переходам социалки, щурился от уже таких редких лучей солнца, отраженных башнями высоко вверху.
И не понимал, что вижу это все в последний раз. И что в последний раз меня зовут Майкл Кнехт. Точнее, в предпоследний.
Мне было так спокойно, что я даже не заметил холодный взгляд, скользнувший в мою сторону с небес. А заметить - стоило.

«Восток-восемь, принимайте координаты цели. Курс - 250 градусов, дистанция сто двадцать километров. Подтвердите получение».
«Информацию получил, Перехожу в форсированный режим. Требуется целеуказание».
«Миссия - перехват груза, уничтожить охранение, принудить транспорт к снижению. У вас двукратное превосходство в огневой мощи, тактический монитор прогнозирует…»
«Капитан, я вижу, что прогнозирует тактика, каковы наши первичные императивы?»
«Требуется сохранить груз, судьба людей никого не волнует, можете даже не предупреждать, атакуйте с налета».
«Насколько важен груз, капитан, есть ли крайняя необходимость рисковать машинами и жизнью пилотов?»
«Первичный приоритет, прямой приказ высшего руководства. Риск минимален, но вам платят именно за риск. Выполняйте».
«Понял, капитан. Последний вопрос - чей в транспорте груз?»
«Информации нет».
«Информации нет, или она засекречена?»
«Информации нет».
Улисс чувствовал их переговоры сквозь все помехопостановщики. Четыре десятка боевых реактивных винтолетов «Гроза» с эмблемами «Сейко» на борту. Впрочем, эта Корпорация была в Европе редким гостем, да и пилоты вели себя слишком раскованно для барражирования над чужой территорией. Скорее всего - временная маскировка наемников. Улисс бы поставил на родную «Джи-И» или «Эрикссон». Снова запахло утечкой. Двойной. Тройной.
Если бы у него хватило времени полноценно спланировать операцию, поиграться схемой интересов Корпораций в этом секторе… но транспорт должен был прибыть вовремя. Слишком велика вероятность, что кто-нибудь засечет атипичный всплеск нейтринного потока. До сих пор на континенте оставались старые подземные резервуары-ловушки. Некоторые из них продолжали фиксировать подозрительные треки. Ошибки в расчетах нейтринного поля Солнца с конца двадцатого века оставались загадкой… и некоторым все неймется ее разрешить. Чудесным образом именно сегодня это можно сделать легким и простым способом. Включить счетчик. И прокоррелировать изменения частоты срабатываний с появлением на одной из трасс неопознанного транспорта. Закон обратных квадратов еще никто не отменял. И скорость света. Даже такое количество резервуаров позволяло проводить полноценную триангуляцию.
Транспорт полз слишком медленно. Здесь у него маневренности - чуть, нужно пройти над Альпами, там будет свободнее, спокойнее воздушные потоки, меньше помех для навигации, можно будет опуститься на комфортную высоту, не опасаясь турбулентности облачных слоев. А пока они вынуждены готовиться принимать неравный бой. Неведомый «капитан» был прав, с двукратным