так, - кивнул я. - Ты убедился в том, что можешь красть картины так же искусно, как и определять на глаз их стоимость. Зачем тебе потребовалось возвращать картину владельцу? Да ещё обставлять все так, чтобы выставить похитителем меня?
Марин посмотрел на меня так, словно сомневался в моей искренности.
- Вы так и не поняли этого, инспектор?
Я недоумевающе повёл плечом.
- Вы полагаете, что я похитил картину только ради того, чтобы проверить, удастся ли мне совершить идеальное преступление? - Марин откинулся на спинку стула и захохотал так, что на него оглянулись дама в огромной белой шляпе с цветами, сидевшая за соседним столиком, и официант, прохаживавшийся по веранде, чтобы убедиться в том, что ни у кого из посетителей нет претензий к качеству обслуживания. - Вы серьёзно так считаете, инспектор? - вновь посмотрел он на меня.
- А что я, по-твоему, должен думать? - буркнул я в ответ.
Я уже понимал, что причина, по которой Марин решил похитить картину из коллекции графа Витольди, была иной, но другого ответа на вопрос Марина у меня не было.
- Я полагал, что в Отделе искусств у меня неплохая репутация, - улыбнулся Марин.
- В Отделе искусств у тебя репутация прожжённого контрабандиста, которого непросто поймать, - довольно резко ответил я на его реплику.
Марин сделал неопределённый жест рукой, после чего снова принялся за свой салат.
- Так что же это был за эксперимент? - спросил я, хотя и понимал, что именно этого и дожидался от меня Марин.
Марин тут же положил вилку на край тарелки и аккуратно промокнул губы салфеткой.
- Мне захотелось выяснить, насколько сильно стечение внешних обстоятельств может повлиять на ценность той или иной картины. Картина «Утро», как вы сами понимаете, всего лишь слабая подделка под голландскую школу пейзажа. Но с вашей помощью мне удалось убедить графа Витольди в том, что она является наиболее ценным экспонатом его коллекции, в которой, между прочим, имеются по-настоящему достойные вещи. История с Лондонским Похитителем Картин, прибывшим с Британских островов на континент только ради того, чтобы выкрасть эту картину, сработала. Поверив в ценность «Утра», граф сумел убедить в этом и других ценителей живописи, с которыми был близко знаком. В Каталог всемирного наследия «Утро» все же не попало. Но тем не менее я считаю немалым своим успехом тот факт, что ничем не примечательная картинка оказалась представленной на весьма престижной выставке в Лувре.
Я не мог поверить тому, что слышал. Вся эта многоходовая комбинация, в которую Марину удалось втянуть Департамент, была просчитана и произведена только ради того, чтобы грубую подделку признали шедевром? Подобное просто не укладывалось в голове. Я чувствовал, что Марин говорит мне не всю правду, что должно существовать и другое объяснение, лежащее в совершенно иной плоскости. Но я не мог поймать Марина даже на незначительных неточностях. Все, что он рассказывал, вполне укладывалось в представленную им схему, в которую я должен был безоговорочно поверить.
- Я вижу, вы все ещё сомневаетесь, инспектор, - Марин взял со стола бутылку и наполнил наши бокалы вином. - Уверяю вас, «Утро» сейчас находится в картинной галерее графа Витольди.
В этом-то я как раз не сомневался. Сомнения вызывало у меня то, что Марин решил рассказать мне о своём, как он сам выразился, эксперименте.
Зачем ему это понадобилось? Он удовлетворил своё любопытство, выставив при этом дураком инспектора Департамента контроля за временем. Так что же ещё? Вряд ли он пытался удовлетворить подобным образом собственное тщеславие - он ведь понимал, что я не стану никому рассказывать об этой истории. Так, спрашивается, чего ради он пригласил меня на эту встречу в кафе? Просто чтобы угостить вином и ассорти из морских деликатесов?
Пока я думал над этим вопросом, Марин взял свою шляпу, лежавшую на краю стола, надел её на голову и неторопливо поднялся со стула.
- Было приятно поговорить с вами, инспектор, - сказал он уже по-французски. - Но, к сожалению, мне пора возвращаться к своим делам.
- Ты больше ничего не хочешь мне сказать? - спросил я.
Марин только улыбнулся в ответ и, лавируя между столиками, быстро зашагал к выходу с веранды. Оказавшись на набережной, он сделал всего три шага и словно растворился среди гуляющих.
Я не пытался преследовать его. Задание, с которым я прибыл в 1906 год, было выполнено. Время перевалило за полдень. Пора было собираться домой.

Глава 14

Закончив рассказ, Федор Николаевич Векслер обвёл взглядом своих слушателей, которых к этому времени собралось уже человек двенадцать, а то и поболее. В Департаменте контроля за временем начался обеденный перерыв, и бар быстро заполнился людьми. И хотя Векслер вроде бы не собирался продолжать, самые искушённые из его слушателей знали, что это всего лишь театральная пауза, которую умело держит опытный актёр, чтобы распалить интерес зрителей перед взрывным финалом.
- И это все? - спросил один из молодых инспекторов, для которого выступление Векслера было в новинку.
- Да, пожалуй, что и все, - Векслер взял чашку с остывшим чаем, сделал из неё глоток, недовольно сморщился и взмахнул рукой, подзывая помощника.
Минуты не прошло, как на столе перед ним появилась чашка свежезаваренного чая.
Сделав глоток, Векслер одобрительно хмыкнул и аккуратно поставил чашку на блюдце. Взгляд его скользнул по сплочённым рядам заинтересованных слушателей. Никто из них не знал, чем закончится история, и от осознания этого Векслер испытывал удовольствие, сравнимое с тем, что предвкушает актёр, собирающийся произнести монолог, после которого представление зрителей обо всём, что они видели, перевернётся с ног на голову.
- Но Марин не был бы Мариным, если бы за всем, что он делал, не стояли корыстные интересы, - Векслер поднял вверх указательный палец, призывая всех, кто его слушал, к вниманию. - Я ни в коем случае не хочу сказать, что Марин корыстный человек. Более того, я могу поведать вам не одну историю о том, как он отказывался от собственной выгоды ради того, чтобы поставить на место какого-нибудь распоясавшегося прохиндея, который ровным счётом ничего не понимал в искусстве, но при этом считал, что способен в корне изменить представления людей о прекрасном. И все же Марин был и остаётся контрабандистом. Это его призвание и его судьба. Запомните это, друзья мои. Я-то уже на пенсии, а вам, я уверен, ещё не раз предстоит столкнуться с его художествами.
Что касается истории, о которой идёт речь, - Векслер вновь сделал паузу, придав лицу таинственное выражение. - Надеюсь, всё, что будет здесь сказано, останется между нами?
Народ, собравшийся вокруг столика Егоршина, зашумел. Каждый хотел сказать что-то своё, но в результате получался только гомон, из которого невозможно было вычленить ни единого членораздельного звука.
Векслер взмахнул рукой, и в баре мгновенно воцарилась тишина.
- Вернувшись в Департамент, я сдал руководству отчёт, которым оно осталось вполне довольно. Славик тоже успешно отчитался перед своим начальством об экспедиции в 1906 год и даже заслужил какое-то поощрение. Вскоре я получил повышение по службе и теперь по большей части работал в департаменте, планируя операции, которые предстояло выполнять другим. Казалось бы, о каннской истории можно было забыть. Но какое-то странное чувство, похожее на зуд в том месте, которое никак не удаётся почесать, не давало мне покоя. Я не сомневался, что во время встречи в кафе «Морской конёк» Марин сказал мне правду. Но при этом я был так же уверен в том, что он рассказал мне не всю правду. Кончилось это тем, что я послал запрос в Шотландскую национальную галерею, в которой по сей день хранится картина «Утро». Ответ, который я получил из Эдинбурга, наконец-то расставил все по своим местам. Мне сообщили, что всё это время картина «Утро» кисти неизвестного художника хранилась в запасниках музея, поскольку, по мнению экспертов, она не представляла собой никакого интереса. Но месяц назад с дирекцией галереи связался некий человек по имени Гай Гутар, проживающий на одном из островов Новой Зеландии, и предъявил свои права на картину. У него имелись прошедшие экспертизу документы, из них следовало, что он является единственным законным наследником человека, который в своё время, как выяснилось, вовсе не продал, а лишь передал на хранение графу Витольди картину «Утро». В соответствии с не так давно принятым законом «О праве наследования предметов и изделий, представляющих собой историческую и культурную ценность» господин Гутар не мог заставить музей вернуть ему картину, но зато он имел полное право требовать материальную компенсацию. Картина «Утро» всего лишь раз, в 1977 году, была занесена в официальный выставочный каталог проходившей в Лувре международной художественной выставки. Но благодаря этому она подпадала под действие вышеупомянутого закона. Не случись этого, у господина Гутара не было бы никаких оснований требовать компенсацию за картину, некогда принадлежавшую его далёкому предку.
Честно признаюсь, все мои попытки обнаружить связь между Гаем Гутаром и Мариным не увенчались успехом. Но Марин потому и носит титул короля контрабандистов с момента открытия временной спирали, что тщательнейшим образом планирует все свои операции и почти не оставляет следов. У меня нет никаких доказательств, но я убеждён, что афёра с картиной «Утро» была провёрнута Мариным не просто из чисто спортивного интереса. Если его и интересовал вопрос, насколько сильное воздействие оказывают на судьбу того или иного произведения искусства внешние условия, то за всем этим стоял ещё и вполне конкретный материальный интерес, поскольку сумма компенсации, причитающейся владельцу картины, признанной культурным наследием человечества, может показаться весьма соблазнительной даже далеко не самому бедному человеку.
- В таком случае чего ради Марин решил рассказать вам о том, как он все это устроил? - поинтересовался совсем молоденький инспектор.
- Элементарно, друг мой, - опередив Векслера, ответил ему более старший, умудрённый опытом коллега. - Если бы Федор Николаевич не был на все сто процентов уверен в том, что картина возвращена законному владельцу, он бы непременно доложил обо всём произошедшем руководству. А после приватной беседы с инспектором, в которой он вполне убедительно разъяснил ему свои мотивы, Марин мог не опасаться, что в компьютерной сети Департамента появится новый файл под именем «Павел Марин. Контрабанда и мошенничество».
- Совершенно верно, - согласился с выводами инспектора Векслер.

Глава 15

- Но какое все это имеет отношение к Пикассо? - непонимающе приподнял бровь инспектор Егоршин. - Помнится, собирались рассказать именно о нем.
Слушая историю, рассказанную Векслером, инспектор несколько приободрился и воспрял духом. Ситуация, в которой он оказался по вине неловкого стажёра, уже не казалась ему настолько безвыходной, что хоть в петлю лезь или с моста вниз головой.
- Все верно, - не стал отказываться от заявленной в самом начале разговора темы Векслер. - Как я уже, говорил, дело происходило в июле 1906 года в Каннах, - Векслер воздел вверх указательный палец. - Прошу обратить на это особое внимание. Как всем нам известно, именно в 1906 году закончился так называемый розовый период в творчестве Пикассо. Начиная со следующего года он уже всерьёз берётся за кубизм.
Итак, история, начавшаяся в 1906 году, нашла своё завершение только в наше время.
Славику, как оказалось, настолько понравилась наша совместная экскурсия в Канны, что он всерьёз начал подумывать о том, чтобы перейти из Отдела экологии в Отдел искусств. Как-то раз, недели через две после нашего возвращения, Славик заскочил ко мне в кабинет, чтобы обсудить эту идею. Мне все это было не особенно интересно, но я, как вежливый человек, указал Славику на свободный стул, не забыв, однако, предупредить о том, что могу уделить ему всего пару минут.
Славик уселся на стул, закинул ногу на ногу и совсем уж было собрался приступить к изложению своих планов, как вдруг взгляд его упал на стену, на которой у меня висел голографический календарь.
- Это он, - только и произнёс Славик, не сводя глаз с открытого листа календаря.
В голосе его было столько недоумения, что можно было подумать, будто он увидел у меня на стене портрет улыбающегося генерального инспектора Барциса.
- Черт! - Славик в растерянности быстро провёл ладонью по лицу. - Точно! Это он! - произнёс он ещё раз, уже без каких-либо колебаний, да вдобавок ещё и ткнул пальцем в календарь.
Календарь, между тем, был самый обыкновенный, точно такой же можно было увидеть едва ли не в каждом кабинете Отдела искусств, - нам их выдали в начале года вместе с чистыми мемори-чипами. Календарь был посвящён предстоящему юбилею Пабло Пикассо. На открытом листе был размещён портрет молодого Пикассо в возрасте двадцати пяти лет.
Я посмотрел на портрет художника и, не приметив в нём ничего необычного, перевёл взгляд на Славика.
- И что с того?
Славик посмотрел на меня. Глаза его возбуждённо поблёскивали.
- Это, - он снова ткнул пальцем в календарь, - тот самый парень, который на пляже в Каннах стащил у меня майку!
В душе у меня зародилось недоброе предчувствие.
Я переключил стереоэкран компьютера на дублирование изображения в двух плоскостях, чтобы видно было как мне, так и Славику. Запустив каталог Картера, я открыл раздел, посвящённый Пикассо.
- Посмотри внимательно на картины, - предложил я Славику. - Не попадётся ли что-нибудь знакомое.
Славик недовольно наморщил нос, - несмотря на желание перейти в Отдел искусств, интереса к живописи он не проявлял. Но отказаться было неудобно. Взяв джойстик, он начал быстро перелистывать иллюстрации каталога.
Какое-то время взгляд его равнодушно соскальзывал с одной картины на другую. И вдруг застыл. Точно так же, как в тот момент, когда он увидел на стене портрет Пикассо.
- Это, - тихо, почти шёпотом произнёс Славик.
- Перед нами на экране была картина «Авиньонские девицы», работа, выполненная Пикассо в 1907 году, его первый эксперимент с направлением в живописи, которое двумя годами позже получило название «кубизм».
Я уже понял, в чём дело, но все же спросил у Славика:
- Этот рисунок был на майке, которую у тебя стащили на пляже? - Славик молча кивнул.
Я выключил экран. И посоветовал Славику даже и не думать о переходе в Отдел искусств.
Мне показалось, что он правильно меня понял.

Глава 16

- Что же получается? - недоумевающе развёл руками Егоршин. - Пикассо - плагиатор?
- Круто берёшь, - усмехнувшись краем рта, слегка покачал головой Векслер. - А если так, то будь добр дать какое-то обоснование тому, о чём говоришь.
- Ну, здесь все просто, - с демонстративной небрежностью взмахнул рукой Егоршин. - Пикассо увидел «Авиньонских девиц» ещё до того, как сам написал картину. Следовательно, он не сотворил что-то новое, а просто воспроизвёл то, что видел.
- А каким образом «Авиньонские девицы» оказались на майке?
- Откуда же мне знать, - пожал плечами Егоршин. - Должно быть, какой-то модельер решил, что картина Пикассо будет хорошо смотреться на ней.
- Так, значит, она все же принадлежит кисти Пикассо?
Егоршин хотел было что-то ответить, но, подумав, смолчал.
- Получается, что Пикассо воспроизвёл свою собственную картину? - Векслер обвёл вопросительным, да при этом ещё и немного насмешливым взглядом обступивших его столик инспекторов. - По-вашему, это можно назвать плагиатом?
- Для чего же Пикассо утащил майку? - спросил один из инспекторов.
- Между прочим, на тот момент, о котором идёт речь, кубизма вообще не существовало, - заметил другой.
- И о чём это говорит? - насмешливо прищурился Векслер.
Инспектор, сделавший последнее замечание, смущённо пожал плечами.
- Если вас интересует моё мнение, - сказал Векслер, - то я полагаю, что к тому моменту, когда в руки Пикассо попала майка моего напарника, он думал о новом стиле, который, по сути, уже существовал в его сознании. Но по какой-то причине Пикассо все ещё не решался совершить революцию в искусстве. Возможно, он сомневался, будут ли оценены по достоинству его творческие поиски. Изображение же, которое Пикассо увидел на майке, убедило его в том, что медлить далее нельзя. Само собой, Пикассо не знал, что майка попала к нему из далёкого будущего, поэтому, увидев её, он, скорее всего, решил, что идея кубизма витает в воздухе, и если не он, то кто-то другой непременно реализует её в самое ближайшее время. Вот и все, - Векслер показал слушателям открытые ладони, словно хотел продемонстрировать, что он ничего от них не утаил. - Но если бы не Славик, то не исключено, что первая картина в стиле кубизма появилась бы двумя-тремя годами позже.
- Два-три года - немалый срок, - качнул головой светловолосый инспектор, державший в руке сандвич с тунцом, который он даже не надкусил. - История искусства могла пойти иначе, не продемонстрируй Пикассо публике свои картины, написанные в новом стиле, в 1907 году.
Прежде чем ответить, Векслер заглянул в свою чашку, в которой оставалось только несколько чаинок, прилипших к стенкам.
- Очень многое в мире пошло бы совсем иначе, не открой мы однажды временной спирали и не научись прыгать с одного её витка на другой. Должно быть, у каждого из нас имеется история, о которой он не очень-то хочет распространяться, - Векслер обвёл строгим, придирчивым взглядом столпившихся вокруг его столика инспекторов Департамента контроля за временем. - Порою мне кажется, что если всех вас как следует порасспросить, то сыскался бы и тот голубь, что принёс благую весть Деве Марии.
Сказано это было в шутку. Но почему-то вдруг все инспекторы разом принялись изучать рисунки на потолке бара.


ДЕЛО О КАРТИНАХ ВАН ГОГА

Глава 1

Утро выдалось божественно прекрасным. Небо сияло изумительно волшебной, кажущейся почти невозможной голубизной, для которой Винсент давно уже подбирал краски.
К сожалению, рассмотреть остальное мешала стена.
Винсент неторопливо направился к воротам.
Ворота, как всегда, были не заперты. Но обычно возле них сидел на табурете сторож, старик с неизменной потухшей трубкой в углу рта.
Анри Божеле. Так звали сторожа приюта для душевнобольных в Сен-Поль-де-Мозоле. Собственно, он почти все время дремал, сидя на низком неокрашенном табурете, оперевшись спиной о выбеленный столб. Его фигура являла собой некий сакральный символ, не понятный никому, кроме обитателей приюта, у каждого из которых при одном только взгляде на старика Божеле пропадало само желание пересечь черту, отделяющую территорию приюта от мира, лежащего за воротами. За те пять лет, что Анри Божеле исполнял обязанности сторожа в приюте, у него ни разу не возникло непонимания с кем-либо из больных.
Но сегодня старика Божеле на месте не было. Возле чуть приоткрытой створки ворот стоял только его табурет.
Сей удивительный факт вызвал у Винсента лёгкое недоумение. В его понимании отсутствие старика Божеле на обычном месте было равносильно тому, как если бы таинственным образом исчезли сами ворота.
Винсент приблизился к воротам и тронул правую створку рукой. Металлическая решётка качнулась на петлях, тихо пропевших свою короткую скрипучую песню, знакомую каждому, кто хотя бы раз выходил за ворота.
Винсент выглянул за ворота лишь за тем, чтобы убедиться, что старика Божеле нет и там.
Вдоль ограды тянулась узкая грунтовая дорога, по которой редко кто проезжал. А чуть дальше, всего в нескольких метрах от обочины, начиналось поле, засаженное подсолнухами.
Не поле, а бескрайнее море фантастических жёлтых цветов.
Огромные круглые соцветия с большими корзинками, плотно заполненными крошечными оранжевыми цветками, окаймлённые широкими ярко-жёлтыми лепестками, сидели на упругих зелёных стеблях, сгибающихся под этой тяжестью, и плавно качались из стороны в сторону, когда над полем пролетал лёгкий, едва ощутимый вздох ветра.
Винсент приподнял голову, чтобы взглянуть на неспешно проплывающие над полем облака. Созданное самой природой сочетание голубого, жёлтого и белого цветов было настолько великолепным, что у художника на мгновение перехватило дыхание. Голова закружилась, а в ушах послышался слабый, отдалённый, протяжный звон, похожий на комариную трель. Перед глазами поплыли, накладываясь друг на друга, словно мазки, положенные широкой кистью, фрагменты картин, которые Винсент только собирался написать.
Винсенту было знакомо подобное состояние. Он неизменно погружался в него всякий раз перед тем, как приняться за новую картину. Прежде Винсент полагал, что это удивительное состояние даровано ему богом, который, выбрав его в качестве посредника, предоставил ему чудесную возможность не просто запечатлять удивительные моменты окружающей его реальности, но раскрывать при этом внутреннюю суть предметов и образов, которые для подавляющего большинства людей чаще всего оставались невидимыми. Но врачи в приюте объяснили ему, что это не так. Посещающие его видения вовсе не божественное откровение, а всего лишь плод его больной фантазии. Поэтому, если он хочет чувствовать себя здоровым, ему следует бороться с видениями, гоня их прочь всякий раз, как только они попытаются овладеть его разумом.
У Винсента не было никаких оснований не верить тому, что говорили врачи. С тех пор, как он оказался в Сен-Поль-де-Мозоле, художник и в самом деле стал чувствовать себя лучше. И, хотя видения посещали его все реже, он нарисовал много новых картин, перенося на холст то, что уже было явлено ему когда-то. А одну из картин, «Красную виноградную лозу», даже удалось продать. Купила её дама, которую пригласил в приют один из врачей, предложив ей взглянуть на картины Винсента. Даму звали Анна Бош, и заплатила она за картину Винсента ровно четыреста франков. Винсент был на седьмом небе от счастья. «Красная виноградная лоза» оказалась первой картиной, которую ему удалось продать. Кроме того, что теперь у него имелись деньги, необходимые для покупки холста, красок и кистей, сам факт продажи свидетельствовал о том, что есть люди, которым удалось увидеть в картинах Винсента то, что он пытался до них донести.
Чтобы прийти в себя, Винсент сделал глубокий вдох. Достав из кармана пеньковую трубочку на тонком прямом чубуке, он аккуратно набил её табаком и, сунув в угол рта, не спеша раскурил. Выпустив из уголка рта струйку сизого табачного дыма, Винсент вновь посмотрел на поле подсолнухов.
На этот раз на губах его появилась мечтательная, немного смущённая улыбка. Полуприкрыв глаза, Винсент задумался о чём-то своём. Время от времени он подносил к губам трубку и делал глубокую затяжку.
Так он стоял неподвижно возле открытых ворот приюта минут семь, пока в трубке не выгорел весь табак.
Выбив трубку о выбеленную стойку ворот, Винсент сунул её в карман и неторопливо зашагал в сторону поля.
Раздвинув обеими руками зелёные, мясистые стебли, Винсент погрузился в море подсолнухов, наполненное тихим шелестом листвы и тяжёлыми, дурманящими запахами летнего полдня, смешавшего воедино ароматы сухой земли, подвядшей на солнце листвы, пыльцы, слетающей с оранжевых рылец миллионов крошечных цветков, и ещё что-то, напоминающее о пчелином улье, соты в котором полны мёда.
Винсент двигался вперёд, не выбирая пути. Он не знал, куда и зачем идёт. Он просто прокладывал себе дорогу среди стеблей подсолнухов. Время от времени, ладонью прикрывая глаза от острых солнечных лучей, он поглядывал на небо, как будто надеялся, что оттуда, сверху, ему будет явлен знак, узрев который он наконец-то поймёт, верным ли путём движется.
Неожиданно поле кончилось.
Винсент вышел на выкошенную лужайку и чуточку удивлённо посмотрел по сторонам. Причина его удивления крылась в том, что когда Винсент пробирался среди подсолнухов, видя вокруг себя только безбрежное жёлто-оранжевое, слегка колышущееся полотно, он почти поверил, что поле это никогда не кончится, поскольку оно и есть весь мир. И, вопреки расхожему мнению, жизнь - это тоже поле, которое каждому надлежит перейти.
Неподалёку виднелся крестьянский двор. Трехоконный дом под двускатной крышей, чуть покосившийся сарай, хлев с распахнутыми воротами и истоптанный скотиной двор были обнесены изгородью из двух длинных параллельных жердей, перекинутых от столба к столбу.
Винсент подошёл к изгороди и, взобравшись на верхнюю перекладину, уселся на неё, поджав ноги, словно петух на насесте. Окинув взглядом двор, он не увидел ни единого живого существа, если не считать бабочки-капустницы, присевшей на конец топорища, глубоко загнанного в чурбак колуна.
Что-то странное происходило сегодня в мире. Вначале от ворот приюта исчез старик Божеле, который никогда не покидал своего поста, а теперь ещё и этот опустевший двор. Куда исчезли все люди?
Размышляя над этим вопросом, Винсент достал из кармана трубочку, набил её табаком и не спеша выкурил.
Выбив трубку о перекладину изгороди, Винсент спрыгнул на землю.
Сначала он заглянул в хлев. Здесь царил полумрак. Свет проникал через узкие горизонтальные окошки, похожие на бойницы. Резко пахло тёплым навозом и прелой соломой. Но, так же как на дворе, в хлеву не было ни единого живого существа. Не видно было даже кур, которые на каждом крестьянском дворе глупо топчутся тут и там, разрывая лапами землю и мусор, в надежде отыскать что-нибудь, что можно кинуть в набитый мелкими камешками желудок.
Винсент озадаченно покачал головой. Выйдя из хлева, он направился к сараю. Двери сарая были распахнуты настежь. Зайдя в помещение, Винсент увидел справа от себя длинный стол - две широкие, гладко оструганные доски, уложенные на козлы. На столе и вокруг него были рассыпаны золотистые стружки, наполнявшие воздух восхитительным ароматом древесной смолы.
Винсент взял лежавшую на краю стола соломенную шляпу с широкими полями. Шляпа была изрядно помятой и далеко не новой. Из прорех на тулье и полях торчали пучки бледно-жёлтой соломы. Покрутив шляпу в руках, Винсент надел её на голову и медленно двинулся вдоль стены, на которой были развешаны столярные инструменты.
Так он дошёл до противоположной стены с большим окном. Рамы со стёклами в окне не было, а широкая ставня, которой окно закрывалось на ночь, стояла снаружи, прислонённая к стенке сарая.
На краю подоконника, залитого золотистым солнечным светом, лежала вещь, которую Винсент никак не ожидал здесь увидеть. Это был чёрный, покрытый слоем смазки пистолет, выглядевший совсем как новенький. Винсент ничего не понимал в оружии, а потому не мог определить даже марку пистолета. Да ему это было и не интересно вовсе.
Винсент взял пистолет в руку. Ладонь почувствовала приятное тепло нагретого солнцем металла. Капля смазки потекла по запястью. Винсент поймал её указательным пальцем другой руки, после чего вытер палец о край рубахи.
Винсент надавил большим пальцем на выступающую скобу затвора. Сухо щёлкнула взводящая курок пружина.
Винсент посмотрел за окно, на расстилающееся от края и до края, залитое ясным июльским солнцем поле золотых подсолнухов, за которым не было видно даже крыш приюта, который он покинул, и улыбнулся - счастливо, как ещё никогда в жизни.
Прижав ствол пистолета к тому месту с левой стороны груди, под которым явственно ощущались ровные, неспешные удары сердца, Винсент нажал на спусковой крючок.

Глава 2

Тимур Барцис, генеральный инспектор Отдела искусств Департамента контроля за временем, возвышался над огромным, тяжёлым двухтумбовым столом как скала, как монолит, как вечная, незыблемая основа всех основ. Абрис этой впечатляющей своими масштабами композиции напоминал пирамиду, причём, как отметил про себя инспектор Малявин, скорее пирамиду Храма Солнца в Мачу-Пикчу, нежели погребальную египетскую.
Про стол, так же как про самого генерального инспектора, по Департаменту ходили легенды. Кто-то даже поговаривал, что стол этот, в достопамятные времена принадлежавший Леониду Брежневу, одному из правителей Советской Империи, до того приглянулся Барцису в бытность его оперативником, что, став генеральным инспектором, он не удержался и во время операции, проводимой под его контролем в середине 70-х годов XX столетия, умыкнул его прямо из Кремля.
Редкая возможность как следует изучить легендарный стол отнюдь не наполняла радостью души инспекторов Малявина и Фроста. Так уж повелось в Отделе искусств: вызов в кабинет генерального инспектора чаще всего не сулил оперативнику ничего хорошего.
- Итак, господа, - генеральный инспектор поднял голову и обратил своё красное, одутловатое лицо с огромным носом-картошкой и высоко поднятыми широкими надбровными дугами в сторону инспекторов. Тяжёлый взгляд медленно переместился с одного на другого.
Малявин зябко передёрнул плечами и, опустив глаза, принялся изучать носок своего левого ботинка. Фросту же пришла в голову безумная мысль побороться с генеральным инспектором взглядами. На это его спровоцировало, скорее всего, то, что он не ощущал за собой никакой вины. Но он совершенно упустил из виду тот факт, что вина - понятие весьма субъективное. И если сам ты не чувствуешь за собой никакой вины, то это вовсе не означает, что начальство придерживается на сей счёт той же точки зрения.
Должным образом оценив тоскливый взгляд Фроста, генеральный инспектор решил начать именно с него.
- Может быть, вы перестанете строить мне глазки, инспектор Фрост, - медленно изрёк он. - Я предпочёл бы услышать ваше мнение о последнем Лондонском аукционе.
- Ничего особенного, - дёрнул плечом Фрост. - Ни одна из работ, выставлявшихся в этом году на аукционе, не представляет интереса для нашего ведомства. Мемори-чип с компьютерной версией каталога мы с инспектором Малявиным приложили к нашему отчёту и сдали в архив.
- В архив, значит, - как будто просто констатируя факт, Барцис пару раз вяло кивнул. - А как насчёт двух новых картин Ван Гога, не внесённых в Каталог всемирного наследия? Их, выходит, тоже в архив?
Малявин, не отрывая взгляда от ботинка, меланхолично кивнул. Едва узнав о том, что шеф затребовал его с Фростом к себе, он уже понял, о чём именно пойдёт речь.
Последние пару месяцев Винсент Ван Гог не давал старику покоя. Да и не только ему одному. Весь отдел передёрнуло два месяца назад, когда на традиционной весенней галерее в Киеве были выставлены сразу три новые, никому прежде не известные картины Ван Гога. Спустя пару недель на аукционе «Кристи» всплыли ещё две новые работы Винсента. Барцис поставил на уши весь отдел, но, естественно, никаких следов таинственного обладателя неизвестных картин Ван Гога, неожиданно решившего расстаться со своим сокровищем, обнаружить не удалось. Торговцы искусством, которые были обязаны предоставлять Департаменту контроля за временем всю необходимую информацию, ничем помочь не могли - все сделки по Ван Гогу были заключены через подставных лиц. Торговцев такое положение дел вполне устраивало, поскольку в противном случае они рисковали потерять самых выгодных своих клиентов. А инспекторам Департамента оставалось только зло скрипеть зубами да грозить торговцам санкциями, которых те, как правило, не слишком-то боялись, поскольку государственные служащие всегда были вынуждены действовать в рамках закона, который они же сами и защищали, а у частных предпринимателей зачастую оставались лазейки, через которые они при каждом удобном случае пытались что-нибудь протащить.
Пять ранее неизвестных картин Ван Гога, появившиеся за две недели, - это, как ни крути, нечто выходящее за рамки обыденного. Поэтому критику, которую обрушил генеральный инспектор Отдела искусств на головы своих подчинённых, следовало признать вполне обоснованной. Однако со временем все как будто улеглось. Факт внезапного появления пяти картин Ван Гога сам по себе, несомненно, настораживал, однако никакого злого умысла за ним, похоже, не крылось. Новые работы великого голландца заняли свои места в Каталоге всемирного наследия, а сотрудники Департамента, забыв о Винсенте, занялись более неотложными делами. Впрочем, как оказывается, забыли о нем все, за исключением генерального инспектора.
Меланхолично ковыряя носком ботинка ковёр на полу кабинета, Малявин пытался припомнить, чем он мог в последнее время прогневать судьбу? Почему ещё две новые картины Ван Гога всплыли на всеобщее обозрение именно на том аукционе, на котором пришлось присутствовать ему с напарником? Разве мало на свете других мест, где торгуют картинами?
Как бы там ни было, выбранная Малявиным тактика отмалчивания оказалась более чем успешной. Генеральный инспектор только время от времени бросал на него косой взгляд, вроде как просто для того, чтобы не забыть о его существовании, но все внимание шефа было обращено на Фроста.
А Фроста словно вдруг прорвало. Вместо того чтобы повинно склонить голову, он вознамерился защитить свои честь и достоинство, прочитав Барцису вводный курс теоретической темпористики.
- Видите ли, господин генеральный инспектор, - уверенно начал Фрост. - Все дело в том, что время представляет собой не прямую линию, а спираль с длиной витков, варьирующейся в своей протяжённости от ста до ста пятидесяти лет. Соответственно, и путешествие во времени представляет собой не путь по прямой, а, образно выражаясь, прыжок с одного витка временной спирали на другой. Используя темпоральный модулятор, мы можем попасть не в любой, какой пожелаем, день прошлого, а лишь в один из дней, сопряжённых через определённое число витков временной спирали с днём сегодняшним…
Малявин, мельком взглянув на Барциса, заметил, что лицо генерального инспектора медленно приобретает багровый оттенок, подобно тому, как краснеет панцирь рака, брошенного в чан с бурлящим кипятком. Не успел Малявин мысленно отправить всем знакомым и незнакомым богам, к услугам которых прежде прибегать ему ещё не доводилось, просьбу о том, чтобы его напарнику не пришло в голову объяснять генеральному инспектору принцип действия темпорального модулятора, как Фрост незамедлительно перешёл именно к этому вопросу.
- Принцип сопряжённости, открытый в семидесятых годах двадцать первого века Стоцким, позволяет проникнуть в зону безвременья, заполняющую пространство между витками временной спирали, и, используя резонансные импульсы…
Тут уж Малявин счёл необходимым вмешаться, хотя прекрасно понимал, что тем самым рисковал, подобно громоотводу, навлечь на себя заряд начальственного гнева, масса которого, судя по выражению лица шефа, была близка к критической.
- Я позволю себе перебить моего коллегу, - вклинился в речь Фроста Малявин, как только тот сделал короткую паузу, чтобы набрать в лёгкие воздуха, - поскольку вводная часть его речи грозит затянуться. - Он незаметно ткнул кулаком в спину попытавшегося было что-то возразить Фроста и открыто посмотрел в глаза генеральному инспектору. - Он просто хотел сказать, что из сегодняшнего дня мы можем переместиться на отрезок витка временной спирали, соответствующий 1864 году, когда Винсенту Ван Гогу исполнилось одиннадцать лет и о карьере художника он даже не помышлял. Следовательно, возможность контрабанды картин Ван Гога из этого года полностью исключена. Отрезок следующего витка временной спирали, сопряжённый с сегодняшним днём, соответствует 1992 году. В это время Ван Гог уже признанный художник, давно ушедший в лучший мир, все его работы разошлись по музеям и частным коллекциям и занесены в каталоги. Исчезновение даже одной картины Ван Гога из 1992 года не могло остаться незамеченным. Не говоря уж о семи.
- Таким образом, - тоном, не предвещающим ничего хорошего, начал Барцис, - вы хотите убедить меня в том, что семь ранее неизвестных картин Ван Гога, появившиеся на торгах за последние два месяца, никак не могут быть предметом контрабанды из прошлого. А следовательно, и Департаменту контроля за временем нет до них никакого дела. Я правильно вас понял?
Прежде чем Малявин успел взвесить и всесторонне оценить реплику шефа с тем, чтобы подобрать тот единственный правильный ответ, который позволил бы обоим инспекторам избежать дальнейших неприятностей, Фрост уже радостно воскликнул:
- Вы, как всегда, ухватили самую суть проблемы, господин генеральный инспектор!
Малявин был уверен, что после такого Барцис непременно взорвётся. Но, вопреки столь неутешительному прогнозу, генеральный инспектор сумел сохранить присущее ему ледяное спокойствие и каменное самообладание.
- Ну вот и отлично, - гораздо тише, чем обычно, что в данной ситуации также следовало расценивать как дурное знамение, произнёс он. - Поскольку совместными усилиями мы установили, что в темпористике я кое-что смыслю, самое время и вам, господа инспекторы, продемонстрировать свои способности. На это у вас ровно неделя. В следующую среду вы, вот в этом самом кабинете, поведаете мне о происхождении семи ранее неизвестных работ Ван Гога. До этого времени можете быть свободны.
Констатируя тот факт, что сегодняшний разговор завершён, генеральный инспектор припечатал к лакированной поверхности стола широкую, тяжёлую ладонь.

Глава 3

Малявин первым рванулся к выходу.
Фрост, несколько подзадержавшись на старте, едва сумел догнать его в коридоре.
- Ты в своём уме?! - не глядя на напарника, севшим от возмущения голосом зашипел Малявин. - Не смог придумать другого развлечения, кроме как начать злить старика?!
- Я почувствовал, что он собирается повесить на нас это мёртвое дело! - в искреннем порыве оскорблённой добродетели взвился на дыбы Фрост, по-прежнему не чувствующий за собой никакой вины.
- Отлично! - вскинул руки к потолку Малявин. - Только не мни себя Кассандрой! То, что мы получили дело, вовсе не подтверждает твои провидческие способности, а свидетельствует о том, что усилия, которые ты для этого приложил, не пропали втуне!
Выплеснув разом всё своё возмущение безответственным поведением напарника, Малявин почувствовал себя значительно лучше. Остановившись возле кафе-автомата, он уже почти спокойным голосом спросил:
- Тебе кофе взять?
- Да, - угрюмо кивнул Фрост. - Чёрный, с тремя кусками сахара.
- Знаю, - буркнул Малявин.

Глава 4

В кабинете Фрост первым делом схватил с полки толстенный каталог «Античное искусство» и, широко размахнувшись, что было сил шарахнул книгой по столу.
- Когда я в должности стажёра пришёл в Департамент контроля за временем, мне предложили на выбор три отдела: наркотики, нравы и искусство, - Фрост раскрутил за спинку вращающееся кресло и, точно угадав момент, прыгнул в него. - Я выбрал Отдел искусств, решив, что это самое спокойное место. С тех пор я вот уже одиннадцатый год ежедневно убеждаюсь в том, как глуп был в молодости.
Сделав последний оборот, кресло остановилось. Фрост посмотрел на коллегу в надежде найти в его взгляде сочувствие или, на худой конец, хотя бы понимание. Но вместо этого обнаружил лишь неизбывную тоску.
- Я слышу это от тебя всякий раз после того, как мы выходим из кабинета шефа. - Малявин поставил перед напарником пластиковый стакан с кофе. - И вот что я думаю: если бы с того дня, когда ты начал работать в Отделе искусств, ты поумнел хотя бы на йоту, то сегодня дело о неизвестных картинах Ван Гога досталось бы не нам.
- А при чем здесь я? - обиженно развёл руками Фрост. - Старик с самого начала задумал скинуть на нас это дело.
- Напрасно ты так думаешь, - недобро усмехнулся Малявин. - Решение о передаче дела нам Барцис принял только после твоего блестящего выступления.
- С чего ты это взял?
- Наблюдательнее надо быть, коллега, - Малявин снисходительно похлопал напарника по плечу. - У старика под рукой лежал лист бумаги, на котором красным карандашом было написано: «Первое. Малявин и Фрост - Лондонский аукцион. Второе. Герасимов - Ван Гог». После того как ты помог старику уяснить принцип действия темпорального модулятора, его рука, не дрогнув, вычеркнула второй пункт.
- Я действовал в наших общих интересах, - убеждённо заявил Фрост.
- А, что теперь толковать об этом… - вяло махнул рукой Малявин.
Присев на угол стола, он сделал глоток кофе и недовольно поморщился. Наладчик, два дня ковырявшийся в автомате, так и не смог научить его готовить напиток, соответствующий названию. То, что наполняло стакан, походило на кофе только цветом и температурой, но никак не ароматом.
- С чего предлагаете начать расследование, коллега? - отставив стакан в сторону, воззрился на напарника Малявин.
- Но ты-то понимаешь, что эти картины никак не могут являться контрабандой из прошлого? - с надеждой посмотрел на него Фрост.
- Это я понимаю, - кивнул Малявин. - Чего я никак не могу понять, так это того, откуда в XXII веке могли появиться семь! - Акцентируя внимание на этой цифре, Малявин поднял указательный палец. - Семь ранее неизвестных картин Ван Гога! Если у тебя имеются на этот счёт какие-то соображения…
- Неожиданная находка где-нибудь в запасниках исключается? - на всякий случай спросил Фрост.
- Абсолютно, - покачал головой Малявин. - Случайно могла бы затеряться одна картина, но никак не семь.
- А как тебе гипотеза насчёт династии безумных коллекционеров, прятавших все это время картины Ван Гога в своём фамильном склепе? - предложил новую версию Фрост.
- Это звучит уже лучше, - сохраняя серьёзный вид, кивнул Малявин. - Но нам придётся представить шефу главу этой спятившей семейки.
- Если серьёзно, у меня нет абсолютно никаких идей, - безнадёжно покачал головой Фрост.
- Аналогично, - тяжко вздохнул Малявин. - И все же нам нужна для начала хоть какая-то версия, за разработку которой можно взяться.
- Что мы имеем, - Фрост приготовил раскрытую ладонь, с тем, чтобы начать загибать на ней пальцы. - Семь интересующих нас картин Ван Гога не могли быть переправлены контрабандным путём из прошлого. Версию о неожиданной находке в наше время мы тоже исключаем. Следовательно… - Фрост сделал многозначительную паузу. - Это не Ван Гог.
- Подделка? - спросил Малявин.
- Единственное возможное решение, - ответил Фрост.
- А как же заключения экспертов?
- Эксперты, работающие на торговцев произведениями искусств, получают свою долю от выручки, а потому заинтересованы в том, чтобы картины были оценены как можно дороже. Ну а что касается музейных экспертов, то им, возможно, и удалось докопаться до истины, вот только не хотят они признаваться в том, что ценное приобретение оказалось на самом деле всего лишь умело сработанной подделкой.
Малявин потёр рукой подбородок.
- Звучит вполне правдоподобно, - сказал он. - Остаётся только получить доказательства.
- Две из пяти картин приобретены Цветаевским музеем, - улыбнулся Фрост. - С него и начнём.

Глава 5

Спустя два часа инспекторы сидели в кабинете директора Цветаевского музея, имея на руках санкцию ответственного эксперта Департамента контроля за временем, удостоверяющую необходимость дополнительной экспертизы недавно приобретённых музеем картин Ван Гога «Нарциссы» и «Мост над бурными водами».
Ознакомившись с предоставленной ему бумагой, директор тяжело вздохнул.
- Так и знал, что с этими двумя картинами возникнут проблемы, - признался он. - Но удержаться от их приобретения не смог. Это подлинные шедевры Ван Гога, ставшие украшением нашей коллекции.
- Какие именно проблемы вы имели в виду? - тут же поинтересовался Фрост.
- Не знаю, - растерянно пожал плечами директор. - Но вот вы пришли, а значит, и проблемы возникли… Я же здравомыслящий человек и понимаю, что просто так, ниоткуда в XXII веке картины Ван Гога возникнуть не могут.
- Ну, пока мы никаких претензий к вам не имеем, - заверил директора Малявин. - Мы просто хотели бы взглянуть на картины и взять на экспертизу образцы использованных в них материалов.
При последних словах инспектора директор болезненно поморщился, словно это у него собирались брать образцы живой плоти.
- Картины выставлены в зале, - сказал он. - Если не возражаете, мы взглянем на них прямо там.
- Конечно, - согласился Малявин. - Только на то время, пока мы будем работать с картинами, зал придётся закрыть для посетителей.

Глава 6

Новинки занимали почётные места среди двух десятков других картин великого голландца, составляющих постоянную экспозицию музея. Небольшого размера, как почти все работы Ван Гога, они были заключены в простые светлые деревянные рамы.
Полотна, ставшие для инспекторов причиной головной боли, были поистине великолепны.
На первой, называвшейся «Нарциссы», был изображён букет цветов, поставленный в прозрачный стакан с водой. Фон картины был почти абсолютно черным, с незначительными темно-фиолетовыми вкраплениями и редкими золотистыми точками, похожими на пронзившие беспросветную ночную мглу звезды. Удивительный визуальный эффект возникал за счёт того, что стакан не имел под собой опоры, но при этом не висел в окружающей его темноте, а твёрдо и уверенно стоял на чём-то, утопающем во мраке и остающемся невидимым для зрителя.
Вторая картина также полностью соответствовала своему названию. На ней был изображён крутой изгиб реки. Ударившись в ближний к зрителю берег, водный поток словно бы распадался на бесчисленное количество тончайших нитей, которые, причудливо извиваясь, сплетались в замысловатые орнаменты, похожие на таинственные знаки никому не известной письменности. Река исчезала за краем рамы и снова возникала на втором плане картины. Именно там, в правом верхнем углу, над водным потоком нависал небольшой горбатый каменный мост без перил, который был почти неразличим из-за царившей вокруг темноты. Ночь, изображённая на картине, была безлунной. Только редкие золотистые точки звёзд, складывающиеся в незнакомые созвездия, украшали почти абсолютно чёрное небо, которое благодаря мастерству художника казалось бесконечно глубоким. Весь мир был поглощён мглой. Оставалась одна только река, но и её воды уносились все туда же, во тьму.
Возле картин инспекторов уже поджидал штатный эксперт музея с папкой документации под мышкой.
- Вы уверены в подлинности картин? - вкрадчиво поинтересовался у директора Малявин.
- Вне всяких сомнений, - уверенно ответил тот.
- Меня настораживает то, что у обеих картин одинаковый фон, - признался Малявин.
- Так же, как и у остальных пяти вновь явленных миру работ великого мастера, - улыбнувшись, добавил директор. - По-видимому, все они относятся к одному периоду в творчестве Ван Гога.
- Точной датировки нет?
- Нет, - покачал головой директор. - Но, по заключениям видевших эти картины специалистов, они, скорее всего, были созданы в последние годы жизни художника.
Эксперт распахнул перед Фростом свою папку так, как это обычно делает официант, предлагая клиенту ознакомиться с меню.
- Вот акты, сопровождавшие картины при продаже, - эксперт быстро перекинул несколько листов. - А это результаты экспертизы, проведённой лабораторией нашего музея. Как вы можете убедиться, для того чтобы подтвердить подлинность картин, мы тщательнейшим образом провели все необходимые исследования…
Предоставив Фросту возможность поговорить с экспертом, Малявин занялся непосредственно картинами. Подойдя к той, на которой были изображены нарциссы, он кончиками пальцев провёл по периметру рамы, словно желая убедиться в том, что на ней нет пыли.
- Картины были приобретены в рамах? - спросил он директора музея.
- Нет, - ответил тот. - Рамы наши. Бывший хозяин картин хранил их скрученными в рулоны. Даже на подрамники их натянули только для того, чтобы выставить на продажу.
Малявин удивлённо поднял бровь, - хранить шедевры Ван Гога, свёрнутыми в рулоны, было более чем странно.
Инспектор осторожно провёл пальцем по поверхности картины. Как и следовало ожидать, краски были покрыты сверху тонким, незаметным для глаза слоем стабилизирующего состава «200-В». Синтезированный лет тридцать назад жидкий полимер с необыкновенно высоким показателем текучести и близкой к нулевой степенью преломления света, обладающий способностью быстро твердеть на воздухе, в кратчайший срок завоевал признание как музейных работников, заботящихся о сохранности шедевров, так и самих художников, стремящихся сохранить свои работы для потомков.
- Вы купили картины уже покрытые стабилизатором? - поинтересовался Малявин.
- Естественно, - наклонил голову директор. - В наше время воспользоваться стабилизатором может любой. Однако следует признать, что эти две работы стабилизированы со знанием дела.
- Мы не смогли обнаружить в покрытии ни единого изъяна, - вклинился в разговор музейный эксперт, которому успела наскучить не особенно содержательная беседа с Фростом.
Чтобы взглянуть на тыльную сторону картины «Мост над бурными водами», Фрост приподнял её за нижний край рамы.
- Осторожнее! - бросившись к нему, директор схватился за раму с таким испуганным видом, словно инспектор собирался снять картину со стены и унести с собой.
- Все в порядке, - недоумевающе взглянул на музейного работника Фрост. - Я умею обращаться с подобными вещами.
- Задние стороны холстов обеих картин абсолютно чистые, - сказал директор. - Никаких надписей, пометок или штампов.
Фрост удовлетворённо кивнул, но все же решил самолично удостовериться в истинности слов директора.
- Кто дал названия картинам? - спросил Малявин, разглядывая тыльную сторону «Нарциссов». - На картинах стоит только подпись художника, но нет ни даты, ни названия.
- Не знаю, - пожал плечами директор. - Мы оставили те названия, под которыми картины значились в аукционном каталоге.
- Ну что ж, - Фрост поправил картину на стене. - Нам остаётся только взять образцы для анализов.
При этих его словах директор побледнел так, что оба инспектора испугались, не случится ли у него сердечный приступ. Лицо же эксперта, напротив, сделалось багровым, словно перед апоплексическим ударом.
- Не волнуйтесь вы так, - попытался успокоить музейных работников Малявин. - У нас первоклассное оборудование.
Поставив на пол принесённый с собой кейс, Малявин раскрыл его и продемонстрировал музейным работникам семплер новейшего образца, снабжённый автоматической насадкой для восстановления материи на молекулярном уровне.
- Неужели это так необходимо?.. - поднеся руку к горлу, сдавленным голосом произнёс директор.
Скорбно прикрыв глаза веками, Малявин молча наклонил голову. В эту минуту он был похож на врача, убеждающего родственников тяжелобольного в том, что предписанная им операция на самом деле необходима. Выждав положенное в подобных случаях время, инспектор обратился лицом к картине и в левом нижнем углу, возле самой рамы пронзил полотно микроиглой семплера.
Процедура была обычная, сотни раз проверенная на других, менее ценных экспонатах. Мало того что прокол был практически незаметен для глаза, так ещё и восстановитель материи воспроизвёл на прежних местах все до последней молекулы, извлечённые из полотна иглой. Не было ни единого случая, чтобы кто-либо из экспертов, которым предлагалось изучить картину после взятия с неё образца, смог обнаружить место, где полотно было проколото иглой семплера. Музейным работникам все это было превосходно известно, и тем не менее, извлекая иглу семплера из картины, Малявин услышал у себя за спиной слово, едва слышно, но весьма выразительно произнесённое музейным экспертом:
- Вандалы!..
Малявин предпочёл сделать вид, что не расслышал сказанного. Тяжело вздохнув, он наклонился, чтобы уложить семплер в предназначенную для него ячейку на дне кейса. Музейные работники могли думать о нем всё, что угодно, но задачу свою он выполнил: оставшийся в полой игле столбик материала, представляющий собой образец среза полотна вместе со слоем нанесённой на него краски, будет передан на исследование в лабораторию Департамента контроля за временем.

Глава 7

Малявин с Фростом успели сдать образцы в лабораторию Департамента за десять минут до её закрытия. Акцентируя особое внимание на том, что дело не терпит отлагательств и находится под личным контролем Барциса, инспекторы сумели добиться твёрдых заверений, что результаты исследований будут готовы к завтрашнему утру.
И все же на следующий день, несмотря на все обещания, сотрудник лаборатории появился в кабинете инспекторов только ближе к обеду. Но был это не простой лаборант, обычно бегающий по этажам с документацией, а сам Игорь Кравич, о котором руководитель лабораторного отдела Департамента без тени улыбки говорил: «Если Кравич уйдёт из лаборатории, её придётся закрыть». Кравич являл собой редкий тип не просто мастера, а подлинного фаната дела, которому посвятил жизнь. Он владел практически всеми методами исследования материи, позволяющими определить её возраст. Рассказывают, что как-то раз он на спор определил точные даты и места изготовления трех совершенно одинаковых на первый взгляд носовых платков, всего лишь потерев материю между пальцами. Возможно, это была всего лишь байка. Но по поводу результатов, полученных Кравичем в лабораторных условиях, сомнений ни у кого не возникало.
Войдя в кабинет, Кравич бросил на стол перед Фростом стандартную синюю папку, а сам упал в кресло, ладонью прикрыв глаза от яркого света.
- Кофе… - едва.слышно выдохнул он.
- Момент… Малявин выбежал за дверь и вскоре вернулся с двумя стаканами пойла, изготовляемого кафе-автоматом.
Приняв из его рук первый стакан, Кравич осушил его единым залпом, словно принимал лекарство. Возможно, вкус у кофе был и отвратительным, но кофеина в нём было достаточно. Сделав глубокий вдох, Кравич смог отвести ладонь от глаз и взглянуть на дневной свет покрасневшими от бессонницы глазами.
- Опять всю ночь работал? - с сочувствием спросил Фрост.
Кравич молча кивнул. Малявин протянул ему второй стакан кофе.
- Ну и задачку вы мне подкинули! - сделав глоток, с восхищением цокнул языком Кравич.
- Удалось обнаружить что-нибудь любопытное? - насторожился Малявин.
- Все здесь, - Кравич стукнул ногтем по принесённой папке.
Фрост раскрыл лежавшую перед ним папку и начал перебирать подшитые в ней листы, с восхищением и полнейшим непониманием всматриваясь в безупречную чёткость вычерченных самописцами графиков, аляповатую пестроту цветных спектрограмм и восхитительную строгость бесконечных столбцов чисел.
- Это годится для отчёта, - прихлопнул бумаги ладонью Малявин. - А нам ты простым человеческим языком объясни, что тебе удалось выяснить? Эти две картины настоящие или нет?
- Что ты понимаешь под словом «настоящие»? - как-то очень уж хитро посмотрел на инспектора Кравич.
- Эти картины принадлежат кисти Ван Гога? - задал более конкретный вопрос Фрост.
- Да, - уверенно ответил Кравич.
- Черт! - с досадой щёлкнул пальцами Малявин.
- Но Ван Гог не мог их написать, - добавил Кравич.
Оба инспектора с немым недоумением воззрились на эксперта, который, откинувшись в кресле, спокойно попивал свой кофе.
- Как прикажешь это понимать? - первым пришёл в себя Фрост.
- Все по порядку, - поставив опустевший стакан на стол, Кравич подался вперёд, в сторону слушателей. - В первую очередь я подверг компьютерному анализу голографические снимки обеих картин. Как вам, должно быть, известно, можно подделать стиль и манеру рисования того или иного художника, но движения грифеля его карандаша или мазки кисти неповторимы, как почерк человека. При тщательном анализе подделку всегда можно отличить, если имеется необходимое для точного сравнения количество образцов, достоверно принадлежащих интересующему нас мастеру. С Ван Гогом никаких проблем нет, поскольку образцов его художественного «почерка» более чем достаточно. После проведённого анализа компьютер дал ответ, что обе картины - и «Нарциссы», и «Мост над бурными водами» - принадлежат кисти Ван Гога со степенью вероятности 99,97 процента. Более точный результат удаётся получить крайне редко.
- Значит, это все же настоящий Ван Гог? - спросил Фрост, не выдержав томительного ожидания.
- Совершенно верно, - подтвердил Кравич. - Дальнейшее вас интересует?
- Конечно, - поспешил заверить его Малявин.
- Анализ доставленных вами образцов полотна и красок с обеих картин однозначно свидетельствует о том, что изготовлены они были в 60-е годы XIX века. Если бы кто-то попытался позднее воспроизвести технологии того времени, то даже в случае абсолютной неотличимости химического состава красок и полотна от оригиналов, на подделку указали бы характерные примеси, попавшие в материалы из атмосферы. Но вот углеродный анализ тех же материалов свидетельствует об обратном - их возраст не два с лишним века, а всего несколько лет…
- Наш нынешний год сопряжён с 1864 годом, - быстро прикинул в уме Малявин. - Значит, кто-то мог привезти из того времени полотно, краски и кисти, которыми пользовался и Ван Гог…
- А заодно доставил в наше время и самого Ван Гога, - усмехнувшись, добавил Фрост. - Все было бы прекрасно, только в 1864-м Винсенту едва исполнилось одиннадцать лет.
- Да, - задумчиво потёр подбородок Малявин. - Несостыковочка получается.
- Может быть, вы все же дослушаете меня до конца, а потом уже будете высказывать свои умозаключения? - недовольно глянул на инспекторов Кравич.
- Да-да!
- Конечно!
- Ну так вот, - Кравич расправил на колене край прожжённого кислотой халата. - Судя по голокопиям, слой красок на картинах находится в идеальном состоянии. Подобное, скажу я вам, возможно только в том случае, если покрыть картину стабилизирующим составом не позднее чем через год после её написания. Вот, собственно, и всё, что я могу вам сообщить по данному вопросу… Да, для консервации картин был использован стандартный стабилизатор «200-В», имеющийся в продаже любом художественном салоне.
Оттолкнувшись руками от подлокотников, Кравич одним движением поднялся на ноги и направился к двери.
- Эй, постой! - окликнул его Фрост. - Ты хочешь сказать, что картины стабилизатором покрывал сам Ван Гог?
- Откуда мне знать? - пожал плечами Кравич. - Я рассказал вам всё, что мне удалось обнаружить. А откуда появились эти картины - решать вам.
С этими словами главный эксперт Департамента контроля за временем, хлопнув дверью, покинул кабинет, оставив двух озадаченных инспекторов в состоянии глубокой задумчивости.

Глава 8

Фрост ещё раз, без всякой надежды, перелистал страницы оставленной Кравичем папки. В самом конце, после графиков и диаграмм, был подшит лист с напечатанными на принтере пятью строчками, в которых говорилось примерно то же самое, о чём только что рассказал инспекторам эксперт.
- С таким заключением к шефу не пойдёшь, - захлопнув папку, посмотрел на напарника Фрост.
- Да уж, - согласился тот и, собрав оставленные Кравичем пустые стаканы, кинул их в контейнер для мусора. - Картины написаны Ван Гогом, но написать их он не мог, - процитировал Малявин слова эксперта и, недолго подумав, добавил: - Абсурд!
- Давай посмотрим на дело с другого конца, - предложил Фрост. - Кравич утверждает, что картины покрыты слоем стабилизатора не позднее года после их написания. Стабилизирующий состав «200-В» начал использоваться лет тридцать назад. Следовательно, как ни крути, мы имеем дело с махинациями во времени. Либо стабилизатор был отправлен в прошлое, либо картины, сразу же после их создания, каким-то образом попали в наши дни.
- Картины никак не могли оказаться в нашем времени сразу после того, как вышли из-под кисти Ван Гога, поскольку предыдущий период сопряжения настоящего времени с последней четвертью XIX века закончился 45 лет назад, ещё до создания стабилизатора «200-В». А следовательно, логичнее предположить, что флаконы со стабилизатором были переправлены в XIX век.
- И были торжественно вручены одиннадцатилетнему Ван Гогу, который хранил их всю жизнь и использовал перед самой смертью, - продолжил Фрост. - А законсервированные картины он спрятал в условленном месте, о котором заранее договорился с таинственным незнакомцем, подарившим ему стабилизирующий состав. Ну а хитрый контрабандист сразу же после знакомства с малолетним Ван Гогом отправился в сопряжённый с сегодняшним днём виток временной спирали и в 1992 году извлёк картины из тайника и теперь продаёт их с аукциона.
Малявин как будто не обратил внимания на откровенно насмешливый тон напарника.
- Я думаю, все происходило не совсем так, как ты описал, - сказал он. - Но сама идея мне нравится.
- Ты это серьёзно? - недоверчиво сдвинул брови Фрост.
- Абсолютно, - кивнул Малявин. - Иначе просто невозможно объяснить происхождение картин.
- Все равно получается несостыковка, - покачал головой Фрост. - Даже если предположить, что картины были доставлены к нам из 1992 года, выходит, что с момента их написания до продажи прошло больше века. А Кравич уверяет, что материалам, использованным для создания картин, всего-то несколько лет. Такое впечатление, что кто-то вырывал их буквально из рук художника, быстро покрывал стабилизатором и сразу же тащил на аукцион.
- Подобное могло бы произойти не в наши дни, а, скажем, лет через двадцать, - возразил Малявин. - Если, конечно, не брать в расчёт возможность того, что одиннадцатилетний Ван Гог, создав несколько шедевров, подарил их незнакомому дяде, а потом надолго забросил занятия живописью. Быть может, определяя возраст материалов, Кравич не учёл того, что они были защищены от контактов с окружающей средой слоем стабилизатора, а поэтому и старели медленнее?
- На результаты углеродного анализа это не влияет, - возразил Фрост.
- Ну, значит, где-то ещё была допущена ошибка! - досадливо взмахнул рукой Малявин. - В противном случае, имея на руках предоставленные Кравичем результаты экспертизы, можно смело садиться за пересмотр основных постулатов темпористики! Нам сейчас только этого и не хватало!
Подумав, Фрост решил, что спорить с основоположниками темпористики сейчас действительно не время.
- Хорошо, - миролюбиво произнёс он. - Что ты предлагаешь?
- Предлагаю принять за рабочую версию возможность того, что некий весьма хитрый и расчётливый контрабандист из нашего времени связался с человеком из XIX века, близко знакомым с юным Ван Югом…
- И передал ему на хранение флаконы со стабилизирующим составом, чтобы он при случае…
- Нет-нет-нет, - хитро улыбнувшись, покачал указательным пальцем Малявин. - Он просто предложил ему внимательно наблюдать за будущим художником, обещая за это регулярное вознаграждение. Передать ему стабилизирующий состав и договориться о месте, где будут спрятаны картины, он рассчитывает лет эдак через двадцать. После этого он отправляется в 1992 год, находит место, выбранное им в качестве тайника, и, обнаружив в нём картины, убеждается в том, что его партнёр из XIX века поступил с ним честно. Он извлекает картины из тайника и, вернувшись в наше время, продаёт их с аукциона. Теперь у него есть деньги и для собственного безбедного существования, и для выплаты вознаграждения своему партнёру из прошлого. Ему остаётся только дождаться нужного времени и переправить в XIX век стабилизирующий состав.
- В принципе такое возможно, - подумав, согласился Фрост. - Но в целом практически неосуществимо. При воздействии одновременно на два временных витка, не относящихся к настоящему времени, возникает слишком много элементов неопределённости. Что, если, получив картины и деньги за них, наш гипотетический контрабандист попросту забудет о том, что ему ещё только предстоит переправить своему партнёру из прошлого стабилизирующий состав? Или по какой-то иной причине не сможет этого сделать? Или же попросту не заплатит своему партнёру вознаграждение, в связи с чем сделка окажется расторгнутой?
- Но если картины уже здесь, значит, у него все получилось, - ответил Малявин. Секунд двадцать он наблюдал за напарником, задумчиво постукивающим кончиком карандаша по столу, после чего добавил: - Поделись, если у тебя на уме есть что-нибудь более интересное?
Фрост кинул карандаш в подставку для авторучек.
- И каким же образом ты собираешься вести поиски этого предполагаемого злоумышленника? - взглянув на Малявина, спросил он. - Со стороны торговцев, продавших картины, к нему подобраться не удалось…
- Естественно, - кивнул Малявин. - Мы ведь имеем дело не с новичком, а с профессионалом очень высокого класса. Человек, спланировавший и провернувший столь сложную операцию, должен разбираться в теории темпористики не хуже университетских золотых голов. Да и практика у него должна быть серьёзная. Прежде всего нам следует проверить всех известных контрабандистов, чтобы выяснить, чем занят сейчас каждый из них.
- Особое внимание следует обращать на тех, кто внезапно отошёл от дел, - добавил Фрост. - Не думаю, чтобы человек, сорвавший куш на Ван Гоге, продолжал бы мотаться в прошлое с рюкзаком, набитым безделушками.
- Ошибаешься, - возразил ему Малявин. - Если наша догадка верна, то нашему клиенту необходимо время от времени бывать в прошлом для того, чтобы напоминать своему партнёру о его миссии. К тому же для некоторых контрабандистов перебрасывание товаров из одного времени в другое это не столько способ заработать на жизнь, сколько своего рода вид спорта.
- Или даже своего рода искусство, - усмехнулся Фрост. - Вспомни хотя бы Марина. Сколько раз он уже отбывал срок в зоне безвременья, но как только вновь оказывается на свободе, первым делом покупает новый темпоральный модулятор.
- Кстати, Марин вполне мог бы провернуть операцию вроде этой, с Ван Гогом. Лет пять назад он, помнится, попался на том, что пытался договориться с Цезарем Борджиа, чтобы тот заказал работавшему на него в то время Леонардо да Винчи авторскую копию с портрета Джоконды.
- Да, - подумав, согласился Фрост. - Если бы Марин собрался как-нибудь описать все свои дела, включая те, о которых агентам Департамента ничего не известно, то получился бы великолепный учебник для стажёров.
- И пособие для начинающих контрабандистов.
- Марин, Марин, Марин… - Фрост трижды, провёл пальцем над контактной светоячейкой компьютерной клавиатуры. - На этот раз Марин вне подозрения, - сообщил он, бегло просмотрев появившееся на экране досье. - У него железное алиби. Вот уже почти год, как он находится в зоне безвременья.
- Какой у него срок?
- Год и два месяца. От стандартного обвинения, - нелицензированное использование темпорального модулятора, - Марин отказываться не стал. А вот товар, который должен был находиться при нем, до сих пор не найден.
- А Марин, естественно, божится, что путешествовал в прошлое исключительно с познавательными целями, - усмехнувшись, качнул головой Малявин.
- Естественно.
- Давай в таком случае с него и начнём. Возможно, он сможет подсказать нам направление для дальнейших поисков.
- Ты думаешь, Марин станет сдавать своих коллег? - Фрост скептически поджал губы.
- А мы и не будем просить его об этом, - хитро улыбнулся Малявин. - Просто поделимся с ним нашей версией и попросим сделать свои замечания. Марин уже почти год находится в зоне безвременья, и посетители у него, как я думаю, бывают нечасто. Он не откажет себе в удовольствии порассуждать на интересную для него тему. А между делом, глядишь, и сообщит нам что-нибудь полезное.

Глава 9

Что представляет собой зона безвременья, внятно не может объяснить ни один из признанных корифеев темпористики. На иллюстрациях в учебниках зона безвременья занимает пространство между витками временной спирали, которая сама по себе всего лишь наглядная модель, а вовсе не точное воспроизведение того, что на самом деле представляет собой непрерывный поток времени. С таким же успехом, исследуя строение молекул, можно ожидать, что воочию увидишь разноцветные шарики, соединённые друг с другом тонкими проволочками.
И тем не менее зона безвременья существовала. Вход в неё можно было открыть с помощью любого, даже самого примитивного темпорального модулятора. Так же не составляло труда открыть и выход, вот только никогда нельзя было определить заранее, в какое время он приведёт, поскольку в зоне безвременья не действовал принцип сопряжённости витков временной спирали.
Сразу же после открытия зоны безвременья было предложено использовать её для сброса токсичных отходов. Естественно, столь мудрое решение могло зародиться только в голове кого-нибудь из членов правительства. К счастью, Департаменту контроля за временем удалось добиться наложения вето на этот проект.
Сам Департамент, создав несколько постоянных узлов перехода в зону безвременья, приспособил её под место отбытия наказания для нарушителей закона о межвременных переходах. В зоне безвременья человек не испытывал абсолютно никаких физиологических потребностей, что значительно упрощало и удешевляло содержание правонарушителей. Даже больные с хроническими заболеваниями на время заключения забывали о своих недугах.
Заключённому надевался на руку электронный браслет с персональным кодом, после чего осуждённый проходил через камеру перехода и исчезал в бездне безвременья. Вновь дверь камеры открывалась перед ним только тогда, когда старший охранник набирал на пульте управления код заключённого. Сам наказуемый, в случае необходимости, мог так же с помощью браслета связаться с охранниками и попросить о встрече.
Все нарушители закона, направляемые Департаментом контроля за временем для отбытия наказания в зону безвременья, были неплохо подкованы в области как теоретической, так и практической темпористики, поэтому за все время существования подобной практики наказаний не было ни единого случая, чтобы кто-либо из заключённых попытался скрыться от охранников, сняв с руки браслет. Каждый из них отлично понимал, что самостоятельно выбраться из зоны безвременья ему не удастся никогда. Избавившись от браслета, можно было только превратить определённое судом наказание, в бессрочное заключение в пустоте.

Глава 10

Охранник вставил в щель определителя пропуск, который вручил ему Фрост, и пробежал глазами появившуюся на экране информацию.
- Павел Марин, - прочитал он. - Срок: год и два месяца. Отбыл: девять месяцев и двенадцать дней. Дополнительное расследование? - спросил он, подняв взгляд на инспекторов.
- Частный визит, - мрачно буркнул в ответ Малявин.
Вообще-то охранника стоило бы поставить на место. Получив удостоверение инспектора Департамента и одноразовый электронный пропуск, он не имел права расспрашивать посетителей о том, с какой целью они хотят встретиться с заключённым. Его дело - открыть вход. Да только не хотелось сейчас инспектору цепляться к охраннику, - и без того настроение было мерзкое.
Охранник понял, что едва не нарвался на неприятность. Вручив Фросту два электронных браслета, он набрал на клавиатуре код заключённого Павла Марина и молча указал инспекторам на дверь камеры перехода.
- Посетители у Марина бывают? - задал вопрос охраннику Малявин.
- Редко, - ответил тот. - Примерно раз в месяц заглядывает к нему двоюродный дядя. Приносит книги, краски и холсты, - заметив недоуменно приподнявшуюся бровь инспектора, охранник счёл нужным пояснить: - Марин неожиданно открыл в себе талант живописца.
- Ну и как у него, получается? - спросил Фрост.
Охранник презрительно скривился.
- Мой трехлетний сынишка рисует лучше.
Дождавшись щелчка автоматического замка, Малявин открыл