- произнёс он чуть тише, чем с порога.
Наклонив голову к плечу, инспектор с любопытством посмотрел на странного визитёра.
- Так все же признание или заявление? - спросил он.
Хвостов смутился. Но всего лишь на секунду.
- Я хочу сделать признание в форме заявления!
- Чудесненько, - устало улыбнулся Шелуденко. - В таком случае вы, наверное, не станете возражать, если я включу запись.
Не дожидаясь ответа, инспектор нажал кнопку встроенного в угол стола диктофона.
- Я могу начинать? - быстро сглотнув, спросил Хвостов.
- Для начала расскажите мне, что это такое? - инспектор пододвинул Хвостову прошитую дратвой стопку бумаг, которую оставил Тейлор.
- Это рукопись Уильяма Шекспира, - ничтоже сумняшеся объявил Хвостов. - Пьеса «Карденио», считавшаяся прежде утраченной.
- Ага, - с пониманием наклонил голову Шелуденко. - Пьеса, приписываемая Шекспиру, которую на самом деле написали вы?
- Нет! - протестующе взмахнул рукой Хвостов. - Как я мог её написать, если она не включена ни в одно из известных изданий Шекспира? Это как раз единственная пьеса, которую Уильям написал самостоятельно.
- А остальные - вы?
Хвостов вновь ненадолго замялся, после чего ответил весьма туманно:
- Я принимал в этом участие.
- Понятно, - с невозмутимым видом кивнул Шелуденко.
Инспектор повидал уже столько претендентов на роль автора шекспировских пьес, что появление ещё одного не могло серьёзно поколебать систему жизненных ценностей, которую он успел для себя выработать. К тому же Вальдемар Хвостов вёл себя в высшей степени корректно и скромно, поскольку напрашивался всего лишь в соавторы к Шекспиру. И даже, более того, готов был признать за ним авторское право на одну из пьес. Правда, лишь той, которая никогда прежде не публиковалась по причине того, что ни одному издателю не удалось отыскать её текст.
- Значит, это, - Шелуденко указал пальцем на стопку бумаги, принадлежавшую Хвостову, - рукопись Шекспира?
- Совершенно верно, - утвердительно наклонил голову Хвостов.
- Пьеса, написанная им собственноручно? - уточнил на всякий случай инспектор.
- Конечно! - Хвостов как будто даже удивился тому, что инспектор задаёт так много бессмысленных вопросов. - Если вы откроете последнюю страницу, то сможете увидеть там подпись Шекспира.
Шелуденко последовал совету визитёра и в самом деле обнаружил в самом низу последнего листа рукописи подпись, сделанную той же рукой, которой был написан и сам текст.
- Если вы сличите этот автограф с известной подписью Шекспира на его завещании, то сможете убедиться в том, что они идентичны, - продолжал между тем Хвостов.
- Ни секунды в этом не сомневаюсь, - серьёзно посмотрел на Хвостова инспектор. - А что, если провести графологическую экспертизу?
Хвостов безразлично пожал плечами, - мол, делайте то, что считаете нужным.
- Откуда у вас эта рукопись? - спросил инспектор, уставившись на визитёра взглядом строгого классного наставника.
- От Шекспира, конечно же, - выражение лица Хвостова говорило о том, что он не понимает, почему инспектор вообще спрашивает его об этом, - и без того должно быть понятно, что рукопись неизвестной пьесы Шекспира можно было получить только из рук того, кто сам её написал.
- Вам известно, что не сохранилось вообще ни одной рукописи Шекспира? - спросил Шелуденко у гостя.
- Конечно, - кивнул тот. - И я могу объяснить вам, почему так произошло.
- И почему же?
- Потому что я все их продал.
Шелуденко в недоумении откинулся на спину кресла. Ситуация, которая вначале казалась ему простой, как первый трактор, становилась все более запутанной.
- То есть как это продал?
- Нелегально, конечно же, - ответил на вопрос инспектора Хвостов. - Возможно, я получал за рукописи меньше того, что они стоят в действительности. Но вырученных денег мне хватало.
- Хватало на что?
- На то, чтобы помочь Шекспиру написать его пьесы.
- Так, - Шелуденко положил руки ладонями на стол.
Посидев какое-то время в этой позе, он взял со стола пульт и нажал кнопку включения климатизатора, - в кабинете становилось просто невыносимо жарко. Не услышав знакомого тихого жужжания, Шелуденко вспомнил, что климатизатор не работает, и в сердцах кинул пульт на полку с архивными мемори-чипами.
- Вы, надеюсь, знакомы с теорией временной спирали? - на всякий случай спросил он у Хвостова.
- Конечно, - ответил тот.
- Надеюсь, вам также известно, что нынешний год нашего витка временной спирали сопряжён с 1617 годом. Шекспир же, как мы оба знаем, умер в 1616-м, то есть год назад в витке сопряжённого времени.
- И что же? - не понял Хвостов.
- Все дело в том, господин Хвостов, что Отдел искусств Департамента контроля за временем приложил максимум усилий к тому, чтобы наконец поставить точку в так называемом «шекспировском вопросе». Мы отследили всю жизнь Уильяма Шекспира. И поскольку именно я возглавлял работу шекспировской секции, то могу с полной ответственностью заверить вас в том, что Шекспир писал свои пьесы сам, без чьей-либо помощи!
Шелуденко чувствовал, что, помимо собственной воли, начинает заводиться, теряя контроль над эмоциями. Ему и прежде приходилось вести разъяснительные беседы с воинствующими дилетантами, считающими себя непревзойдёнными знатоками творчества великого британца. Но почему-то искатель несуществующей истины, которого он видел перед собой в данный момент, - аккуратно сложив руки на коленях, Хвостов внимательно слушал инспектора, - вызывал у Шелуденко не просто раздражение, а желание немедленно выставить его за дверь. Желание было устойчивым и лишь крепло по мере того, как Шелуденко излагал элементарные основы шекспироведения, видя при этом только блеклые, невыразительные глаза человека, чьё разочарование во всем сущем, казалось, не имело себе равного. Быть может, виной всему был крайне неудачно начавшийся день. Или удушающая июльская жара и сломавшийся так не вовремя климатизатор, - в кабинете просто нечем было дышать, и если бы не назойливый посетитель, то Шелуденко давно бы уже снял давящий на шею галстук и расстегнул на рубашке три-четыре верхние пуговицы. Продолжая говорить, инспектор все время повышал голос, и к концу он находился уже на предельной границе диапазона, за которым простирается зона, именуемая истерическим криком.
- Ни Кристофер Марло, ни граф Рэтланд, ни Фрэнсис Бэкон, ни Роберт Сесил, ни святые отцы иезуиты и даже ни сама Елизавета Тюдор, - никто из вышеназванных людей, включая ещё порядка сотни имён, в совокупности с теми, которые, как я думаю, вы тоже готовы назвать, не имеют никакого отношения к творчеству Шекспира! Все пьесы Шекспира написаны самим Уильямом Шекспиром, сыном перчаточника из Стратфорда-на-Эйвоне, городка, в котором говорили на диалекте, распространённом в графстве Уорвик, причём этот диалект с трудом понимали в других районах Англии, человеком, не знавшим ни одного иностранного языка и никуда дальше Лондона не ездившим. Быть может, в это трудно поверить, но именно так все и было!
Подождав какое-то время, чтобы убедиться в том, что инспектор закончил свою речь, Хвостов невозмутимым голосом произнёс:
- Абсолютно с вами согласен.
Шелуденко непонимающе развёл руками.
- Тогда в чём проблема?
- В том, что рукопись «Карденио», - Хвостов осторожно передвинул лежавшую на столе стопку бумаг поближе к инспектору, - подлинная. Она написана рукой Уильяма Шекспира. Я сохранил её как доказательство того, что история, в которой я оказался замешан, не досужий вымысел.
Инспектор устало откинулся на спинку кресла. Сунув указательный палец за воротник, он попытался оттянуть его. Но виндзорский узел галстука был затянут слишком туго.
- В таком случае скажите мне, пожалуйста, почему до сего дня пьеса «Карденио» считалась утерянной?
Хвостов чуть приоткрыл рот и подался вперёд, готовый немедленно дать ответ на заданный ему вопрос, но Шелуденко успел сделать предупреждающий жест рукой.
- Советую вам, отвечая на мой вопрос, - произнёс он голосом следователя, сумевшего разорвать паутину лжи, которую пытался сплести вокруг него коварный злоумышленник, - помнить о том, что ни один агент из группы наших наблюдателей, работавших в Англии начала XVII века, не смог засвидетельствовать ни единого, - Шелуденко патетически воздел к потолку руку с вытянутым указательным пальцем, - я повторяю, - ни единого случая представления пьесы «Карденио» какой-либо из многочисленных театральных трупп того времени. Хотя она и стояла в репертуаре «Комедиантов короля» как пьеса, написанная совместно Шекспиром и Флетчером.
- Естественно, - тут же кивнул Хвостов. - Каким образом они могли поставить эту пьесу, если единственный её экземпляр находился у меня? - Хвостов как бы в недоумении развёл руками.
Инспектор решил сделать вид, что принимает игру, которую предлагал ему гость.
- Выходит, что рукопись пьесы попала к вам, - он направил на Вальдемара Хвостова два сложенных вместе пальца, указательный и средний, - прежде чем с неё была сделана хотя бы одна копия?
- Именно так, - Хвостов коротким кивком подтвердил высказанное инспектором предположение. И улыбнулся, - похоже, он был рад, что инспектор наконец-то начал понимать, о чём идёт речь.
- А, простите, чего ради вы это сделали? - прищурившись, со скрытой насмешкой посмотрел на Хвостова инспектор. - Почему вы утаили единственную рукопись одной из последних пьес Шекспира от театральной общественности XVII века? Могли хотя бы копию им оставить. Если бы пьеса была поставлена на сцене, это только подняло бы стоимость имеющейся у вас оригинальной рукописи.
- "Карденио" нет ни в одном из собраний сочинений Шекспира, - ответил гость.
- И что с того? - не понял Шелуденко.
Хвостов посмотрел на инспектора так, словно подозревал, что он над ним подтрунивает.
- Вы представляете, какая началась бы неразбериха, если бы рукопись «Карденио» попала в руки к тем же Хеминджу и Конделлу?
- Первое собрание сочинений Шекспира стало бы более полным, - усмехнулся Шелуденко. - Не вижу в этом ничего страшного.
- И это говорит инспектор Департамента контроля за временем! - с праведным негодованием глянул на собеседника Хвостов. - Интересно, какова бы была реакция шекспироведа, живущего в любом из столетий, когда о путешествиях во времени можно было прочитать разве что в фантастическом романе, если бы вдруг однажды, взяв с полки последний том собрания сочинений Шекспира, он обнаружил в нём ранее неизвестную пьесу?
Шелуденко не был расположен рассуждать о временных парадоксах и возможных последствиях изменений, привнесённых в прошлое гостями из будущего. До сих пор ни одного реального хроноклизма зафиксировано не было, в связи с чем данная область по сей день оставалась в ведении теоретиков, которые, как полагал Шелуденко, сами весьма смутно представляли, к чему может привести спонтанное наложение будущего на прошлое. Хотя, с другой стороны, если бы в прошлом что-то изменилось, то в настоящем этого, скорее всего, никто бы даже не заметил, - для людей XXII века всё, что произошло до их появления на свет, являлось уже историей в законченном, определённом и строго систематизированном виде, а не субстратом для поливариантного будущего.
- Какие у вас имеются доказательства того, что эта рукопись, - Шелуденко постучал пальцем по краю прошитой стопки бумаги, лежавшей перед ним на столе, - подлинная?
На лице Хвостова отразилось истинное недоумение.
- А какие вам ещё требуются доказательства? - руки гостя плавно разошлись в стороны. - Я пришёл к вам сам, чтобы сделать чистосердечное признание.
Губы инспектора едва заметно изогнулись, наметив ироничную ухмылку.
- Это я уже слышал.
- Ну так в чём же дело? - ещё шире развёл руки в стороны Хвостов.
- Простите, а каких действий вы от меня ожидаете?
Вопрос инспектора озадачил Хвостова.
- Но ведь вы инспектор Департамента контроля за временем, - он посмотрел на Шелуденко так, словно у него вдруг возникло сомнение в том, что он попал именно туда, куда ему было нужно. - Вы - представитель закона. Следовательно, вам должно быть известно, как поступать с такими, как я.
- Если вы имеете в виду рукопись «Карденио», которую вы якобы выкрали у Шекспира, то для начала нужно убедиться в том, что она подлинная.
- Во-первых, я не крал рукопись, а получил её вполне законным путём.
- Уточните, как именно.
Хвостов гордо вскинул острый подбородок, украшенный маленькой бородкой.
- Шекспир подарил мне её!
- Шекспир?
Хвостов уронил подбородок на грудь и озадаченно посмотрел на инспектора.
Шелуденко показалось, что в этот момент он заметил в глазах визитёра сомнение. И это был хороший признак.
- Так, значит, рукопись «Карденио» вам подарил Шекспир? - поспешил закрепить свой успех Шелуденко. - Уильям Шекспир?
- Ну, да, - как-то не очень уверенно кивнул Хвостов.
- А как насчёт остальных рукописей?
- Я ведь уже говорил, что продал их!
- Ну, да, конечно! -Шелуденко с досадой хлопнул себя по лбу.
Хвостов чуть повернул голову. Во взгляде его явственно читалось сомнение. И теперь можно было понять, что это было сомнение по поводу умственных способностей инспектора, с которым ему приходилось вести диалог.
Шелуденко этот взгляд не понравился.
- Хорошо, - подавшись вперёд, он положил руки на стол. - Давайте серьёзно и начистоту. Чего вы хотите?
Хвостов растерянно хлопнул глазами.
- Я пришёл, чтобы отдать себя в руки правосудия.
- Отлично, - Шелуденко ладонью припечатал рукопись «Карденио» к столу. - В таком случае я передаю рукопись на экспертизу. Это займёт несколько часов. За это время вы можете рассказать мне всю свою историю, с самого начала. Согласны?
- Конечно, - Хвостов кивнул так поспешно, словно боялся, что инспектор внезапно изменит своё решение.
Шелуденко щёлкнул ногтем по пьезокнопке интеркома.
- Слушаю! - в ту же секунду ответил ему низкий женский голос.
- Элис, - произнёс, глядя в потолок, Шелуденко. - У меня для тебя есть работа.
- Серьёзная? - поинтересовалась женщина.
- Рукопись, предположительно относящаяся к началу XVII века.
- Очередной автограф Шекспира? - в голосе женщины прозвучала откровенная насмешка.
- Если ты убедишь меня в том, что это подделка, я буду тебе только благодарен, - ответил инспектор.
- Хорошо, пришлю практиканта.
- Спасибо, Элис, - инспектор нажал кнопку отбоя. - Может быть, у вас есть что-нибудь ещё, что следовало бы передать на экспертизу? - обратился он к гостю.
- У меня имеется первое издание поэмы «Венера и Адонис» с дарственной надписью Шекспира. Но я очень дорожу им, а потому оставил дома.
- Жаль, - насмешливо улыбнулся инспектор.
Хвостов посмотрел на стоявший рядом с креслом кейс.
- С собой у меня первое издание сонетов «инкватро». Но вам, должно быть, известна эта книга.
- Если это издание Джорджа Элда 1609 года, - усмехнулся Шелуденко, - то я могу подарить вам один из имеющихся у меня экземпляров.
Хвостова задели не столько слова инспектора, сколько тон, каким они были произнесены.
- В таком случае, - сказал он, - можете взять один из своих экземпляров и прочитать имеющееся в книге посвящение.
- Я помню его наизусть, - все так же насмешливо ответил инспектор.
- А я хочу, чтобы вы ещё раз на него взглянули!
Наклонившись, Хвостов быстро провёл магнитным ключом по замку, открыл кейс и достал из него небольшую книжечку.
- Вот! - торжественно возложил он книгу на стол.
Как Шелуденко и ожидал, издание было ему знакомо. На титульном листе значилось: «Сонеты Шекспира. Никогда ранее не издававшиеся В Лондоне. Д.Элд для Т.Т. Будут продаваться Уильямом Эспли. 1609».
Книжка выглядела совсем как новая, но, судя по качеству бумаги и печати, она, скорее всего, действительно была отпечатана в 1609 году.
- Это даже на контрабанду не тянет, - разочарованно покачал головой инспектор. - В своё время мы выдавали туристам разрешение на покупку в прошлом этого издания. Разумеется, в строго ограниченных количествах.
- Посмотрите на посвящение!
Возмущённый медлительностью инспектора, Хвостов сам перевернул страницу и ткнул пальцем в нужную строку.
- "Единственному вдохновителю следующих сонетов, мистеру Дабл-ю Эйч, всех благ, - вслух прочитал Шелуденко. - Все счастье и саму вечность, предсказанную нашим бессмертным поэтом, - благосклонному искателю приключений в момент отбытия. Т.Т." - Закончив читать, он перевёл взгляд со страницы книги на Хвостова. - Вы хотите сказать, что вам известно, кто такой этот таинственный «мистер Дабл-ю Эйч»?
- Во-первых, вы не совсем точно перевели текст со староанглийского, - тяжело и как-то даже обречённо вздохнул гость. - Следует читать не «единственному вдохновителю», а «исключительному подателю следующих сонетов». Ну а что касается инициалов, то «Дабл-ю Эйч» означает «Вальдемар Хвостов».
Шелуденко не успел никак отреагировать на сделанное замечание. Дверь кабинета без стука отворилась, и в помещение вошёл присланный за рукописью практикант.
- А стучаться вас не учили? - недовольно глянул на парня с всклокоченной рыжей шевелюрой Шелуденко.
Парень словно и не услышал заданный ему вопрос.
- Я за рукописью, - с мрачным видом буркнул он. - Для экспертизы.
- А где контейнер? - поинтересовался инспектор.
- Да я так донесу, - махнул рукой практикант.
- Так донесу, - передразнил его инспектор. - А что, если это бесценнейшая рукопись?
Практикант скривил недовольную гримасу.
- Можно подумать, что вам её доставили в стерильном контейнере.
Не вступая в дальнейшие дебаты, инспектор протянул практиканту рукопись. Парень взял стопку бумаг, прошитую дратвой, сунул её под мышку и, не проронив ни слова, вышел за дверь.
Посмотрев на Хвостова, инспектор извиняющеся развёл руками.
- Молодёжь…
Хвостов с пониманием кивнул.
Шелуденко ещё раз взглянул на страницу с посвящением лежавшей перед ним книги сонетов и решительно закрыл её.
- Вот что, мистер Дабл-ю Эйч, рассказывайте-ка свою историю с самого начала.

Глава 5

Все началось очень давно, без малого двадцать восемь лет назад. Если вас интересует точная дата, то это было 27 апреля. Почему я так точно запомнил этот день? Да потому что это день моего рождения. В тот день мне исполнилось тридцать пять лет.
К своему тридцатипятилетию я подошёл с весьма неплохим, как самому мне тогда казалось, заделом на дальнейшую жизнь. Я являлся научным сотрудником Академии литературоведения, специализирующимся в области литературы эпохи Ренессанса. У меня имелось около тридцати статей, опубликованных в сетевых журналах, и три монографии, также размещённых в инфосети. У специалистов мои работы вызывали интерес. Среди отзывов, естественно, встречались и критические, но, в процентном отношении, их было абсолютное меньшинство, появление которого вполне можно объяснить личной неприязнью. В довершение всего у меня была почти готова книга объёмом в тридцать девять авторских листов с условным названием «Становление классической драматургии на рубеже XVI и XVII веков», которую планировалось издать в печатном варианте. Я заключил договор с издательством «Три Слона», которое, как вам должно быть известно, специализируется в области интеллектуальной литературы.
В личной жизни у меня тоже как будто все было в порядке. Я не был женат, но у меня имелась хорошая знакомая, с которой мы регулярно встречались. Это были ни к чему не обязывающие встречи, но, поскольку продолжались они на протяжении нескольких лет, мы уже начинали подумывать о том, чтобы начать совместную жизнь. Тем более что никаких серьёзных препятствий к тому не было.
Я рассказываю все это, чтобы вам стало ясно: не существовало никаких объективных предпосылок к желанию радикально изменить мою жизнь. Я сам не могу найти никаких разумных объяснений тому, что произошло со мной. Должно быть, в какой-то момент между мной и человеком, встреча с которым вовлекла меня в бесконечную цепь событий, противоречащих не только привычному для меня образу жизни, но и всем моим представлениям о том, что следует и чего не следует делать разумному индивиду, возникла необъяснимая, мистическая связь, разорвать которую мы оба оказались не в силах. Конец всему положила лишь смерть одного из нас.
Но ведь это нельзя считать разумным объяснением?
Впрочем, вы сможете судить об этом только после того, как услышите всю историю.
Итак, в день своего тридцатипятилетия я получил подарок, о котором может только мечтать литературовед. Моя знакомая купила для меня место в туристической группе, отправляющейся на однодневную экскурсию в Лондон XVI века. Тот год, о котором идёт речь, был сопряжён с 1589 годом. Следовательно, я имел реальную возможность своими глазами увидеть Уильяма Шекспира, который в то время перебрался из Стратфорда в Лондон, присоединился к театральной труппе «Комедианты Пембрука» и даже, возможно, уже пробовал себя как драматург, занимаясь переложением чужих пьес.
Конечно, я мог и сам купить для себя экскурсию в прошлое, но не делал это по одной простой причине - мне было страшно прикоснуться к объекту собственных исследований. Я ужасно хотел увидеть живых Марло, Нэша, Грина, Джонсона и, конечно же, самого Шекспира, но при этом боялся, что реальные образы окажутся несоответствующими тем представлениям, которые сложились у меня об этих людях в результате изучения их творчества. Именно поэтому я постоянно откладывал экскурсию в прошлое.
Теперь же, когда мне в руки был торжественно вручён билет с датой и временем отправления, у меня не оставалось иного выбора, как только подчиниться судьбе. Что я и сделал, следует признаться, не без радости.
Вместе с остальными членами экскурсионной группы я прослушал трехчасовую лекцию о правилах поведения во время путешествия в прошлое, после чего все мы дали подписку об ответственности за нарушение требований, с которыми нас ознакомили. На другой день каждому участнику предстоящей экскурсии была введена универсальная вакцина, которая должна была защитить нас от инфекционных болезней, свирепствовавших на территории Европы в Средние века. Ещё один день ушёл на то, чтобы с помощью ускоренного психотехнического курса усвоить староанглийский язык и кое-что из обычаев и манер поведения, свойственных тому времени. А в довершение всего - имплантат под кожу левого плеча был введён с персональным кодом, позволявшим оператору, наблюдающему за группой, безошибочно определить местонахождение каждого туриста. Сам же турист, в случае необходимости, мог с помощью этого устройства подать сигнал бедствия.
Последнее мне особенно не понравилось. Я не могу сказать точно, в чём тут было дело, но мне казалось, что тот мир, то время, которое я собирался покинуть, хотело поставить на мне своё клеймо, привязать меня к себе, чтобы я, не приведи господи, вдруг не исчез навсегда. Почему-то сразу пришли на память эпизоды исторических фильмов о странах с тоталитарным режимом, где каждый гражданин в той или иной форме получал свой идентификационный номер, чтобы идти с ним по жизни, словно маркированная деталь механизма, которую, в случае надобности, не составляло труда заменить на аналогичную.
Впрочем, подобные ассоциации приходили на ум только мне одному. Остальные члены группы относились ко всем предварительным процедурам как к должному и с нетерпением ждали назначенного дня, когда нам предстояло с головой окунуться в прошлое, чтобы, что называется, на собственной шкуре почувствовать, как жили наши далёкие предки. Почему-то все, с кем мне предстояло провести вместе всего один день, только и говорили о том, как это удивительно, как необычно, как щекочет нервы, - как будто путешествие в прошлое в сопровождении опытных гидов и в самом деле казалось им опасным, но одновременно и захватывающим приключением.
Когда я спросил о потенциальной опасности у одного из инструкторов, занимавшихся с нашей группой, тот в ответ сначала рассмеялся, а затем ответил мне, что за двенадцать лет существования службы путешествий в прошлое не было ни одного случая, чтобы с туристом что-то случилось. Как он объяснил мне, безопасность туристов обеспечивают специально подготовленные гиды, превосходно знающие соответствующий исторический период и страну, которую предстояло посетить.
Со своими гидами мы познакомились за день до отправки. Обычно один гид берет с собой не более двух человек, поэтому нашу группу, состоявшую из десяти человек, требовалось разбить на пять пар. Для того чтобы объединить пары по интересам, инструктор предложил каждому из нас сообщить, что именно он хотел бы увидеть в Лондоне 1589 года.
Меня поразило, что ни один из членов группы даже не вспомнил, что мы отправлялись во времена Шекспира. Ни у одного из присутствующих не возникло желания посетить «Театр», «Розу» или «Куртину», где к тому времени уже давали регулярные представления лондонские театральные труппы. Мне пришлось довольствоваться компанией господина лет пятидесяти пяти, изъявившего желание посетить питейные заведения Лондона и попробовать подающееся в них пиво. Гид, вызвавшийся сопровождать нашу пару, заверил меня, что знает таверну, в которую частенько заглядывает Шекспир.
Вечером нас ожидал ещё один инструктаж. Проводили его на этот раз гиды, которые должны были дать своим подопечным наставления, соответствующие выбранной ими программе. Ничего нового для себя я не услышал. По большей части это было похоже на повторение пройденного материала, протекающее в форме непринуждённой беседы. Должно быть, каждому из гидов нужно было убедиться в том, что их подопечные - взрослые, вполне самостоятельные, здравомыслящие, люди, умеющие контролировать свои поступки, а если потребуется, то и отвечать за них. Я их прекрасно понимал - нет ничего хуже, чем, оказавшись в чужой стране, в чужом времени, в иной культурной среде, среди абсолютно незнакомых людей, вдруг обнаружить, что один из тех, за жизнь кого ты отвечаешь, попросту не понимает, где он находится и что вокруг него происходит.

Глава 6

В пять утра, за час до отправки, все десять человек нашей группы собрались в большом полукруглом зале ожидания центрального здания Бюро по туризму во времени, в подвале которого был расположен стационарный темпоральный модулятор, позволяющий перебрасывать в прошлое большие группы людей. Вскоре к нам присоединилась и пятёрка гидов.
Для начала у каждого из нас проверили туристические визы. Затем - тест иммунного ответа на универсальную вакцину. У одной из дам тест показал слишком слабый иммунный ответ, и её тут же вывели из состава группы, принеся извинения и заверив, что она сможет совершить путешествие в другой раз, когда у врачей не будет сомнений по поводу того, что визит в прошлое не нанесёт вреда её здоровью. Дама была крайне возмущена, но крики её не оказали никакого действия на подписывающих выездные документы медиков. Вызванные ими охранники, действуя вежливо, но настойчиво, помогли даме покинуть зал ожидания.
Последним этапом стала проверка эффективности работы имплантатов. С электроникой ни у кого проблем не возникло, и все оставшиеся в составе группы получили предложение пройти в следующее помещение, которое оказалось значительно меньше зала ожидания. Здесь с помощью лазерного сканирования с каждого туриста была снята мерка, после чего мы прошли в отдельные кабинки, чтобы переодеться в костюмы, соответствующие эпохе, в которую отправлялись.
Я получил одежду, которую мог носить преуспевающий торговец того времени: широкую рубашку из грубого серого полотна без ворота, со шнуровкой, стягивающей разрез на груди, темно-синий кафтан, синие обтягивающие панталоны, короткие прямые верхние штаны коричневого цвета, кожаные башмаки с ремешками, как на сандалиях, и чёрный берет со шнурком и узкими отогнутыми вниз полями.
Одевшись, я вышел из кабинки. Остальные члены группы, успевшие переодеться, стояли перед зеркалами, одёргивая и поправляя на себе непривычную одежду. А двум дамам, которые, судя по их костюмам, собирались посетить королевский бал, помогала привести одежду в порядок женщина-гид, также облачённая в роскошный наряд.
Как ни странно, в новом, непривычном костюме я чувствовал себя так уверенно и легко, словно все время только его и носил. И даже гид, придирчиво оглядев меня со всех сторон, не сделал ни единого замечания. Зато с нашим третьим спутником ему пришлось повозиться, - помимо прочих мелких огрехов, он умудрился натянуть верхние штаны задом наперёд.
К слову заметить, костюмы нашей троицы оказались наиболее скромными. Остальные, не в пример нам, были разодеты так, словно собирались на костюмированный вечер.
- Держите, - гид протянул мне и моему спутнику, успевшему переодеть штаны и как полагается пристроить на голове берет, кожаные кошельки. - У каждого из вас по пять фунтов мелкими монетами. По курсу XVI века это очень большие деньги. Так что следите, чтобы кошельки у вас не вытащили. В том времени, куда мы направляемся, в Лондоне полно ловких карманников.
Перед самым выходом на площадку темпорального модулятора мы оказались в совсем крошечной комнате, где на пару минут погрузились в плотное облако серебристого тумана, пахнущего лавандой и ещё чем-то очень знакомым.
- Это репеллент пролонгированного действия, - услышал я голос гида. - Вы и представить себе не можете, сколько в XVI веке паразитов.
После обработки репеллентом, который должен был в течение суток отпугивать от наших нежных, непривычных к грязи тел блох, клопов, вшей и прочую кровососущую и переносящую заразу нечисть, мы наконец-то оказались на площадке темпорального модулятора.
Круглая площадка с темно-серым матовым покрытием была ограничена невысоким поручнем, за который нам посоветовали взяться.
- Между прочим, меня укачивает! - с тревогой сообщила одна из дам, облачённая в бальное платье из зелёного бархата.
- Ни качки, ни тряски не будет, - успокоил её и всех остальных один из гидов. - Перемещение во времени не связано ни с какими неприятными ощущениями. Скорее всего, мы с вами вообще ничего не почувствуем.
- Для чего же держаться за поручень? - поинтересовалась все та же дама.
- На всякий случай, - ответил гид.
- Внимание! - произнёс оператор, находившийся на небольшом возвышении, расположенном чуть в стороне от площадки темпорального модулятора. - Прошу всех держаться за поручни и оставаться на своих местах!
- Мы уже отправляемся?! - взволнованно воскликнула все та же дама.
Одной рукой она держалась за поручень, а другой суетно поправляла волосы, уложенные в причёску «ан бишон», прикрытую сверху крошечной.четырехугольной шапочкой из розовой парчи.
- Мы уже прибыли на место, мадам, - с улыбкой, изобразив галантный полупоклон, ответил ей гид.

Глава 7

Я потому так подробно останавливаюсь на отдельных моментах подготовки нашей туристической группы к отправке в прошлое, которые вам, инспектор, скорее всего, кажутся рутинными и незаслуживающими того внимания, которое я им уделяю, что мне кажется, каким-то образом они сыграли свою роль в событиях, произошедших чуть позднее. Это было моё первое путешествие в прошлое, и я обращал особое внимание на все детали, которые опытный путешественник пропускает мимо своего сознания, поскольку считает их вполне обычными. Если вы изо дня в день поднимаетесь по одной и той же лестнице, то, скорее всего, даже не сможете дать точный ответ, если вас спросят, сколько в ней ступенек. В то время как человек, впервые ступивший на ту же самую лестницу, не только мысленно пересчитает все её ступени, но ещё и обратит внимание на незначительные детали вроде щербин или трещин на краях. Впрочем, все эти мелочи вскоре выветрятся из его памяти, если дорога станет для него привычной.
Подготовительный этап, который мне пришлось пройти, прежде чем впервые в жизни ступить на площадку темпорального модулятора, определённым образом настроил моё сознание на восприятие последующих событий. Находись я в тот день в несколько ином расположении духа, будь моё душевное состояние немного другим, и ничего бы не произошло.
Но помимо обычного волнения, которое, наверное, испытывает каждый человек, впервые отправляющийся в прошлое, я чувствовал ещё и раздражение.
Должен признаться, впервые направляясь на собрание группы, я был уверен, что посещение спектакля театральной труппы «Комедианты Пембрука», одним из актёров которой являлся Уильям Шекспир, станет основным пунктом программы визита в Лондон конца XVI века. Но нет же! Похоже было, что никто, кроме меня, даже не помнил о том, что мы отправляемся в шекспировские времена! Глядя на лица своих спутников, я задавал себе вопрос: а для кого, собственно, я написал свою книгу?
Но одновременно с этим я испытывал ещё и удивительную лёгкость, как после бокала хорошего вина. Но вот на вопрос, откуда вдруг возникло это приятное, но вместе с тем и немного пугающее ощущение, я не мог ответить даже самому себе. Мне лишь пришло в голову сравнение с людьми, которых я прежде считал, деликатно выражаясь, чудаками. Привязав к ногам упругие канаты, они прыгают вниз головой в пропасть. Как я понимаю, их приводит в дикий восторг то, что, пробегая по самому краю, они все же остаются целы. Что-то подобное испытывал и я, стоя на площадке темпорального модулятора и держась обеими руками за прохладный металлический поручень. Мне казалось, что я стою на краю. У меня захватывало дух от одной только мысли о том, что здесь, сделав всего лишь шаг в неверном направлении, можно сорваться. И не было рядом никого, кто мог бы указать мне, где та черта, за которую нельзя ступить. Я был один на один со временем.

Глава 8

Вторая площадка темпорального модулятора располагалась в подвале трехэтажного кирпичного дома в западном предместье Лондона. Если я не ошибаюсь, это было то самое место, где значительно позднее построили Падингтонский вокзал. Как сообщил нам гид, дом принадлежал одному из работников Бюро по туризму во времени, который постоянно находился в XVI веке, изображая из себя преуспевающего торговца ячменём. В доме помимо жилых комнат имелся ещё и большой амбар, заваленный ячменём, в глубине которого находилась крошечная дверца, через которую мы и выбрались на свет.
Встретивший нас хозяин дома с дежурной улыбкой на лице поздравил всех туристов, впервые прибывших на экскурсию в Лондон 1589 года, и выразил надежду, что нам здесь, конечно же, понравится и в скором времени мы захотим вновь сюда вернуться. После этого он вместе с гидами ненадолго отошёл в сторону. Насколько можно было понять из обрывков фраз, доносившихся до нас, речь шла о согласовании планов, которые имели туристы, с реальной ситуацией на данный день. Вскоре выяснилось, что никаких серьёзных проблем не возникло, и гиды пригласили вверенных их заботам туристов начать экскурсию.
Разбившись на тройки, одна из которых - женская - оказалась неполной, мы покинули дом и почти сразу же разошлись в разные стороны. Собраться вместе в том же самом доме нам предстояло только около полуночи, когда придёт пора возвращаться назад, в своё время.
Ещё во время первой встречи мой спутник по группе солидно представился Владимиром Ромуальдовичем Ручинкиным и попросил, чтобы именно так его и называли. Но гид потребовал, чтобы во время экскурсии мы обращались друг к другу только по именам, да к тому же ещё и сократил имя моего напарника до Влада. Гида нам следовало именовать Алексом. Моё имя Алекс счёл вполне созвучным эпохе и оставил его без изменений.
Пока мы быстро шли по разбитой грунтовой дороге в направлении видневшихся на горизонте домов, Алекс ещё раз дал нам короткое наставление относительно того, как нам следовало вести себя в городе. Во-первых, разговаривать между собой мы должны были только на староанглийском, во-вторых, прямые контакты с местным населением следовало свести до минимума, в-третьих, решение любых вопросов, которые могли у нас возникнуть, предоставить гиду; самостоятельные действия мы могли предпринимать только с его согласия. И, наконец, в-четвёртых, мы должны были все время держать друг друга в поле зрения. В случае, если один из туристов замечал отсутствие другого, ему следовало незамедлительно поставить в известность об этом гида. Ну, а если же, не дай бог, терялся гид, туристу надлежало немедленно поднять тревогу, использовав для этого имевшийся у него имплантат.
Как вы помните, одной из целей прогулки нашей троицы по Лондону было посещение питейных заведений. Как выяснилось, в городе таковых имелось немало.
Мы начали с безымянного постоялого двора на окраине столицы, в котором зал с тремя длинными столами, сколоченными из оструганных досок, и такими же длинными скамьями отделяла от скотного двора лишь длинная жердь, переброшенная от стены к стене. Лошади, уныло опустив морды, наблюдали за тем, как пили и ели немногочисленные посетители постоялого двора, а люди, по мере необходимости, поднимались со скамеек и неверной походкой добирались до лошадей, чтобы рядом с ними справить нужду. В полутёмном помещении воняло прелой соломой и мочой.
- В этом году не свирепствует чума, - негромко заметил наш гид. - Иначе у входа, на мусорной куче, непременно лежала бы парочка трупов.
По счастью, долго мы в этом месте не задержались, - пиво на постоялом дворе оказалось отвратительным, а царившая вокруг атмосфера совершенно не располагала к тому, чтобы предаться наблюдениям за особенностями взаимоотношений местного населения.
Не стану описывать вам все наше путешествие от окраин Лондона к центру - вы и сами, должно быть, представляете себе, с чем нам пришлось столкнуться. Больше всего меня поразило то, что, вопреки моим наихудшим ожиданиям, улицы, по которым мы шли, вовсе не были похожи на сточные канавы. На окраинах порою ещё встречались кучи гниющего мусора, в которых копались тощие, облезлые дворняги. Но, чем ближе к центру, тем чище становилось на улицах. Да и таверны, в которые мы заходили, хотя и не могли похвастаться изысканным меню и культурой обслуживания, все же приобретали все более опрятный и, я бы даже сказал, респектабельный вид.
Когда я обратил на сей факт внимание нашего гида, Алекс только улыбнулся.
- Вам повезло, что вы выбрали Лондон, а не Париж, - сказал он. - В настоящее время столица Франции, по сравнению с Англией, настоящая помойка.
- Не может быть, - недоверчиво глянул на гида Ручинкин.
- Английские врачи обратили внимание на то, что периодически возникающие эпидемии чумы начинаются в больших городах и чаще всего в бедных окраинных районах, - ответил на замечание Влада Алекс. - Не сумев найти правильное объяснение тому, почему так происходит, они тем не менее смогли сделать из своих наблюдений верные выводы. Теперь за чистотой улиц следят городские власти. Тот, кто рискнёт сваливать мусор в ненадлежащем месте, может серьёзно поплатиться за это. Конечно, Лондон - город большой, и здесь трудно за всем уследить. А вот в небольших городках сельской Англии, население которых не превышает полторы тысячи человек, на улицах царят поразительные чистота и порядок. Поэтому и чума добирается до них нечасто. И представители знати во время эпидемий чумы, которые, как правило, случаются летом, а с холодами сходят на нет, спешат укрыться в своих загородных владениях.
По пути мы заглянули ещё в пять или шесть таверн, в каждой из которых Ручинкин непременно, пробовал пиво. Сам я небольшой любитель этого напитка, но должен признать, что в любом заведении, в которое мы заглядывали, пиво действительно имело свой особенный вкус. По всей вероятности, это было связано с тем, что пиво либо готовилось здесь же, хозяином таверны или его женой, либо закупалось у знакомого пивовара.
Ручинкин от этой дегустации, судя по всему, получал истинное наслаждение. Взяв в руку очередной оловянный стакан, наполненный до краёв пивом, он сначала осторожно отпивал из него глоток, после чего смачно чмокал губами и проводил по ним кончиками пальцев. Затем он делал глубокий вдох, подносил стакан к губам и опорожнял его почти наполовину. После этого он обычно давал своё квалифицированное заключение относительно качества испробованного напитка. Но, вне зависимости от оценки, стакан неизменно осушался до дна. Следует отметить, что суждения Ручинкина о том или ином сорте пива чаще всего совпадали с мнением завсегдатаев данного заведения.
Алекс, как я обратил внимание, только чисто символически пригублял свой стакан, внимательно наблюдая при этом за мной и, главным образом, за Ручинкиным, который все больше нагружался пивом. Вскоре гид выдал Владу пару отрезвляющих таблеток, но действие их оказалось весьма непродолжительным. После двух стаканов портера Ручинкин вновь захмелел, отчего сделался улыбчивым и разговорчивым. Когда Влад стал порываться угостить пивом соседей по столу, Алексу пришлось урезонить его, сказав несколько резких слов. Новоявленным приятелям Ручинкина это не понравилось, но Алекс их быстро успокоил, назвав пару имён, услышав которые парни быстро покинули таверну. Помимо этого, наш гид был вынужден все внимательнее следить за тем, чтобы подвыпивший клиент не принялся болтать лишнего.
- И часто вам приходится возиться с такими туристами? - поинтересовался я у Алекса.
- Это ещё не худший экземпляр, - мрачно усмехнулся Алекс. - Он по крайней мере хочет только напиться.
Чего требуют иные клиенты, Алекс уточнять не стал. А я не стал приставать к нему с расспросами.
- Сегодня «Комедианты Пембрука» дают представление в «Театре». Это неподалёку от прихода Святого Леонарда в Шордиче, - сказал Алекс. - Будет показана пьеса Марло «Трагическая история доктора Фауста». Пьеса новая, и я сам с удовольствием посмотрел бы её.
- Проблема в нашем спутнике, - догадался я.
Алекс невесело улыбнулся, но поспешил успокоить меня:
- Надеюсь, нам удастся её решить. Я выстроил маршрут таким образом, чтобы к началу представления, которое назначено на шесть часов вечера, как раз добраться до «Театра». Надеюсь, наш друг не сразу разберётся, что мы оказались не на очередном постоялом дворе, а в театре, и останется доволен пивом в бутылках, которое подают зрителям. А мы с вами сможем посмотреть пьесу.
Меня такой план вполне устраивал. Как ни странно, хождение по постоялым дворам и тавернам, заполненным по большей части изрядно подвыпившей и потому не особенно интересной публикой, ничуть не тяготило меня. Я по-прежнему пребывал в удивительно приятном состоянии лёгкой эйфории, которое ощутил, ступив на стартовую площадку темпорального модулятора.
И все же я позволил себе напомнить:
- Мы договаривались зайти в таверну, в которой бывает Шекспир.
- Я помню об этом, - заверил меня гид. - Именно там мы сегодня пообедаем.

Глава 9

Таверна, называвшаяся «Белый Огонь», находилась на западной окраине Лондона, вне стен Сити. До реки от неё было рукой подать. Фасад таверны, выходивший на Флитт-стрит, украшала восьмиугольная вывеска с грубо и неумело намалёванным костром, который по незнанию легко можно было принять за растрёпанную ветром копну сена.
Помещение, как и во всех прочих тавернах, в которых мы успели побывать, было небольшое, полутёмное, наполненное причудливой смесью разнообразных запахов. Маленькие оконца, даже распахнутые настежь, были не в состоянии ни наполнить обеденный зал светом, ни выветрить из него все те ароматы, которыми, казалось, были пропитаны сами стены таверны, столы, низкие трехногие табуреты, потолочные балки над головой и соломенная крыша, накрывающая это строение. Сверху в кружки и тарелки сидевших за столами посетителей сыпался всевозможнейший мусор вперемешку с мелкими жуками. Но на подобные мелкие неудобства никто здесь, похоже, не обращал внимания.
В остальном же таверна была очень даже милой. А за цветастыми шторками на окнах, которые, судя по их состоянию, посетители нередко использовали в качестве салфеток и носовых платков, и горшками с цветами, выставленными на подоконниках, безошибочно угадывалась заботливая женская рука.
Посетителями таверны были по большей части люди из только зарождающегося среднего класса: мелкие ремесленники, имеющие собственные мастерские, да удачливые торговцы, получающие стабильный доход от перепродажи зерна, кожи и шерсти. Выглядели они, быть может, и не вполне респектабельно, но зато держались с достоинством. Ни один из них уже не сел бы за стол рядом с оборванцем, покупающим на последний пенни стакан прокисшего пива. Среди такой публики вполне могли оказаться и актёры.
Оловянная посуда, в которой нам подали еду, была почти чистой, - края её только едва заметно поблёскивали от жира. Поскольку пришло уже время обеда, Алекс заказал мясную похлёбку и зайца, зажаренного на вертеле. Суп мне понравился, хотя мне показалось, что в нём не хватает специй. А пропахшее дымом из очага заячье мясо, которое нужно было самому отрезать широким ножом от выложенной на большое круглое блюдо подрумяненной тушки, оказалось настолько вкусным, что я один съел не меньше половины. Угрызения совести по этому поводу меня не мучили, поскольку господин Ручинкин, как и прежде, почти ничего не ел, налегая на пиво. Мы же с Алексом запили плотный обед кисловатым сидром, который приятно пузырился во рту, слегка пощипывая язык.
Я сидел за столом спиной к входу. По правую руку от меня что-то невнятно бубнил господин Ручинкин. Напротив, возле стены, сидел наш гид Алекс. Обратив внимание на то, что Алекс начал время от времени посматривать мне за спину, я тоже непроизвольно стал оглядываться. Но ни в обеденном зале, ни возле входа в таверну не происходило, на мой взгляд, ровным счётом ничего интересного.
Алекс заметил моё недоумение, но ничего не сказал, только загадочно улыбнулся.
Наконец я не выдержал и спросил, что так его заинтересовало.
Алекс наклонился ко мне через стол и полушёпотом произнёс только одно слово:
- Шекспир.
Я едва не вскочил с табурета. Но, вспомнив наставления гида, - не привлекать к себе внимание местных жителей, - взял в руку полупустой стакан сидра, пригубил его и, не спеша обернувшись, окинул обеденный зал ленивым взглядом, так, словно хотел удостовериться в том, что человек, с которым у меня была назначена встреча, до сих пор не объявился.
Я намеренно не стал спрашивать у гида, за каким столиком сидит Шекспир, - мне хотелось самому узнать его.
В настоящее время, после многочисленных визитов в прошлое, как представителей Департамента контроля за временем, так и частных лиц, имеется множество фотопортретов Шекспира. События же, о которых идёт речь, напомню вам, происходили в 1589 году. Как известно, ни одного достоверного портрета Шекспира не сохранилось. Бюст на могиле поэта в церкви Святой Троицы в Стратфорде-на-Эйвоне, скорее всего, порождение фантазии скульптора, которому он был заказан. Даже если один из известных мне портретов Шекспира и являлся подлинным, то узнать изображённого на нём человека в возрасте, когда ему только-только исполнилось двадцать пять, было не так-то просто.
Но по крайней мере я мог сразу же отсеять тех посетителей таверны, кому было явно за тридцать. В результате остались четверо кандидатов. Двоих из них я убрал, поскольку давно уже приметил их. Они пришли вместе и сидели на углу длинного стола, беседуя о чём-то настолько оживлённо, что порою казалось, в дело вот-вот пойдут кулаки. Двое других молодых людей, на которых я обратил внимание, сидели в разных концах обеденного зала. Один из них был одет в несколько старомодный зелёный кафтан с широким четырехугольным вырезом и заложенным в него нагрудником, далеко не новым, хотя и старательно выстиранным. У незнакомца было узкое лицо с резко очерченными скулами, небольшая бородка и аккуратные усики. Чёрные волосы коротко подстрижены и расчёсаны на прямой пробор. Взгляд его темно-карих глаз был внимателен и строг. Особое внимание я обратил на то, что незнакомец осторожно наблюдал за присутствующими в обеденном зале людьми, стараясь при этом, чтобы его интерес оставался незамеченным. Казалось, он изучал костюмы людей, их манеру держаться и разговаривать. Другой кандидат, по возрасту вполне подходящий на роль Шекспира, сидел вполоборота ко мне. Держа в руке большой стакан пива, он задумчиво глядел в окно. На нем был новенький лиловый камзол, расшитый на плечах красными галунами. Однако на левом рукаве зияла прореха, - кусочек ткани был вырван гвоздём или каким-то другим острым предметом, за который зацепился рукав. Вдобавок к этому камзол был измят так, словно в нём спали, и расстегнут почти до пояса. Под камзолом у незнакомца была рубаха с широким воротом, которую он носил, не снимая, должно быть, не меньше месяца. Длинные и не очень чистые темно-русые волосы были зачёсаны назад, но настолько небрежно, что упавшие прямые пряди скрывали лицо незнакомца, обращённое ко мне в профиль. Я мог видеть только небольшую бородку, обрамлявшую подбородок молодого человека, подстриженную весьма небрежно. Казалось, он оставил её не потому, что считал это красивым, а лишь поскольку ему было лень бриться. Алекс угадал мою игру.
- На кого ставите, Вальдемар? - поинтересовался он.
- Пожалуй, на молодого человека в зелёном кафтане, - ответил я, почти уверенный в том, что не ошибся.
Однако, когда Алекс спросил:
- Почему именно он? - мне показалось, что в голосе его прозвучало недоумение.
Прежде чем ответить, я ещё раз внимательно посмотрел на выбранного мною кандидата в гении.
- У него очень внимательный взгляд, - сказал я. - Мне кажется, он подмечает буквально всё, что происходит в таверне.
- И не только подмечает, но ещё и подслушивает, о чём говорят посетители, - усмехнулся Алекс. - Увы, Вальдемар, ваш выбор оказался ошибочным. Человек, которого вы приняли за Шекспира, на самом деле является осведомителем королевского Тайного совета. Писатели и комедианты во все времена причислялись к категории неблагонадёжных. Ну а поскольку актёры в этой таверне бывают нередко, то и служители Тайного совета сюда захаживают, чтобы послушать, о чём они, подвыпив, говорят между собой.
- Значит, Шекспир… - я посмотрел на человека в лиловом камзоле, сидевшего у окна.
- Да, это он, - кивнул Алекс. Должно быть, выражение моего лица в этот момент о многом сказало гиду, поскольку он спросил: - Вы разочарованы?
- Нет, - медленно покачал головой я. - Но я представлял себе Шекспира несколько иначе.
В этот момент Шекспир со стуком поставил стакан на стол и, привалившись спиной к стене, обратился лицом к залу. У него были небольшие, широко расставленные глаза, смотревшие на мир из-под низких надбровных дуг не то с тоской, не то с осуждением.
- Я полагал, что первое время в Лондоне Шекспир жил довольно бедно, - заметил я.
- Верно, - кивнул Алекс. - Он всего около года как принят в труппу «Комедианты Пембрука» и, говорят, актёрским мастерством не блещет. А до этого он зарабатывал на жизнь тем, что занимался лошадьми благородных господ, пришедших на представление в театр. И в этом деле он достиг превосходных результатов. Его проворство и сноровка были замечены, и вскоре у него появилось столько работы, что он не мог справляться с ней один. Компанию молодых людей, которых он набрал себе в помощники, актёры, работавшие в «Театре», называли «парнями Шекспира». Забавно, правда?
Я и прежде слышал эту историю, и она вовсе не казалась мне забавной. Но я не стал спорить с гидом. Я только заметил:
- Не кажется ли вам странным, что человек, занимавшийся лошадьми, вдруг стал великим драматургом?
- Почему же вдруг? - удивлённо вскинул брови Алекс. - Все, кто хорошо знает Шекспира, говорят, что он отличается поразительной работоспособностью и невероятной усидчивостью. Я сам нередко вижу его в этой таверне, и ни разу он не приходил сюда без книги или без бумаги и чернил. Пока другие просто о чём-то судачат, он читает или делает записи. Признаюсь, я не встречал в Лондоне XVI века человека, который читал бы больше, чем Шекспир.
Я осторожно повернул голову, чтобы ещё раз незаметно взглянуть на Шекспира.
Молодой русоволосый парень, как и прежде, сидел за длинным столом, на противоположном конце которого разместилась шумная компания из пяти человек. Отодвинув тарелку и стакан в сторону, Шекспир поставил на стол небольшую склянку с чернилами и выложил стопку бумаги. Лицо его вновь было обращено ко мне в профиль, и я хорошо видел, как, растянув губы, он покусывал зубами кончик короткого вороньего пера. Похоже было, что Шекспир не слышал шума, царящего в обеденном зале, настолько он был поглощён обдумыванием строки, которую пока ещё не решался запечатлеть на бумаге.
Мне до зуда в коленях захотелось встать, подойти к Шекспиру сзади и заглянуть через плечо, чтобы узнать, над какой пьесой он сейчас работает. Я склонялся к мысли, что это должен быть «Генрих Шестой», которого в 1590 году поставили «Комедианты Пембрука». Но сделать это было нельзя. Я даже не стал беспокоить Алекса, заранее зная, каков будет его ответ, если я спрошу, нельзя ли мне подойти и просто поздороваться с Шекспиром, представившись почитателем его актёрского мастерства. Нас неоднократно предупреждали, что контакты с местным населением должны быть сведены к минимуму. А уж если этим представителем был не кто-то, а сам Уильям Шекспир, то не могло быть и речи о том, чтобы перекинуться с ним хотя бы парой ничего не значащих словечек.
- Ваше любопытство удовлетворено? - спросил у меня Алекс.
- О, да! - абсолютно искренне ответил я. - Даже если бы, кроме этого трактира, мы не увидели больше ничего, я бы и тогда сказал, что экскурсия в прошлое полностью оправдала мои ожидания.
- Вы в самом деле совершили это путешествие только ради того, чтобы увидеть Шекспира? - в вопросе гида мне послышалось лёгкое недоверие.
Должно быть, подобных мне чудаков ему прежде встречать не доводилось.
Алекс смотрел на меня и ждал ответа. А что я мог ему сказать? То, что я оказался здесь по чистой случайности, только потому, что моя знакомая не нашла ничего лучшего, как подарить мне на день рождения поездку в гости к Шекспиру? То, что я боялся этой встречи и одновременно понимал, что не смогу её избежать? Или, быть может, то, что Шекспир всегда служил мне примером того, что подлинный мастер должен выстраивать свою жизнь как театральное представление, тщательно выписывая мизансцены, но при этом умело оставляя в тени то, что не следует выставлять напоказ, что совершенно необязательно знать ни обывателям, коллекционирующим сплетни и анекдоты из жизни знаменитостей, ни исследователям, для которых любопытный факт, позволяющий по-новому интерпретировать то или иное событие, зачастую представляет куда более значительную ценность, нежели то, что действительно за ним стоит?
Определённо, я в тот момент не хотел говорить ни о чём таком, что требовало серьёзного обсуждения и тщательного, взвешенного анализа. Поэтому в ответ на вопрос Алекса я только неопределённо пожал плечами и, в свою очередь, спросил:
- Мы могли бы сделать несколько снимков? На инструктаже нас предупредили, что мы можем воспользоваться услугами гида, попросив его сфотографировать нас в том или ином интерьере прошлого.
Алекс машинально коснулся кончиками пальцев небольшой бронзовой брошки, приколотой к левому борту его кафтана, в которую был встроен миниатюрный цифровой фотоаппарат.
- Если вы выйдете на улицу, а потом снова войдёте, я смогу снять вас рядом с Шекспиром, когда вы будете проходить мимо него, - предложил он.
- Нет, - я слегка поморщился и сделал отрицательный жест рукой. - Я хотел бы получить фотографию самого Шекспира.
- Как угодно, - не стал спорить гид. - Будьте добры, сдвиньтесь чуть левее.
Я выполнил просьбу, и Алекс, наведя фотоаппарат на сидевшего у окна Шекспира, сделал несколько снимков.
Взглянув на Шекспира, я заметил, что он сидит все в той же позе, - чуть наклонив голову и зажав кончик пера зубами. Похоже было, что с того момента, когда я впервые на него взглянул, Шекспир не написал ни строчки.
- Вы остались довольны обедом? - спросил меня Алекс. - Или, быть может, желаете отведать ещё что-нибудь? Могу порекомендовать на десерт сливовый пирог, - у здешней хозяйки он получается отменно.
Я хотел ответить, что наелся от души, но не успел ничего сказать. Наш третий товарищ, о котором мы с Алексом на время забыли, издал какой-то нечленораздельный булькающий звук и, оттолкнувшись руками от стола, рывком поднялся на ноги. Табурет, на котором он сидел, с приглушённым стуком упал на застеленный соломой пол.
Все то время, что мы с Алексом говорили о Шекспире, господин Ручинкин самозабвенно занимался дегустацией имевшихся в таверне напитков. Заглянув в стакан Ручинкина, я понял, что он от пива плавно перешёл к красному вину. И, судя по всему, это не лучшим образом сказалось на его самочувствии.
Развернувшись на месте, Ручинкин целенаправленно потопал в сторону открытой двери.
Выскочив из-за стола, Алекс догнал Ручинкина, схватил его за руку и попытался вернуть на место. Но Ручинкин не сдавался. Что-то громко, но совершенно невнятно выкрикивая, он тащил гида за собой к двери.
Схватив подвернувшийся под руку табурет, Алекс силой усадил на него Ручинкина и жестом попросил его оставаться на месте. Ручинкин размашисто кивнул.
Алекс метнулся ко мне.
- Мне необходимо вывести Влада на двор, - быстро заговорил он полушёпотом, склонившись над моим плечом. - Надеюсь, там мне удастся привести его в норму.
Алекс оглянулся через плечо на Ручинкина, который одну за другой предпринимал неловкие попытки подняться с табурета. Все они заканчивались ничем, поскольку рядом не было стола, на который можно было опереться.
- Надеюсь, Вальдемар, я могу положиться на ваше благоразумие? - пристально посмотрел мне в глаза Алекс.
- Вне всяких сомнений, - заверил я гида. - Я с места не сдвинусь, пока вы не вернётесь.
- Благодарю вас.
В знак благодарности Алекс быстро, но крепко пожал мне плечо и поспешил к брошенному в одиночестве, беспомощному, как младенец, клиенту.
Подхватив Ручинкина под мышки, он помог ему подняться и, поддерживая за локоть, повёл к выходу.

Глава 10

Я остался один, без присмотра гида. Но, честное слово, вначале у меня и в мыслях не было нарушать данное Алексу обещание. Я взял лежавшую на краю стола двузубую вилку, подцепил остававшийся.на блюде кусок зайчатины и отправил его в рот. Прожевав мясо, я запил его глотком густого, тёмного пива с насыщенным вкусом ячменного солода и каких-то, как мне казалось, трав, придававших ему совершенно неповторимый аромат. Держа стакан в руке, я опёрся локтем о край стола и повернулся вполоборота к входной двери.
Я совершил это движение совершенно неосознанно и вначале объяснил его тем, что ждал возвращения своих спутников. Но очень скоро я понял, что это не более чем самообман. Взгляд мой был устремлён не на распахнутую дверь таверны, а на стол, за которым, склонив голову над бумагой, сидел Шекспир.
Рука, в которой он держал перо, стояла локтем на столе. Перо замерло почти в горизонтальном положении. Чернила на его заострённом кончике давно высохли. Шекспир так и не решился коснуться пером бумаги.
Что было тому причиной? Страх автора перед чистым листом? Сомнения в том, что выбранное слово наиболее точно отражает суть задуманного? Неуверенность, которая возникает, когда образ главного героя начинает расплываться и словно бы растворяться в общей канве сюжета, который движется уже как бы сам по себе, независимо от автора? А может быть?..
Мысль, мелькнувшую у меня в голове, я и сам готов был назвать крамольной. Но глядя на напряжённый профиль сидевшего всего в нескольких шагах от меня Шекспира, я не мог от неё отделаться. А что, если ему просто нечего написать? Что, если стремление Шекспира стать драматургом имело под собой вовсе не потребность излить на бумаге все то, что в душе его превращалось в полуфантастические образы, любая трактовка которых кажется слишком упрощённой, а всего лишь желание неудавшегося актёра найти себе иное поприще, так или иначе связанное с театром, без которого он себя не мыслил?..
Я тряхнул головой, прогоняя внезапное наваждение, и залпом допил остававшееся в стакане пиво.
И в этот момент Шекспир быстрым, коротким движением, словно хотел убить муху, ткнул перо в чернильницу и, стряхнув повисшую на конце тяжёлую тёмную каплю, крест-накрест перечеркнул лежавший перед ним лист.
Я вздрогнул так, будто в руке Шекспира было не перо, а остро заточенный гвоздь, и провёл он им не по бумаге, а по коже на моей груди, процарапывая её до крови.
Я бросил быстрый взгляд на дверь. Алекса с Ручинкиным видно не было.
Шекспир положил перо поверх бумаги и медленно провёл ладонью по лицу. Затем он повернул голову, и я увидел его глаза, полные душевной муки и тоски.
Я больше не мог оставаться на месте.
Поднявшись с табурета, я быстро подошёл к двери и выглянул на улицу. Кроме двух подвыпивших ремесленников, о чём-то вяло споривших друг с другом, рядом с таверной никого не было. Должно быть, Ручинкину стало совсем плохо, и Алексу пришлось отвести его на задний двор.
Сделав всего лишь шаг в сторону от двери, я оказался за спиной у Шекспира. Чуть подавшись вперёд и вытянув шею, я попытался незаметно взглянуть на то, что он писал.
Одновременно с моим движением вперёд Шекспир обернулся.
Наши взгляды встретились.
У меня дыхание перехватило от чувств, захлестнувших мою душу. Я смотрел в глаза гения! Я почувствовал слабость в коленях и, чтобы устоять на ногах, был вынужден опереться ладонью о край стола.
- Вам дурно? - спросил Шекспир, по-прежнему не отводя от меня взгляда своих странных глаз, которые, казалось, смотрели куда-то мимо собеседника.
Слова он произносил отрывисто и резко. Голос был высокий и чуть надтреснутый, похожий на звук, который получается, когда дёргаешь за щепу. Я даже подумал, что, возможно, именно из-за неприятного голоса и не сложилась его актёрская карьера.
- Нет-нет! - отрицательно махнул рукой я. - Просто немного закружилась голова. Должно быть, от духоты.
Я слабо улыбнулся.
Шекспир изобразил губами ответную улыбку. И все. Я словно бы перестал для него существовать. Он смотрел в окно, думая о чём-то своём.
- Вы позволите мне присесть? - спросил я.
Даже не посмотрев в мою сторону, Шекспир безразлично дёрнул плечом.
Я пододвинул трехногий табурет и сел. Взгляд мой скользнул по верхнему листу бумаги в тоненькой стопке, лежавшей перед Шекспиром. Это, вне всяких сомнений, была рукопись пьесы. Но по тем строчкам, что мне удалось прочесть, я не мог определить, что это за произведение. В первоначальный вариант рукописи было внесено много правок. Местами были вычеркнуты и переписаны заново целые строфы. А в конечном итоге всё, что было написано на листе, оказалось размашисто перечёркнуто крест-накрест.
- Вы не станете возражать, если я угощу вас пивом? - предложил я, бросив насторожённый взгляд на дверь, в которой с минуты на минуту могли появиться мои спутники.
Шекспир вновь посмотрел на меня, и его левая бровь удивлённо приподнялась.
- С чего бы вдруг? - не очень-то дружелюбно спросил он.
Я не ожидал такого вопроса, но быстро нашёл что сказать:
- Вы ведь актёр труппы «Комедианты Пембрука»?
Я сделал паузу, ожидая утвердительного ответа или хотя бы лёгкого кивка, но Шекспир не пожелал подтвердить высказанную мною догадку.
- Конечно, это были вы, - натянуто улыбнулся я. - Я сразу же вас узнал! Я недавно был на спектакле в «Театре»…
Сказав это, я испугался, что Шекспир спросит, какой именно спектакль с его участием я видел. Мне примерно был известен репертуар «Комедиантов Пембрука», но в каких пьесах играл Шекспир и какие роли в них были ему отведены, я не имел представления.
По счастью, Шекспир не стал уточнять, какую именно пьесу с его участием я видел. Он спросил только:
- Ну и что? - чем поверг меня в полнейшее замешательство.
Чтобы как-то выйти из неловкого положения, я взмахом руки подозвал девчушку лет тринадцати, разносившую пиво, и, дав ей пенни, велел принести два стакана.
Вновь обратив свой взгляд на Шекспира, я уже знал, как построить дальнейшую беседу. Единственное, что беспокоило меня в этот момент, это то, что внезапное появление Алекса и Ручинкина могло все испортить.
- Мне известно, что помимо игры в спектаклях вы небезуспешно пробуете свои силы в искусстве драматургии, - сказал я.
К моему величайшему недоумению, Шекспира подобное заявление ничуть не удивило. Усмехнувшись, он подцепил пальцами стопку бумаги, лежавшую перед ним на столе, чуть приподнял её и снова бросил, произнеся при этом лишь одно слово:
- Пачкотня.
Внутри у меня все похолодело. Я готов был услышать все что угодно, но только не столь уничижительный отзыв драматурга о своём творчестве.
- Вы несправедливы к себе, - с укоризной покачал головой я.
Но получилось это у меня как-то не совсем убедительно.
- Вы тоже пишете? - спросил у меня Шекспир.
- Пожалуй, - подумав, кивнул я.
Девчушка поставила на стол наполненные пивом стаканы, один из которых я пододвинул Шекспиру.
Коротко кивнув в знак благодарности, Шекспир взял стакан и разом ополовинил его.
- Позвольте спросить, над чем вы сейчас работаете?
Шекспир поставил недопитый стакан на стол и вытер губы тыльной стороной ладони.
- Делаю переработку пьесы «Томас Мор» по заказу «Комедиантов Пембрука».
- Чья пьеса? - спросил я.
- Кажется, её купили у «Комедиантов графа Лестера». Они играли её в течение года, так что, сами понимаете, показывать её снова в том же виде было бы глупо. Я даже придумал для неё новое название: «Жизнь и смерть одного придворного».
Название показалось мне не очень-то удачным, но я не стал акцентировать на этом внимание.
- А кто автор пьесы? - уточнил я свой вопрос.
- Представления не имею, - Шекспир безразлично пожал плечами и сделал глоток пива.
Взглянув на лист бумаги с перечёркнутым текстом, я спросил:
- И как продвигается ваш труд?
- Не очень, - небрежно махнул рукой Шекспир. - Но думаю, что через пару недель закончу. - Наклонившись ко мне, он доверительным тоном сообщил: - Деньги нужны до зарезу.
- Рассчитываете заработать? - с пониманием улыбнулся я.
- Обычно за пьесу платят пару фунтов. Но мне обещали только половину суммы. Пьеса не новая, да к тому же это мой первый опыт.
- Уверен, вас ждёт успех, - ободряюще улыбнулся я.
Шекспир только хмыкнул в ответ.
- Наверное, вы занимаетесь не только переработками чужих пьес, но и подумываете о чём-то своём, - весьма прозрачно намекнул я.
Но Шекспир как будто не понял, о чём я говорю.
- Какое там своё, - вновь махнул он рукой. - Есть у меня один славный сюжетец, да только заняться им некогда. Помимо «Томаса Мора», я до конца года должен сделать для «Комедиантов Пембрука» ещё два переложения.
- Вы зарываете свой талант в землю! - возмущённо воскликнул я. - Вам следует писать собственные пьесы!
Шекспир глянул на меня как-то странно. Должно быть, ему не понравилась моя чрезмерная горячность.
- Вам-то что за дело? - недовольно буркнул он.
Я глубоко вздохнул и медленно выпустил воздух через чуть приоткрытые губы.
- Давайте ещё закажем пива, - предложил я и, не дожидаясь ответа, махнул рукой девчушке.
Решение созрело буквально за пару минут. К тому моменту, когда девчушка принесла пиво, я уже готов был совершить величайшую глупость в своей жизни.
- Послушайте, - сказал я, передавая Шекспиру стакан. - У меня есть для вас предложение, от которого вы не сможете отказаться.

Глава 11

К тому времени, когда вернулись Алекс с Ручинкиным, я уже сидел на прежнем месте, неторопливо потягивая пиво.
Не знаю, что уж Алекс сделал с нашим третьим спутником, но выглядел Ручинкин заметно посвежевшим. Пива заказывать он больше не стал, но зато в момент расправился с парой голубей, которых заказал для него Алекс.
Зато я, должно быть, выглядел совершенно потерянным. На вопросы, которые задавал мне Алекс, я отвечал невпопад, почти не задумываясь над смыслом того, о чём меня спрашивали. Мне казалось, что со всех сторон в мою сторону обращены обличающие взгляды. Я с ужасом ждал, что в любую секунду кто-нибудь из посетителей таверны поднимется и, указав на меня пальцем, громогласно провозгласит: «Он заключил договор с Шекспиром!»
В какой-то момент я готов был даже сорваться с места, подбежать к Шекспиру и сказать ему, что наша сделка отменяется. Но когда я как бы ненароком глянул через плечо, то увидел, что угол стола, за которым он ещё недавно сидел, пуст. Не помню точно, но, должно быть, в этот момент я с облегчением перевёл дух. Пути назад уже не было. Все, что мне теперь оставалось, - предоставить событиям течь своим чередом.
Вскоре мы покинули таверну «Белый Огонь» и отправились в «Театр».
Здание «Театра» имело форму многоугольника, стремящегося превратиться в круг. Заплатив по три пенса за лучшие места, мы уселись в ложу неподалёку от сцены. Стоячие места в партере под открытым небом быстро заполнялись людьми, и вскоре представление началось.
Должно быть, спектакль и в самом деле был неплох. Во всяком случае, Алекс смотрел его с неподдельным интересом. Мне же запомнилось только то, как Ручинкин начал бурчать, что ему скучно и он вовсе не за то платил деньги, чтобы сидеть и смотреть, как несколько разряженных парней бегают по дощатому помосту, и Алекс, чтобы утихомирить его, купил у разносчика пару больших глиняных бутылок с пивом.
Шекспир не был занят в представлении пьесы Марло - это я тоже хорошо помню. В остальном же весь спектакль пронёсся мимо меня. То есть я делал вид, что смотрю на сцену и прислушиваюсь к монологам актёров, но все их действия проходили мимо моего сознания. Я мог думать только о разговоре, состоявшемся в таверне между мной и Шекспиром.
Я пытался понять, правильно ли я поступил? И почему я так поступил? Откуда вдруг у меня возникли сомнения в том, что Шекспир способен самостоятельно написать пьесы, которые принято считать шекспировскими? Только потому, что он упомянул о заказе на пересказ уже готовых пьес? Так что же, эта работа могла стать хорошей практикой для начинающего драматурга.
Нет, дело было в чём-то ином. А вот в чём именно, я не смог понять тогда и не могу понять сейчас. Быть может, всему виной моя непомерная гордыня? То, что мне захотелось ощутить свою сопричастность к тому, что предстояло сделать гению?
Порою мне кажется, что таким образом я просто хотел вырваться из безумной круговерти нашего суетного века и погрузиться в неспешное течение времени, когда создавались величайшие произведения искусства. Быть может, именно та бесконечная гонка со временем, в которую превратилась наша жизнь, лишает нас способности воспринимать мир во всех его многогранных проявлениях? Или мы сами не желаем верить в то, что случайная на первый взгляд встреча двух прежде незнакомых людей может вылиться в фантастический каскад событий, последствия которых просто невозможно предугадать?
Не знаю.

Глава 12

После окончания представления в «Театре» мы поужинали в таверне неподалёку. У нас оставалась ещё пара часов на то, чтобы погулять по Лондону, чем мы и занялись. Но вот что именно показывал нам гид, я почти не помню. Я находился словно в тумане, который мешал мне воспринимать происходящее вокруг как реальность. Мне хотелось поскорее вернуться