назад, в своё время, домой, чтобы наконец остаться одному. Я уже считал свой поступок опрометчивым и глупым, но мне нужно было понять, существует ли возможность отказаться в одностороннем порядке от предложения, которое я сделал Шекспиру?
Поставить на всей этой истории крест, точно такой же, какой запечатлел Шекспир на странице чужого текста, не составляло никакого труда. Для этого достаточно было не явиться на назначенную встречу, которая должна была состояться ровно через месяц в той же самой таверне «Белый Огонь». Но чем это обернётся в дальнейшем? Не поставит ли это, в свою очередь, крест и на всем творчестве Шекспира, которого я вначале обнадёжил, а после оставил ни с чем?
Короче, мне нужно было сосредоточиться, собраться с мыслями и как следует все обдумать.
К полуночи вся наша группа вновь собралась в подвале дома на западной окраине Лондона. Все тройки, за исключением той, которая ещё до отправки сократилась до двух человек, прибыли в полном составе. По ходу экскурсии ни у кого не возникло никаких непредвиденных проблем, и мы все вместе в назначенный срок вернулись в своё время.
И все же Алекс, должно быть, обратил внимание на странности, проявившиеся под вечер в моем поведении. Полагаю, что именно по его настоянию медики, осматривавшие нас после того, как мы прошли процедуру дезинсекции, уделили мне особое внимание. Но, поскольку проблемы у меня были не со здоровьем, вскоре мне было позволено покинуть медицинский кабинет.
В следующей комнате из моего плеча был извлечён контрольный имплантат, после чего я смог переодеться в свою обычную одежду и покинуть здание Бюро по туризму во времени.
На выходе служащий вручил мне конверт с уже отпечатанными цветными фотографиями Шекспира, на обратной стороне которых была проставлена дата: 5 мая 1589 года.
Домой я вернулся под утро. После празднования дня рождения у меня осталась початая бутылка коньяка. Подержав какое-то время тёплую бутылку в руке, я поставил её на прежнее место. Пить мне сейчас не хотелось, хотя, наверное, следовало бы. А вот спать хотелось смертельно. Дав кухонному комбайну задание заварить чай и установив таймер на час дня, я через голову стянул рубашку, на ходу освободился от брюк и, побросав всю одежду на пол, упал на кровать.
Я думал, что, несмотря на усталость, нервное возбуждение не даст мне уснуть. Но, вопреки опасениям, заснул, едва щека коснулась подушки.
Сон был глубокий, без сновидений. Во всяком случае, я не помню, чтобы мне что-нибудь снилось в ту ночь. Проснулся я только от писка таймера, извещавшего, что чай готов. Я поднялся с кровати с ясной головой и готовым решением, сформировавшимся как будто само собой: нужно действовать.
Должно быть, во время сна в моем подсознании все же протекал некий аналитический процесс, в результате которого все было расставлено по своим местам.
Меня больше не мучили сомнения. Я понял, что не имею права отказаться от того, за что взялся, поскольку, хотел я того или нет, на карту оказалось поставлено очень многое. Вольно или невольно я вмешался в жизнь человека, чьим предназначением было создание произведений, без которых выпадет целый пласт человеческой культуры, включающий в себя не только литературу, но и хореографию, кинематограф, изобразительное искусство… Да нет, наверное, такого вида искусства, на которое тем или иным образом не повлияло творчество Уильяма Шекспира! Попытайтесь вообразить себе наш сегодняшний мир без Шекспира, и вы убедитесь, что он буквально зияет огромнейшими чёрными дырами, которые нечем закрыть!
Сидя в таверне «Белый Огонь», я испытал приступ панического страха от одной только мысли о том, что Шекспир, возможно, всего лишь выполнял работу, за которую рассчитывал получить неплохие деньги, не чувствуя при этом никакой внутренней потребности создавать собственные драматические произведения. Теперь же судьба Шекспира-драматурга находилась у меня в руках.
Я не собирался форсировать события. Справится Шекспир со всем без моего участия - отлично. А что, если нет? Что, если именно я должен был дать тот самый толчок, который выбьет его из привычной колеи и заставит переключиться с переработки чужих пьес на собственное творчество?
Отсюда и выбор мой был вполне очевиден.
Налив большую кружку крепко заваренного чая, я исключительно по привычке заказал пару горячих тостов с ветчиной и сыром. Я не чувствовал голода, хотя последний раз ел ещё в старом Лондоне, почти сутки назад.
С чашкой чая и тарелкой с тостами на подносе я вернулся в комнату. Поставив поднос на журнальный столик, я взялся за телефон. Для начала мне нужно было навести некоторые справки.

Глава 13

Обзвонив десятка три своих знакомых, близких и дальних, и совершив в три раза больше звонков по тем телефонам, которые получал от них и от их знакомых, я в конце концов нашёл того, кто был мне нужен. Ушло у меня на это без малого пять часов.
Уже в восьмом часу вечера я набрал телефонный номер человека по имени Павел Марин, который, как меня заверили, может решить все мои проблемы. Автоответчик предложил мне перезвонить ровно через десять минут по другому номеру, который тут же был назван. Перезвонив по указанному номеру, я снова услышал автоответчик, который на этот раз попросил назвать себя, кратко изложить суть интересующего меня вопроса и номер телефона, по которому со мной можно связаться. Не вдаваясь в суть дела, я просто коротко перечислил то, что мне требовалось, назвал свой телефонный номер и нажал кнопку отбоя.
Откинувшись на спинку кресла и закинув ногу на ногу, я приготовился к томительному ожиданию.
Но ждать пришлось недолго. Не успел я всерьёз задуматься над тем, не включить ли телевизор, чтобы как-то скоротать время, как запел зуммер телефона. Нажав клавишу приёма, я услышал приятный баритон, спросивший:
- Вы интересуетесь реалиями XVI века?
Судя по тембру голоса, говоривший был мужчина в возрасте, но ещё далеко не старый. Он произносил слова неторопливо, тщательно выговаривая окончания, что придавало его голосу внушающую доверие солидность.
Получив утвердительный ответ, незнакомец задал новый вопрос:
- Я навёл о вас справки. Вы работаете в Академии литературоведения. Почему вы обратились за помощью ко мне, а не к своему руководству?
- Я занимаюсь работой, которая не стоит в плане Академии, - ответил я первое, что пришло в голову.
Голос в трубке какое-то время молчал. По-видимому, человек, который, как я полагал, и был Павлом Мариным, обдумывал полученную информацию.
- А вам известно, сколько стоят мои услуги? - спросил он спустя какое-то время.
- Мне назвали примерную цифру, - ответил я.
- И как вам она?
- Я смогу достать деньги в течение недели.
Марин снова на время умолк.
- Я вдвое снижу цену, если вы расскажете мне о том, что вы там на самом деле затеваете, - произнёс он таким тоном, что сомнений не оставалось: он ни на секунду не поверил объяснению, которое я ему дал.
Я же, услышав подобное, вконец растерялся.
- Это не телефонный разговор, - только и смог я сказать.
- Само собой, - не стал спорить Марин. - Нам нужно встретиться, чтобы все обговорить. Вы завтра свободны?

Глава 14

Быть может, вас это удивит, инспектор, но Марин назначил мне встречу в баре «Время от времени».
Вижу, вам знакомо это заведение.
Ещё бы, оно ведь расположено всего в двух шагах от главного управления Департамента контроля за временем.
Я пришёл в бар точно в назначенное время, в десять утра. Посетителей в баре было всего двое, и оба сидели на высоких табуретах у стойки. Сев за указанный Мариным столик, я заказал кофе и пирожное, развернул газету «Московские новости», которая должна была послужить опознавательным знаком, и, поскольку Марин предупредил, что может задержаться, приготовился ждать.
Время пролетело незаметно. Кофе и пирожное оказались удивительно вкусными, а в газете мне на глаза попалась любопытная статья, речь в которой шла о работе группы исследователей в Москве в самом конце XX века и реконструкции ряда событий того периода Российской истории, до сих пор не имевших ясных объяснений.
Я заметил Марина, только когда он присел за мой столик. На вид ему было лет сорок. У него были широкое, открытое лицо с крупными, чётко прорисованными чертами и густые тёмные волосы, зачёсанные назад. Такая внешность обычно с первого взгляда вызывает доверие. А первое впечатление о человеке, как кажется лично мне, чаще всего оказывается самым правильным. Из одежды на нём были бледно-голубые, вылинявшие джинсы, в последнее время вновь вошедшие в моду, белая майка без рукавов с тремя широкими разрезами на груди и спине, и лёгкие, сплетённые из тонких кожаных ремешков сандалии.
- Вальдемар Хвостов, полагаю? - вежливо осведомился Марин.
Я утвердительно кивнул.
Взмахом руки подозвав к себе официанта, Марин заказал мороженое и бутылку минеральной воды. После чего посмотрел на меня изучающим взглядом.
- Я слушаю вас, - сказал он, завершив осмотр, и кивком поблагодарил официанта, принёсшего заказ.
Я обречённо вздохнул и приступил к описанию своей идеи, которая уже вновь начинала казаться мне полным безумием.
Вначале я собирался изложить все буквально в двух словах, так, чтобы у моего собеседника составилось только самое общее представление о том, что я задумал. Но, начав говорить, я понял, что общей схемой здесь не обойтись, и незаметно для себя перешёл к детальному описанию своих мотивов.
Марин слушал меня внимательно, не перебивая. К тому времени, когда я закончил говорить, он съел мороженое и налил себе в стакан минеральной воды.
- Если бы я не разбирался в людях, то, пожалуй, решил бы, что вы сумасшедший, - сказал он. - И, не задумываясь, ушёл бы. Это ж надо, придумать такое, - Марин, усмехнувшись, качнул головой, - помочь Шекспиру написать «Генриха Шестого»! Но, - Марин поднял указательный палец, - вам, господин Хвостов, можно сказать, повезло. В том смысле, что мне на моем веку доводилось слышать и не такое. А уж сколько всевозможных чудаков я повидал - вам даже и не снилось. К тому же мне кажется любопытной сама идея проверить, насколько велика у автора потребность создавать произведения и нельзя ли подменить её простым переписыванием чужих рукописей. Поэтому я готов работать с вами, господин Хвостов.
Признаться, подобная постановка вопроса несколько смутила меня. Я рассчитывал всего лишь получить от Марина необходимый инвентарь. Да и задача, которую я ставил перед собой, отличалась от той, которую сформулировал Марин. Но, прежде чем я успел что-либо возразить, Марин достал из кармана электронный блокнот и начал составлять список всего необходимого, подсчитывая, во что это нам обойдётся. Он говорил «нам», словно мы были равноправными компаньонами, а не покупателем и продавцом, встретившимися всего полчаса назад для того, чтобы обсудить детали заключаемой сделки. И похоже было, что Марину даже не требовалось моего согласия. Он вёл себя так, словно у нас давно уже все было обговорено и оставалось лишь согласовать незначительные детали.
Вначале поведение Марина насторожило меня. Я даже начал подумывать, а не уйти ли мне подобру-поздорову, сославшись на то, что мне необходимо ещё раз как следует обдумать своё принятое в спешке решение. Я остался лишь потому, что сомневался в возможности разыскать другого человека, способного обеспечить меня всем необходимым для осуществления задуманного.
Однако вскоре я убедился в том, что Марин в своём деле был истинным профессионалом, без содействия которого вся моя затея, скорее всего, пошла бы прахом. Марин обращал внимание на такие моменты, о которых я, если бы и вспомнил, то лишь тогда, когда исправить что-либо было бы уже невозможно.
Например, он сразу же спросил, когда мне была сделана инъекция универсальной вакцины и каков был иммунный ответ. Оказывается, при хорошем иммунном ответе вакцина действует не менее восьми лет, после чего непременно нужно провести тест и, в случае необходимости, повторить вакцинацию. Я не собирался заглядывать так далеко вперёд, но Марин все же поставил меня в известность о том, что достать универсальную вакцину для него не проблема.
Я бы никогда не подумал и о репелленте, без которого, как заверил меня Марин, нечего и соваться в Средневековье, - заедят вши да блохи. Вместо аэрозольного репеллента пролонгированного действия Марин предложил использовать миниатюрные капсулы-распылители, которые изготовлял его знакомый со странным именем Пройдоха Шмульц. Капсулы нужно было вшивать под подкладку одежды и по мере необходимости давить пальцами. Марин уверял, что подобный способ защиты от паразитов хотя и может показаться несколько обременительным, но по эффективности не уступает тому, который используют Бюро по туризму и Департамент контроля за временем. Преимущество же его заключалось в том, что в случае задержки с возвращением в своё время, - а подобное в практике нелицензированных временных переходов, как заранее предупредил меня Марин, порой случается, - можно было не беспокоиться о том, что паразиты не дадут тебе житья, - знай дави себе капсулы с репеллентом.
Не вдаваясь в подробности, скажу, что и в дальнейшем мне ни разу не пришлось пожалеть о том, что я начал работать с Мариным. Возможно, у Департамента контроля за временем имеются к нему какие-то претензии, но лично я считал и продолжаю считать его человеком в высшей степени порядочным и, вне всяких сомнений, мастером своего дела. Кроме всего прочего, как мне стало известно в дальнейшем, Марин превосходно разбирается в искусстве. И, что также на мой взгляд, немаловажно, - он не тот человек, который ради денег готов на все. У Марина имеется собственный кодекс чести, который он никогда и ни при каких обстоятельствах не нарушает. Порою мне даже казалось, что контрабанда во времени для него не столько способ зарабатывать себе на жизнь, сколько своеобразный вид искусства, которому он отдаётся всецело и самозабвенно.

Глава 15

Первый заказ Марин, как и обещал, исполнил в течение недели. Обычную посылочную коробку принёс молодой парнишка лет четырнадцати с выбеленными, словно у альбиноса, волосами. Когда я открыл дверь, он молча сунул посылку мне в руки и, не сказав ни слова, ушёл.
В коробке находилась стопка серой, шершавой бумаги, несколько вороньих перьев, небольшой ножичек для их заточки, пузатая металлическая чернильница с крышкой и три флакона чернил. Все это были подлинные вещи, доставленные из 1589 года.
Я быстро освободил свой рабочий стол и выложил на него полученные предметы, каждый из которых брал в руки едва ли не с благоговением. Подумать только, эти вещи могли бы служить самому Шекспиру!
Поскольку я хотел, чтобы рукопись, которую я собирался передать Шекспиру, не вызывала никаких подозрений относительно времени её создания, и счёл необходимым написать её подлинным вороньим пером. Но задача эта оказалась далеко не простой. Отыскав в одной из книг подробное описание этого процесса, я принялся за дело. Испортив пару перьев, я всё-таки научился правильно их затачивать. Куда труднее оказалось освоить искусство облизывания пера перед тем, как опустить его в чернильницу. Это может показаться смешным, но, как сам я смог убедиться на практике, то, насколько ровно будут ложиться чернила на шершавую бумагу, в значительной степени зависело от того, правильно ли был обслюнявлен заточенный кончик пера.
На то, чтобы научиться как следует писать пером по грубой бумаге, изготовленной в конце XVI века, да ещё и имитируя при этом угловатый и неразборчивый так называемый «секретарский» почерк, который в те времена практиковался в Англии, у меня ушло, если не ошибаюсь, дней десять или около того. После чего я приступил к самой работе.
С волнением и душевным трепетом снял я с полки переплетённый в искусственную кожу толстый том репринтного переиздания первого собрания сочинений Уильяма Шекспира, подготовленного и изданного в 1623 году Хеминджем и Конделлом, и перенёс его на стол. Открыв пьесу «Генрих Шестой» и прочитав первые строки, которые и без того знал наизусть, я почувствовал, что на глазах у меня выступили слезы.

Померкни, день! Оденься в траур, небо!
Кометы, вестницы судьбы народов,
Взмахните космами волос хрустальных,
Бичуйте возмутившиеся звезды,
Что Генриха кончине обрекли!
Он слишком славен был, чтоб долго жить!

Я старался, но не мог справиться с охватившим меня восторженным волнением. Я ничего не мог с собой поделать. Мне предстояло в буквальном смысле собственными руками прикоснуться к одному из произведений, созданных великим мастером.
Но, прежде чем взять в руки перо, нужно было сначала унять нервную дрожь. Чтобы прийти в себя, я сходил на кухню, сам заварил чай и не спеша выпил чашку этого благородного напитка.
Только после этого я вернулся в комнату, сел за рабочий стол, положил перед собой лист бумаги, взял в руку перо, тщательно обслюнявил аккуратно заточенный кончик, опустил его в чернильницу, обтёр о её край лишнюю каплю чернил и осторожно, с величайшим тщанием вывел в верху листа: «Генрих VI. Сочинение Уильяма Шекспира»
После недолгого колебания я снова окунул перо в чернильницу и тщательно выписал вторую строчку.

Глава 16

Перед тем как отправить меня в прошлое, Марин провёл серьёзную подготовку. Когда я в шутку заметил, что он более педантичный инструктор, чем тот, с которым я занимался в Бюро по туризму во времени, Марин с серьёзным видом ответил:
- В отличие от тех, кто работает по официальной лицензии Департамента контроля за временем, я, отправляясь в прошлое, не надеюсь на то, что в случае необходимости за мной тотчас же примчатся спасатели. В любой ситуации мне приходится рассчитывать только на себя самого. И вам, уважаемый, также следует все время помнить об этом.
Наверное, только после этого замечания опытного путешественника во времени я проникся всей серьёзностью ожидавшей меня работы.
Поскольку на этот раз я отправлялся в прошлое один, Марин заставил меня изучить устройство портативного темпорального модулятора «Скат-015-21М», которым мне предстояло пользоваться. Темпоральный модулятор был помещён в небольшой пластиковый кейс с дактилоскопическим замком. После того как Марин изменил программу замка, открыть его мог только я.
После первой встречи в баре «Время от времени» все моё последующее общение с Мариным происходило либо по телефону, либо у меня дома. Если Марин собирался прийти, то никогда не назначал встречу заранее. Он звонил мне по телефону, предупреждал, что сейчас зайдёт, и буквально через минуту я уже слышал зуммер дверного звонка. Я полагаю, что Марин поступал так не из-за недоверия ко мне, а просто в силу укоренившейся привычки.
Отправиться в прошлое мне предстояло так же из своей квартиры. Марин должен был проводить меня и дождаться возвращения. Я не собирался задерживаться в прошлом дольше, чем это было необходимо для того, чтобы осуществить задуманное.
Марин приехал ко мне после полуночи. С собой он привёз костюм, в котором мне предстояло во второй раз встретиться с Шекспиром. Костюм не сильно отличался от того, что был на мне, когда я отправлялся в прошлое, воспользовавшись услугами Бюро по туризму во времени. Разве что был более поношен. Я не стал выяснять у Марина, сколько человек уже побывали в XVI веке в этом костюме.
Когда я переоделся в широкую полотняную рубашку, темно-зелёный кафтан, синие обтягивающие панталоны и серые верхние штаны, Марин показал мне, как найти вшитые под подкладку капсулы с репеллентом. Пять капсул мне следовало раздавить сразу же по прибытии в прошлое. После чего через каждые три часа я должен был использовать две новые капсулы.
Убедившись, что костюм сидит на мне как следует, Марин занялся темпоральным модулятором. Он лично настроил его, после чего потребовал, чтобы я произвёл перенастройку. Я уже столько раз проделывал эту операцию, что мог бы справиться с задачей с завязанными глазами. Быстро совершив все необходимые манипуляции, я с гордой улыбкой посмотрел на Марина. Марин одобрительно кивнул.
Поскольку у Марина не было сотрудников в прошлом, система привязки к местности темпорального модулятора была настроена таким образом, чтобы после временного перехода я оказался на северном берегу Темзы, примерно в сорока километрах от западной окраины Лондона. Место это, по словам Марина, было глухим, и люди там появлялись нечасто. А уж в четыре часа утра я и подавно не должен был никого там встретить. На берегу имелся тайник, в который мне следовало спрятать темпоральный модулятор. После этого я мог действовать по собственному усмотрению. Марин заверил меня, что, даже двигаясь не напрямую, а длинным путём вдоль берега реки, я доберусь до Лондона, имея в запасе четыре часа до встречи, назначенной в таверне «Белый Огонь».
За сборами да разговорами время пролетело незаметно. Когда я взглянул на настенные часы, было уже без десяти четыре.
- Пора? - вопросительно посмотрел я на Марина.
- Пора, - утвердительно наклонил голову он.
Я поставил кейс с темпоральным модулятором в центр комнаты, заранее освобождённый от всех посторонних предметов, которые могли бы перенестись вместе со мной в прошлое.
Взяв со стола серый бумажный пакет, перевязанный толстой бечёвкой, Марин взвесил его на руке и удивлённо, как мне показалось, приподнял бровь.
- Это «Генрих Шестой», три части, - счёл нужным объяснить я.
Марин кивнул и передал мне пакет. Я зажал упакованную рукопись под мышкой.
- Ну?..
- Поехали, - улыбнулся Марин.
Я присел на корточки, зрительно проверил настройку темпорального модулятора и, в последний раз глянув на Марина, нажал пусковую кнопку.

Глава 17

Так же, как в первое моё путешествие, я не смог зафиксировать момент временного перехода. Просто Марин и интерьер моей квартиры исчезли, а сам я оказался на берегу реки, в предрассветных сумерках и тумане.
Поднявшись во весь рост, я быстро осмотрелся по сторонам. Река неспешно несла свои серые воды, точно так же, как будет делать это и спустя шесть столетий. Сверху над водой плыли широкие туманные полосы. Берег укрывал густой кустарник, за которым поднимался лес. Воздух был прохладным и влажным, как всегда перед рассветом. Но, судя по тому, что небо было безоблачным, день обещал быть ясным и тёплым. Сделав глубокий вдох, я почувствовал чуть кисловатый запах прели и подгнивших водорослей. Лёгкий ветерок прошуршал в ветках кустарника, подняв на реке рябь. Это было единственное движение, которое я заметил. Если поблизости и находился кто-то живой, то прятался он очень умело.
Присев возле открытого кейса, я активировал систему контроля движения, которая подтвердила, что ни одной живой души, размером крупнее белки, поблизости не было.
Следуя указаниям Марина, я без труда отыскал тайник. Сунув кейс в узкую щель между камнями, я прикрыл её титановой пластиной и дёрнул за ручку замка. Дюжина тонких штырей вошла в камень. Теперь, не зная кода, добраться до спрятанного в тайнике кейса можно было, лишь разбив камни, которые в незапамятные времена притащил сюда ледник.
Поднявшись на ноги, я вновь огляделся по сторонам, вспоминая при этом, все ли я сделал так, как велел Марин?
Конечно, выяснилось, что кое-что я все же забыл. Быстро отыскав под подкладкой кафтана капсулы-распылители с репеллентом, я раздавил пять штук. Теперь можно было отправляться в Лондон, не беспокоясь о безопасности своих кожных покровов.
Продравшись сквозь заросли кустарника, я поднялся на берег.
Приметой, которая должна была указать мне путь к тайнику, служил огромный дуб, ствол которого на высоте примерно в два человеческих роста разделялся натрое. Такой указатель трудно было пропустить.
Не торопясь, я двинулся через редкий подлесок в ту сторону, где, если я правильно понял объяснения Марина, должна находиться просёлочная дорога. Времени у меня было предостаточно, так что, если бы найти дорогу не удалось, я мог вернуться к реке и добраться до Лондона, следуя вдоль берега.
Но примерно через полчаса, когда небо сделалось светло-серым, я вышел на узкую грунтовую дорогу. Сей факт сразу же придал мне уверенности в собственных силах. Я решил, что раз уж я, городской житель, легко сумел отыскать дорогу в лесу, то теперь мне вообще не о чём беспокоиться, - все будет так, как я задумал.
Вдохновлённый столь славной мыслью, я поправил на голове берет, поплотнее прижал локтем пакет с рукописью и, насвистывая услышанный на днях игривый мотивчик, легко и весело зашагал по дороге.
Примерно через час, когда солнце уже поднялось над вершинами деревьев, меня догнала телега, запряжённая пегой лошадью, неспешно бредущей по дороге с понуро опущенной головой.
Я отошёл на обочину, остановился и поднял руку.
Селянин, сидевший на краю телеги, заваленной каким-то домашним скарбом, сильно напоминающим кучу мусора, натянул вожжи. Лошадь встала, не подняв головы даже для того, чтобы посмотреть, чего это ради её остановили.
- Не подвезёте ли до Лондона, дружище? - приветливо обратился я к вознице.
- До Лондона? - селянин сдвинул на лоб странного вида остроконечную шапку и с озадаченным видом почесал затылок.
- Плачу два пенса, - пообещал я.
- Два пенса? - словно эхо, только с вопросительными интонациями, повторил следом за мной селянин, не прекращая скрести ногтями затылок.
Я непонимающе поднял брови.
- В чем проблема, уважаемый? - по моим представлениям, плата за проезд, которую я предлагал, была более чем щедрой.
- Проблема?
Я подумал, что у самого возницы какая-то проблема с психикой, из-за которой он не способен к самостоятельному формулированию мыслей. Махнув на селянина рукой, я снова вышел на дорогу.
- Господин, - услышал я у себя за спиной.
Я обернулся.
Селянин, сидевший на краю телеги, которая по-прежнему неподвижно стояла посреди дороги, поднял длинный прут, заменявший ему кнут, и указал им себе за спину.
- Лондон в той стороне, - сказал он, и мне показалось, что на лице его, покрытом угрями, промелькнула тень насмешливой улыбки.
Что и говорить, выставил я себя перед ним полнейшим идиотом.
- Ну да, - не глядя на возницу, быстро кивнул я и свободной рукой натянул берет до бровей. - Мне именно туда и нужно.
Обогнув телегу, я вышел на дорогу и, не оборачиваясь, торопливо зашагал в указанном направлении.

Глава 18

До Лондона я добрался лишь к полудню. За час до назначенной встречи я сидел в таверне «Белый Огонь» на том самом месте возле окна, где ровно месяц назад мне довелось беседовать с Шекспиром. Рядом со мной на углу стола лежал перевязанный бечёвкой бумажный пакет с рукописью «Генриха Шестого», прикрытый сверху поношенным беретом.
Больше всего я боялся, что Шекспир не придёт. И одновременно я подсознательно надеялся на то, что именно так и случится. Решение самого Шекспира не приходить на встречу, назначенную ему странным незнакомцем, автоматически сняло бы с меня всякую ответственность как за его будущее, так и за судьбу его драматических произведений. Не мог же я силой заставить его принять от меня помощь. К тому же у меня просто не оставалось времени на то, чтобы бегать по городу в поисках малоизвестного актёра из труппы «Комедианты Пембрука». Почувствовав за спиной движение, я обернулся. Позади меня, уперевшись руками в бока и широко улыбаясь, стоял Уильям Шекспир. Он был одет так же, как при первой нашей встрече, только на этот раз одежда его была тщательно вычищена, и даже дырка на рукаве кафтана зашита. Сам же кафтан был застегнут до середины груди, выставляя напоказ белый накрахмаленный нагрудник.
Бросив под окно сумку, висевшую у него на плече, Шекспир опустился на табурет рядом со мной.
- Сегодня моя очередь угощать, - весело сообщил он и взмахнул рукой, подзывая разносившую пиво девчушку.
Я кашлянул в кулак, чтобы прочистить горло.
- Вам удалось продать «Томаса Мора»? - поинтересовался я.
- Да, - все так же весело кивнул Шекспир. - И весьма удачно. Так что сейчас я при деньгах и при работе.
- Новый заказ?
- Мы, артисты, люди подневольные, - с улыбкой, как будто за что-то извиняясь, развёл руками Шекспир. - Но на этот раз работа интересная, и взялся я за неё не без удовольствия.
- Очередная переработка устаревшей пьесы?
- Можно сказать и так, - уклончиво ответил Шекспир. - Историческая хроника времён…
Он хотел ещё что-то сказать, но ему помешала девчушка, поставившая на стол огромный поднос, на котором, кроме пива, стояла ещё тарелка с зажаренным на вертеле фазаном, возлежащим поверх охапки свежей зелени.
- Угощайтесь! - сделал приглашающий жест рукой Шекспир.
Взяв стакан с пивом, он залпом ополовинил его, после чего со стуком поставил на стол, с удовольствием причмокнул и провёл по влажным губам тыльной стороной ладони. Не прерывая движения, он тут же протянул руку к тарелке, на которой лежала птица, отломил зажаренное до хрустящей корочки крылышко и впился в него зубами.
- Самое вкусное у фазана - крылышко, - сообщил он мне, не прекращая жевать, и для наглядности взмахнул им в воздухе. - Берите себе второе, пока я до него не добрался.
Я отрицательно качнул головой.
Шекспир не стал настаивать. Покончив с аппетитной косточкой, он кинул её на блюдо и отломил от тушки фазана второе крыло.
- Простите, - вновь обратился он ко мне. - Но я запамятовал ваше имя. Помню только, что оно довольно необычное.
- Вальдемар Хвостов, - напомнил я.
- Хвостофф, - медленно, словно пробуя слово на вкус, повторил Шекспир. - Вы, часом, не голландец?
- Это не имеет значения, - ответил я.
- Да, конечно, - Шекспир кинул на блюдо обглоданную косточку и допил остававшееся в стакане пиво.
Ловкая девчушка тут же подставила ему полный стакан.
Шекспир улыбнулся и ласково потрепал девочку по голове.
- Признаться, господин Хвостофф, я был почти уверен в том, что вы не придёте на встречу, - сказал, посмотрев на меня, Шекспир. - Предложение, которое вы сделали мне в прошлый раз, показалось мне в высшей степени необычным и, даже более того, наводило на подозрение о глупом розыгрыше.
- Почему же в таком случае вы пришли? - спросил я.
Шекспир недоумевающе пожал плечами.
- За редким исключением, я почти каждый день обедаю в этой таверне. С чего бы мне вдруг менять свои привычки? Кроме того, я имею обыкновение все начатое доводить до конца. Если бы я не пришёл сегодня на встречу с вами, то после всю жизнь мучился бы сомнениями, не упустил ли я по собственной глупости тот самый случай, который выпадает человеку только раз?
- Вы правильно поступили, - натянуто улыбнулся я.
Я взял в руку берет и пододвинул в сторону Шекспира пакет с рукописью «Генриха Шестого».
Шекспир посмотрел на пакет, но даже не коснулся его рукой.
- Это ваша пьеса? - спросил он.
- Теперь она ваша, - все с той же вымученной улыбкой ответил я.
- Как я понял, за этой пьесой последуют и другие? - спросил Уильям.
- Непременно, - пообещал я.
- Когда?
- Следующую пьесу я рассчитываю передать вам через год.
- Вы как-то дадите о себе знать?
- Мы, как и в прошлый раз, заранее договоримся о встрече.
- На год вперёд? - удивился Шекспир.
- Почему бы и нет?
- Что, если я не смогу прийти на встречу?
- В таком случае вы больше не сможете получать от меня пьесы.
- Но встреча может сорваться по независящим от меня обстоятельствам, - как будто даже с обидой заметил Шекспир. - Труппа может уехать на гастроли.
- Постарайтесь в нужный день оказаться в Лондоне, - сказал я, не вдаваясь в дальнейшее обсуждение данного вопроса. - В конце концов, это в ваших же интересах.
Шекспир положил ладонь на пакет с рукописью и несколько раз ударил по нему пальцами.
В какой-то момент мне даже показалось, что он готов отказаться от моего предложения. Я с затаённой надеждой ждал, что вот сейчас он отодвинет в сторону рукопись и, покачав головой, решительно скажет «нет».
Но вместо этого Шекспир сказал:
- Хорошо.
Наклонившись, он поднял с пола сумку, поставил на колени и сунул в неё пакет. Вслед за этим сумка снова полетела на пол, а Шекспир оторвал большой кусок белого мяса от фазаньего бока, положил его на ломоть хлеба и украсил сверху горстью зелени.
Я, признаться, был несколько разочарован тем, что Шекспир даже не пожелал взглянуть на пьесу, которую я предлагал ему издать под его собственным именем.
- Вас не интересует содержание рукописи? - осторожно поинтересовался я.
Сделав глоток пива, Шекспир посмотрел на меня удивлённо.
- Это же ваша пьеса, - ответил он, сделав акцент на слове «ваша».
Я так и не понял, что он хотел этим сказать.
Но Шекспир как будто и не заметил мой растерянный вид.
- Почему вы не едите? - спросил он, вырывая из грудки фазана кусок белого мяса.
- Спасибо…
Я хотел было сказать, что не голоден, но, вспомнив о том, что мне ещё предстоял долгий обратный путь к тайнику с темпоральным модулятором, решил не отказываться. Проявив немного сноровки, я соорудил себе точно такой же огромный бутерброд, как тот, что был у Шекспира.
- Единственное моё обязательное требование сводится к тому, что оригинал этой рукописи не должен попасть в чужие руки, - сказал я, постаравшись, чтобы слова мои прозвучали убедительно и веско и не прошли мимо ушей собеседника, который в данный момент всецело сосредоточился на еде.
- Конечно, конечно, - торопливо кивнул Шекспир.
Должно быть, он и сам понял, насколько неубедительно прозвучали его слова. Положив недоеденный бутерброд на стол, Шекспир быстро запил еду пивом, после чего посмотрел на меня
- Не беспокойтесь, господин Хвостофф, я сделаю все так, как нужно, - сказал он и, улыбнувшись, как мне показалось, чуть лукаво, добавил: - Я ведь понимаю, с кем имею дело.

Глава 19

Как мы и договаривались, Марин дождался моего возвращения.
- Все в порядке? - спросил он, едва я появился в комнате.
Я смог только молча кивнуть в ответ. Первым делом Марин потребовал, чтобы я немедленно снял средневековый костюм и упаковал его в герметично запечатывающийся пакет, в который он бросил саморастворяющуюся ампулу с дезинфицирующим газом.
Пока я принимал душ с каким-то странным зеленоватым гелем, налитым в пластиковый баллончик без маркировки, который вручил мне Марин, сам он хозяйничал на кухне.
Когда я вышел из ванной, на столе уже стояли заваренный чай и горячие бутерброды.
Я был все ещё несколько возбуждён после встречи с Шекспиром, поэтому не сразу смог приступить к рассказу о своём путешествии. Марин меня не торопил. Заботливо подливая мне в чашку чай, он то и дело подкладывал на тарелку горячие бутерброды.
А я ел с таким аппетитом, словно месяц сидел на строгой диете.
Я испытывал ни с чем не сравнимый пьянящий восторг от одной лишь мысли о том, что все задуманное мною наконец-то свершилось. Я пока ещё не знал, чем закончится история, начало которой я положил, но уже чувствовал себя победителем. И я хотел сполна насладиться этим удивительно приятным состоянием, которое, как я сам понимал, очень скоро уступит место критическому осмыслению произошедшего и серьёзным размышлениям по поводу дальнейших действий.
Когда я наконец начал свой рассказ, Марин слушал меня, не перебивая. Откинувшись на спинку кресла, он поставил локоть левой руки на подлокотник и приложил указательный палец к подбородку. Полуприкрыв глаза, он, казалось, пытался мысленно увидеть все то, о чём я говорил.
- Значит, Шекспир взял у вас рукопись «Генриха Шестого», и вы договорились о новой встрече ровно через год, - подвёл итог моему рассказу Марин.
- Именно так, - наклонил голову я.
- Как я понимаю, планируется долгосрочный проект, - Марин, как будто задумавшись о чём-то крайне серьёзном, слегка прикусил верхнюю губу. - В таком случае самое время поговорить о финансировании нашей программы.
Марин глянул на меня из-под бровей. Не скажу, что это был холодный взгляд прожжённого дельца. Скорее даже дружелюбный взгляд, приглашающий к диалогу. Но при этом он оказался достаточно выразительным для того, чтобы привести меня в чувство.
В самом деле, в своё время мы с Мариным составили приблизительную смету того, во сколько обойдётся моя нелегальная встреча с Шекспиром. Я плохо понимал тогда, да и сейчас не очень хорошо разбираюсь в том, сколько стоит та или иная вещь, необходимая для путешествия во времени. Сумма, которую назвал Марин, показалась мне вполне приемлемой. К тому же Марин, как и обещал, уполовинил её, взяв часть расходов на себя. Но, едва я поинтересовался, когда мне следует внести свою долю, Марин сделал пренебрежительный жест рукой и сказал, что рассчитаемся после того, как дело будет сделано. Таким образом, я до сего момента не заплатил Марину ни гроша. Даже бумага, чернила и перья, доставленные по моей просьбе из XVI века, до сих пор не оплачены.
У меня имелись некоторые сбережения, которых, как я полагал, должно было хватить, чтобы сполна рассчитаться с Мариным даже в том случае, если бы он, передумав, решил взять с меня полную стоимость. Но, договариваясь с Шекспиром о новой встрече, я совершенно не подумал, что следующий нелицензированный временной переход потребует дополнительных денежных расходов. Допустим, ещё на один временной переход я денег наберу - что-то продам, что-то займу у знакомых. Ну а как быть дальше? Если Шекспир согласится продолжать сотрудничество, это и в самом деле будет долгосрочным проектом. Чтобы поддерживать связь с Шекспиром и вовремя передавать ему необходимые рукописи, мне нужно будет раз, а то и два в год отправляться в прошлое. Увы, моя работа, которую я к тому же ещё и основательно забросил, не могла дать мне необходимых для этого средств. А других источников доходов у меня не было.
Должно быть, выражение моего лица настолько соответствовало моим невесёлым мыслям, что Марин не стал ни о чём меня спрашивать, а сразу же перешёл к делу:
- Я предполагал, что у вас недостаточно денег для финансирования всего проекта. А потому позволил себе заранее проработать несколько вариантов того, как совместить наш интерес к творчеству Шекспира, лежащий в плоскости отнюдь не коммерческой, с возможностью что-то заработать при этом. Видите ли, Вальдемар, - к тому времени мы уже обращались друг к другу просто по имени, - подавляющее большинство тех, кто прибегает к моим услугам, делает это исключительно с целью извлечь из путешествия в прошлое определённую коммерческую выгоду. Существует множество способов заработать деньги, перемещая ряд товаров с одного витка временной спирали на другой. Незаконными они считаются лишь в силу определённой косности, проявляемой Департаментом контроля за временем. В принципе я могу понять работников Департамента. Разрешив легальную торговлю во времени, они тем самым поставили бы перед собой довольно сложную задачу контроля за тем, как эта торговля протекает. Я, к примеру, никогда не совершу в прошлом действие, которое могло бы повлиять на ход исторического процесса. Ни за какие деньги я не возьмусь доставить в настоящее время «Джоконду» Леонардо или же выкупить у Льюиса Кэрролла рукописный вариант «Алисы в Стране чудес» ещё до того, как книга была опубликована. Но, к сожалению, далеко не каждый торговец так же щепетилен. Для многих из моих так называемых «коллег» коммерческая выгода стоит превыше всего. Но, с другой стороны, если я действую настолько деликатно, что моё аккуратное прикосновение к нашему общему прошлому остаётся незамеченным, так почему бы мне не заработать на этом?
Марин сделал паузу, ожидая моей реакции на его откровения. Но, честно говоря, я просто не знал, что сказать.
Конечно же, я отдавал себе отчёт в том, что, воспользовавшись услугами нелегала, а не Бюро по туризму во времени, я нарушил закон. Но при этом я намеренно не задавался вопросом, насколько далеко мне пришлось выйти за рамки дозволенного. Я не хотел ничего об этом знать, потому что миссия, которую я на себя взял, не имела ничего общего с теми операциями, которые, как я полагал, проворачивали в прошлом Марин и ему подобные. Теперь же я был поставлен перед необходимостью принять решение, насколько глубоко я готов завязнуть во всей этой истории.
Естественно, я не одобрял контрабанду во времени. Даже если она, как уверял Марин, никак не влияла на ход исторического процесса, это была деятельность, на которую Департамент контроля за временем наложил запрет. Но, с другой стороны, сразу же ответить отказом, даже не узнав, что именно собирался предложить мне Марин, было бы просто глупо. Поэтому я с серьёзным видом кашлянул в кулак и, посмотрев на Марина, спросил:
- О чем, собственно, идёт речь?
- О рукописях Шекспира, - как ни в чём не бывало ответил Марин.
- Всего-то? - усмехнулся я.
То, что сказал Марин, и в самом деле показалось мне смешным. Он говорил о рукописях Шекспира так, словно речь шла о мелких разменных монетках XVI века, которые каждый путешественник во времени, воспользовавшийся услугами Бюро по туризму, имел право прихватить с собой в качестве сувенира.
- А что вас смущает, Вальдемар? - с недоумением глянул на меня Марин.
- Что меня смущает? - возмущённо всплеснул руками я. - Ну, например, то, что вы предлагаете мне похитить рукописи Шекспира!
Услышав такое, Марин удивлённо округлил глаза. Мне показалось, что он едва удержался, чтобы не замахать на меня руками.
- Да бог с вами, Вальдемар! Вы неверно меня поняли!
- Да?
Я несколько смутился. В самом деле, стоило ли так горячиться? Марин ведь и в самом деле не сказал пока ничего, помимо того, что речь идёт о рукописях Шекспира. А я почему-то сразу решил, что он задумал их похищение.
- Так что вы предлагаете?
Марин опёрся локтями о колени и, переплетя пальцы рук, наклонился вперёд. Он как будто хотел сократить разделявшее нас расстояние, чтобы подчеркнуть тем самым, насколько деликатно предложение, которое он мне делал.
- Вам ведь известно, Вальдемар, что к тому времени, когда исследователи начали проявлять серьёзный интерес к творчеству Шекспира, не сохранилось ни одной его рукописи. Более того, ни одной строчки, написанной его рукой. Существует всего четыре достоверных автографа Шекспира, - подписи, поставленные им под официальными документами. Судьба рукописей Шекспира неизвестна. Быть может, они просто затерялись среди копий, сделанных для театров, ставивших пьесы Шекспира. А может быть, пошли на растопку камина в холодный зимний вечер. Судя по всему, Шекспир полагал, что не имеет смысла хранить черновики пьес, разошедшихся во множестве копий. В любом случае рукописи Шекспира исчезли безвозвратно. Таким образом, я полагаю, что мы никому не причиним вреда, если попросим Шекспира передать свои рукописи нам.
- Нам? - непонимающе переспросил я.
- Нам, - утвердительно наклонил голову Марин. - Все очень просто, Вальдемар: вы отдаёте Шекспиру подготовленную вами рукопись очередной пьесы, а он передаёт вам переписанную его собственной рукой копию той, которая уже идёт в театре.
- И что же мы будем делать с рукописями Шекспира? - я все ещё не понимал, куда клонит Марин.
- Видите ли, Вальдемар, по роду моей деятельности мне приходится общаться с самыми разнообразными людьми. В частности, я знаком с несколькими весьма состоятельными коллекционерами, которые, как я полагаю, заплатят неплохие деньги за подлинные рукописи Шекспира. И при этом, что немаловажно, не станут задавать никаких вопросов относительно их происхождения. Имея дело с одним из них, мы можем быть уверенными в том, что рукописи осядут в частной коллекции. Таким образом, тайна рукописей Шекспира так и останется тайной для всех, за исключением нескольких посвящённых, - заговорщицки улыбнувшись, Марин указал сначала на меня, затем - на себя. - А мы с вами получим средства, необходимые для осуществления нашего проекта.
Изложив свой план, Марин умолк. Он не торопил меня с ответом, представляя возможность все тщательно обдумать и взвесить.
Не знаю, что именно сыграло тут решающую роль, но в конце концов я принял предложение Марина. Быть может, меня убедило то, что он все время говорил «мы», подчёркивая тем самым, что вовсе не собирается взваливать на меня одного всю ответственность за столь непростое решение. А может быть, меня подстегнуло то, что я уже и без того нарушил закон. Так стоило ли после этого идти на попятную? Тем более что Марин был абсолютно прав - у меня не было никаких иных источников финансирования нашего проекта.
А может быть, все дело заключалось в том последнем доводе, который привёл Марин, видя, что я все ещё сомневаюсь.
- Существует ещё одна причина, по которой мне хотелось бы, чтобы рукописи Шекспира оказались в частной коллекции, откуда они очень не скоро попадут в руки экспертов, - Марин тяжело вздохнул и, вытянув руки перед собой, свёл вместе кончики пальцев. - Рукописями Шекспира, вне всяких сомнений, интересуется и Департамент контроля за временем. И если мы не сумеем их изъять, это непременно сделают агенты Департамента. Вы полагаете, у них не вызовет подозрений тот факт, что все пьесы Шекспира написаны сразу же набело, без единой помарки?
С этим было трудно поспорить. Я угодил в ловушку; которую сам же для себя построил. И я сделал единственное, что мне оставалось в такой ситуации.
- Согласен, - сказал я Марину.

Глава 20

Последующий год был очень необычным для меня. Необычным в первую очередь в плане того, как я начал воспринимать действительность.
Жизнь разделилась для меня на два уровня. Я, как обычно, ходил в Академию, готовил какие-то статьи для сетевых журналов и сборников, иногда встречался с друзьями, чтобы обсудить то, как быстро летит время и как неумолимо оно изменяет нас, хотим мы того или нет. Но одновременно с этим я на каком-то подсознательном уровне постоянно ощущал своё присутствие рядом с Шекспиром. Быть может, это была всего лишь игра воображения, но порой мне казалось, я точно знаю, что он делает в тот или иной момент.
Вот сейчас он сидит в небольшой комнатке, которую снимает у бондаря на южном берегу Темзы. У бондаря больная жена и трое детей - две дочери и сын. Девочки ещё слишком малы, а сын уже помогает отцу в работе. Но всё равно денег на жизнь им катастрофически не хватает. Поэтому и сдаёт бондарь комнату под лестницей безвестному актёришке, который ведёт себя так надменно, словно он самый знаменитый человек в Лондоне после Её Величества королевы Елизаветы. За окном уже темно. На столе, рядом со стопкой исписанных бумаг, горит огарок свечи. Глядя на мерцающее пламя, Шекспир покусывает кончик пера.
Все это я вижу настолько отчётливо, что порою мне кажется, будто я сам нахожусь в той же комнате. Шекспир не видит меня, потому что я стою у него за спиной. Но, стоит мне только сделать движение или шумно вздохнуть, как он, вздрогнув, обернётся. Но я не хочу, чтобы он видел меня. Вытягивая шею, я пытаюсь заглянуть через плечо сидящего на стуле человека, чтобы разглядеть строки, написанные на бумаге, которая лежит перед ним. Но, как я ни стараюсь, у меня ничего не выходит. Строки расплываются и меркнут, буквы наползают друг на дружку, словно уродливые жуки, превращая слова в бессмысленное месиво штрихов, чёрточек и полуокружностей.
В другой раз я оказываюсь рядом с Шекспиром, когда он куда-то торопливо идёт по узкой немощёной улочке. Я иду следом за ним, стараясь, чтобы он не услышал моих шагов. Мы вместе сворачиваем за угол и оказываемся перед округлым зданием театра, принадлежащего Джеймсу Бербиджу. Он называется без затей - просто «Театр». Обойдя здание театра, Шекспир входит в невысокую дверцу, ведущую в помещения, расположенные за сценой. Я незаметно следую за ним, старательно переступая ступени, издававшие скрип под его ногами. Поднявшись по шаткой деревянной лестнице, мы оказываемся на втором этаже. Здесь дверь, за которой находится комната владельца театра. То, что Шекспир решительно открывает дверь, всего раз стукнув в неё и не дождавшись ответа, говорит о том, что он в хороших отношениях с Бербиджем. Может быть, они даже друзья. Шекспир и Бербидж обмениваются парой обычных при встрече фраз, после чего Уильям выкладывает на дощатый стол пачку бумаг, прошитую суровой ниткой. Он говорит, что это новая пьеса. Он даже произносит её название, но в этот момент, как назло, хлопает оконная створка, и я не слышу его слов. Шекспир отходит к окну, а Бербидж склоняется над столом и начинает листать рукопись. Я незаметно подкрадываюсь к нему сзади и пытаюсь, выглянув из-за плеча, увидеть то, что написано на бумаге. И вновь в тот самый миг, когда мне кажется, что я вот-вот смогу прочесть написанное, перед глазами у меня все начинает плыть.
Я встряхиваю головой и оказываюсь в своём мире. Нас с Шекспиром снова разделяет временная пропасть в пять с половиной столетий.
Но самым удивительным, пожалуй, было то, что эти видения, возникающие и исчезающие внезапно, вне зависимости от моего на то желания, не доставляли мне никаких неудобств. Напротив, мне казалось, что, если бы я не имел возможности время от времени хотя бы мысленно погружаться в мир Шекспира, я полностью утратил бы связь с действительностью.
Чем ближе было до назначенной даты, тем все большее нетерпение охватывало меня. То и дело я с внезапной тревогой бросался к столу, на котором у меня уже лежала подготовленная рукопись пьесы «Тит Андроник», и начинал торопливо перелистывать её. Я искал место, в котором, как мне казалось, допустил ошибку или пропустил строку, переписывая текст пьесы. И только сравнив рукопись с соответствующей страницей из издания Хеминджа и Конделла и убедившись, что все в порядке, я на какое-то время обретал покой.
Марин не давал о себе знать весь год. Он предупредил, что мне не следует пытаться отыскать его, - он сам явится, когда придёт время. И он действительно позвонил мне за неделю до назначенного дня.
При встрече Марин прежде всего поинтересовался, не изменил ли я своего решения относительно необходимости продажи рукописей Шекспира. У меня было достаточно времени, чтобы подумать над этим, и я без колебаний подтвердил своё согласие.
Марин проинструктировал меня, как я должен себя вести, договариваясь с Шекспиром об обмене рукописями. Главное, как считал Марин, не пытаться давить на партнёра - так он называл Шекспира, - а осторожно и деликатно подвести его к самостоятельному принятию нужного решения.
- Если партнёр считает, что инициатива в принятии решения принадлежит ему, то он будет отстаивать его с утроенной энергией даже в том случае, если оно идёт вразрез с его собственными интересами. Такова уж человеческая натура. Поверьте мне, Вальдемар, я знаю, о чём говорю.

Глава 21

На следующую встречу Шекспир явился раньше меня. Когда я вошёл в таверну «Белый Огонь», он уже сидел на обычном нашем месте у окна, неторопливо потягивая пиво.
Увидев меня, Шекспир улыбнулся и приветливо взмахнул рукой.
- Как успехи в творчестве? - поинтересовался я, присаживаясь за стол.
- Великолепно, - широко улыбнулся Шекспир. - Пьесу «Генрих Шестой» поставили «Комедианты Пембрука». Она до сих пор с успехом идёт в «Театре». И, что меня в особенности порадовало, каждая из трех частей пьесы идёт как отдельный спектакль. Таким образом, представив труппе одну, хотя, следует признать, довольно объёмную пьесу, я получил за неё, как за три.
Шекспир снова улыбнулся и отсалютовал мне стаканом.
Я в ответ поднял свой стакан, и мы вместе выпили.
- Я принёс вам новую рукопись, - сказал я, положив на стол серый пакет, перевязанный бечёвкой. Точно такой же, как тот, в котором я передал ему в прошлый раз пьесу «Генрих Шестой».
Шекспир коротко кивнул, взял пакет со стола и сунул его в сумку. И тотчас же принялся выбирать кости из зажаренной до золотистой корочки рыбы, лежавшей перед ним на блюде в живописном обрамлении свежей петрушки и укропа.
Я посмотрел на точно такую же, совершенно изумительную на вид рыбу, лежавшую на тарелке передо мной. Меня удивило то, с каким пренебрежением отнёсся Шекспир к рукописи, которую я ему передал. Можно было подумать, что содержание пакета, который он небрежно кинул в сумку, нисколько его не интересовало. Более того, он как будто демонстративно давал мне понять, с каким безразличием относится к тому, что я ему принёс.
Впрочем, памятуя указания, полученные от Марина, я сделал вид, что не заметил показавшегося мне странным поведения Шекспира. Мне ведь предстояло ещё обсудить с ним вопрос о его рукописях.
К моему величайшему недоумению, Шекспир не выказал ни малейшего удивления, когда я осторожно поинтересовался, не мог бы он отдавать мне тексты уже поставленных пьес, написанные его собственной рукой. Не задумываясь ни на секунду, он тотчас же ответил согласием на это предложение, даже не поинтересовавшись, зачем мне, собственно, нужны его бумаги. Более того, он тут же полез в сумку и выложил передо мной пакет, на вид в точности такой же, как тот, что я вручил ему при встрече. Он сказал, что это рукопись пьесы «Генрих Шестой», которую он по чистой случайности прихватил с собой.
Тут уж я просто онемел от изумления - сидел, тупо уставившись на серый пакет, лежавший передо мной на столе, и не знал, что сказать. А Шекспир тем временем уписывал свою рыбину и, сплёвывая на край тарелки мелкие косточки, с усмешкой поглядывал на меня.
- А как вы поступили с той рукописью, что я вручил вам в прошлый раз? - спросил я, сам не знаю почему.
- Не беспокойтесь, - с улыбкой ответил Шекспир. - Я все сделал, как нужно.
Я взял пакет со стола и сунул его под мышку.
- Вы уже уходите? - удивлённо посмотрел на меня Шекспир. - Вы ведь даже не попробовали рыбу!

Глава 22

Условившись о новой встрече, которая должна была состояться ровно через год, я распрощался с Шекспиром и без приключений добрался до уже хорошо знакомого мне места на берегу Темзы, где в тайнике среди камней был спрятан темпоральный модулятор.
Но прежде чем открыть тайник, я присел на камень и положил на колени пакет с рукописью Шекспира. Сначала я хотел открыть пакет, чтобы собственными глазами увидеть автограф Шекспира, который до сих пор не доводилось видеть ни одному из исследователей творчества великого драматурга. Но, уже взявшись за бечёвку, которой был перевязан пакет, я понял, что не могу этого сделать. Что я увижу, раскрыв конверт? Безупречно чистую рукопись, скопированную с той, что я сам передал Шекспиру год назад! Без помарок и авторской правки! Иначе и быть не могло, поскольку свою копию я делал с канонического издания шекспировских пьес.
Хотел ли я видеть эти листы, аккуратно заполненные рядами знакомых мне слов?
Должно быть, не меньше часа просидел я на берегу, глядя на реку, катящую вдаль, к океану, свои серые воды. Я пытался понять, правильно ли я поступил, ввязавшись в эту историю? Быть может, мне стоит прямо сейчас кинуть пакет с рукописью Шекспира в реку и, вернувшись в своё время, сказать Марину, что больше не стану заниматься шекспировскими пьесами?
Я, наверное, так и поступил бы, если бы не вспомнил о том, что, как и в прошлый раз, Марин оплатил моё путешествие из своего кармана. И мне ещё только предстояло с ним рассчитаться. А без рукописи, которую я держал в руке, сделать это было невозможно.
Я поднялся на ноги, открыл тайник и достал из него темпоральный модулятор.
Одно нажатие клавиши, и я вновь оказался в своей квартире.
Марин ждал меня, сидя в кресле.
Все повторилось, как в первый раз.
У меня появилось ощущение, что я попал в замкнутый круг, из которого не смогу выбраться уже никогда.
Я молча кинул пакет на колени Марину. Состроив недовольную гримасу, Марин осторожно взял перевязанную бечёвкой рукопись за угол и упаковал её в вакуумный пакет.
- Все в порядке? - спросил он у меня.
- Да, - коротко ответил я, сбрасывая одежду.
Меня уже почти не удивило, что Марин тоже не изъявил желания взглянуть на содержимое пакета, который я ему вручил. Как будто ему было совершенно безразлично, что там лежит. Или же он не сомневался в том, что в пакет упакована именно необходимая ему рукопись.

Глава 23

Примерно через пару недель Марин позвонил мне и сообщил, что договорился с коллекционером, согласившимся выкупить у нас все рукописи Шекспира, которые мы сможем ему предложить. Таким образом, над проблемой финансирования дальнейших экспедиций в прошлое можно было больше не задумываться.
Ещё через год я снова встретился с Шекспиром, передал ему переписанные мною пьесы «Комедия ошибок» и «Ричард Третий», а взамен получил его собственную рукопись, которую, в свою очередь, вручил Марину.
Так оно и пошло. Раз или два в год, в условленный день, я отвозил Шекспиру одну-две новые пьесы и забирал его рукописи. То, что вначале казалось мне удивительным приключением, превратилось в рутину. У меня имелась уникальная возможность проследить жизнь Шекспира, но, встречаясь, мы почти ни о чём не разговаривали. Вернее, мы не разговаривали ни о чём, что могло бы представлять интерес для исследователя творчества Шекспира. Мы обсуждали достоинства блюд, которые нам подавали в таверне, или то, что улицы в Лондоне давно бы пора замостить. Порою Шекспир отпускал реплику-другую по поводу нравов, царящих в актёрской среде. Но мне почему-то совершенно не хотелось развивать эту тему.
Вначале меня беспокоило то, что бессмысленная работа по переписыванию чужих рукописей, которые он должен был выдавать за свои, будет угнетать Шекспира. Я опасался, что он потеряет веру в себя, превратившись в мрачного меланхолика, видящего мир только через узкие прорези в маске, которую ему приходилось носить. Но, как выяснилось, я ошибался. Проходил год за годом, а Шекспир при встречах со мной был все так же жизнерадостен. И с каждым разом, как мне казалось, он становился все более уверенным в себе.
Быть может, это проистекало из того, что Шекспир, хотя и занимался тем, что переписывал пьесы, которые я ему приносил, тем не менее всё равно считал их своими? Наверное, так оно и было. Ведь он мог и сам написать все эти пьесы. Или хотя бы часть из них. Я просто облегчил ему жизнь, освободив от долгих ночных бдений над чистым листом бумаги, когда слова упорно не желают складываться в строки, способные передать смысл того, что пока существует лишь в форме предчувствия и неясных, безымянных образов.
Во время одной из наших встреч Шекспир с восторгом сообщил мне, что премьера пьесы «Тит Андроник», состоявшаяся в театре «Роза» 22 января 1593 года, принесла владельцу театра Филиппу Хенслоу фантастическую выручку в 3 фунта и 6 шиллингов. Сказано это было таким тоном, как будто небывалым успехом пьесы все были обязаны лишь ему одному, Уильяму Шекспиру.
Сейчас, когда я рассказываю об этом, мне кажется, что тогда во мне говорило чувство ревности. А может быть, и зависти к успеху Шекспира. Он ни разу не удосужился сказать мне даже «спасибо», хотя, не будь меня…
А в самом деле, что было бы, если бы в своё время я так и не решился подойти к начинающему драматургу, сидевшему за столиком в таверне «Белый Огонь» с пером в руке? Рухнули бы все устои современной драматургии? Или ничего ужасного не случилось бы, и все текло своим обычным чередом, повторяя известную всем нам историю о сыне перчаточника из провинциального городка, приехавшем однажды в Лондон и, ко всеобщему удивлению, добившемся небывалого успеха, всемирной известности и бессмертной славы, которой не было, да, наверное, уже никогда и не будет ни у одного из его собратьев по перу?
А видели бы вы, как негодовал Шекспир, узнав о выпаде, который сделал против него Роберт Грин в своей статье «Крупица здравого смысла, купленная миллионами раскаяний»!
- "Ворон, только что добившийся успеха, обрядившись в наши перья"! - восклицал, потрясая текстом статьи, Шекспир. - «Настоящий пройдоха, представляющий себя единственным потрясателем сцены»!.. И это написал человек, которым я некогда восхищался!.. Да ни одна из его паршивеньких пьесок и в сравнение не идёт с «Генрихом Шестым», которого он посмел критиковать!.. Мерзкий писака, неспособный создать ничего стоящего, а потому со злостью, словно бешеный пёс, набрасывающийся на того, кто представляется ему подходящим объектом для травли!..
В его гневных и по большей части совершенно бессвязных репликах, как ни странно, совершенно искренне звучала уязвлённая гордость автора, выстрадавшего свои произведения и вместо понимания наткнувшегося на глухую стену тупого неприятия.
В том году в Лондоне свирепствовала эпидемия чумы, унёсшая одиннадцать тысяч душ. На воротах домов, поражённых чумой, были нарисованы красные кресты и вывешены деревянные таблички с надписью «Господи, помилуй нас!». Королева укрылась от эпидемии в Виндзорском дворце, куда не пускали посторонних. Театры, как места скопления людей, а следовательно, возможные рассадники заразы, по приказу властей были закрыты, и Шекспиру почти год пришлось провести в своём родном доме в Стратфорде.
Похоже, он не испытывал большой радости от общения со своими родителями и женой. Во всяком случае, когда мы вновь встретились с ним год спустя, зимой 1593-го, он рассказывал не о своей семье, а о знакомстве с графом Саутгемптоном. Он даже мечтал написать поэму и посвятить её своему новому другу и покровителю. Мне об этом, конечно же, было известно заранее, и вместе с пьесой «Укрощение строптивой» я передал Шекспиру две поэмы: «Венера и Адонис» и «Изнасилование Лукреции».
В том же году поэма «Венера и Адонис» была напечатана «ин-кварто» Ричардом Филдом, земляком и другом детства Шекспира. Радости Шекспира не было границ, - это была его первая опубликованная работа! Видели бы вы улыбку, сиявшую на его лице, когда он вручал мне эту тоненькую книжечку, на обложке которой он сделал надпись: «Вальдемару Хвостову от Уильяма Шекспира. Надеюсь, вы по достоинству оцените сей труд». Можно было подумать, что он был уверен, будто я никогда прежде не читал «Венеру и Адониса».
Зимой с 1593 на 1594-й, выдавшейся на редкость тёплой и слякотной, труппа «Комедианты Пембрука» оказалась на грани разорения из-за закрытия театров во время продолжающейся эпидемии чумы и, чтобы как-то свести концы с концами, отправилась в турне по провинции. Но Шекспир не поехал вместе со всеми. Получив выгодное предложение, он остался в Лондоне и присоединился к «Комедиантам лорда-камергера».
Расчёт оказался верным. К концу 1594 года эпидемия чумы пошла на убыль, и «Комедианты лорда-камергера» буквально за одну неделю превратились в ведущую лондонскую труппу, предоставив вниманию столичной публики уже давно готовую новую пьесу Шекспира «Комедия ошибок».
Именно с этого момента у Шекспира начала все заметнее проявляться коммерческая жилка. В конце 1594 года он покупает десятипроцентный пай «Театра». Три года спустя покупает второе по величине кирпичное здание в Стратфорде, уплатив за него 60 фунтов. В том же, 1597 году он начинает операцию по спекуляции ячменём. Закупив десять четвертей ячменя на сумму 25 фунтов, - сельский работник мог заработать такие деньги за три года! - он свалил его в подсобных помещениях своего нового дома. В 1599 году он прикупает дополнительный пай в «Глобусе», только что построенном братьями Бербидж взамен «Театра», который пришлось разрушить по причине того, что срок на аренду земли, на которой он стоял, истёк. Ещё через пару лет он приобретает за 320 фунтов 107 акров пахотной земли в Олд Стратфорде.
Я так точно называю все суммы и цифры, потому что сам Шекспир с гордостью перечислял их мне. Своим финансовым успехам он радовался не меньше, чем литературным достижениям. Быть может, это было именно то, что психоаналитики называют замещением? Шекспир вполне серьёзно считал себя талантливым драматургом, но при этом на подсознательном уровне все же понимал, что он лишь переписывает чужие пьесы, которые затем выдаёт за свои. Поэтому ему был необходим успех на каком-то ином, нелитературном поприще, который он автоматически переносил бы и на свою деятельность в роли драматурга.
Не составляло труда заметить, что Шекспир тратит гораздо больше, чем мог себе позволить артист даже самой преуспевающей театральной труппы, являющийся одновременно ещё и талантливым драматургом, чьи пьесы идут нарасхват. Но я не пытался разобраться в том, откуда у него деньги. Как-то раз, кажется на третий или четвёртый год нашего знакомства, во время очередной нашей встречи, в ходе беседы у меня сложилось впечатление, что Шекспир пребывает в несколько стеснённом финансовом положении. Я весьма деликатно поинтересовался, не согласится ли он принять от меня некую сумму под беспроцентный заём.
- Ни в коем случае, - почему-то с улыбкой взглянул на меня Шекспир. После чего добавил: - Вы и без того сделали для меня слишком много.
Наверное, стоит отдельно сказать о сонетах. Я передал Шекспиру первые стихотворения летом 1593 года. Последние - в 1598-м. Ирония заключается в том, что я воспроизводил их по изданию Джорджа Элда 1609 года, которое было посвящено мне. Шекспир отрицал, что передавал сонеты в печать. Хотя, как я полагаю, он лукавил. Когда я поинтересовался у самого Элда, кто именно передал ему сонеты для печати, он как-то очень уж неопределённо принялся описывать мне темноволосого мужчину среднего роста, весьма представительного и разговаривающего со странным акцентом. Образ этот мог быть как вымышленным, в том случае, если Шекспир попросил Элда никому не говорить, что это он принёс сонеты, так и реальным, поскольку Шекспир вполне мог попросить о небольшой услуге кого-то из своих друзей.
Не скрою, мне польстило то, что Уильям наконец хоть как-то оценил мои заслуги в становлении его как драматурга. И все же моё мнение о нем все сильнее изменялось не в лучшую сторону. Помимо того, что Уильям слишком много времени уделял финансовым делам, мне не нравились заносчивость и высокомерие, проявляющиеся в нём с некоторых пор. Начало этому процессу положил, если не ошибаюсь, родовой герб, который Шекспир получил в 1596 году. Теперь он был знатным господином, требующим к себе уважения. Ну а уж когда после восшествия на престол короля Якова Первого труппа «Комедианты лорда-камергера» была преобразована в «Комедиантов короля в качестве лакеев Его Величества», распиравшая Шекспира тщеславная гордость перевалила все мыслимые границы. Порою он казался мне похожим на огромный мыльный пузырь, готовый лопнуть в любую секунду. И пузырь этот надул я.
Кажется, в начале лета 1595 года Уильям как бы между прочим упомянул в разговоре со мной, что собирается написать продолжение комедии «Бесплодные усилия любви», которая в прошлом году была с успехом показана «Комедиантами лорда-камергера». И называться она будет «Вознаграждённые усилия любви». Мы в тот момент рассматривали новинки в книжной лавке Джона Харрсона «Белая борзая», что возле кладбища Святого Петра. Шекспир завёл меня туда, чтобы похвалиться новеньким изданием поэмы «Изнасилование Лукреции», напечатанной все тем же Ричардом Филдом. Издание и в самом деле было роскошным. Обложка книги формата «ин-кварто» имела красивую фактуру, была украшена якорем и девизом «Anchora Spei», которые Филд унаследовал от Томаса Вотрольера, одного из лучших печатников Лондона, женившись на его вдове. Когда до меня дошёл смысл слов, пронанесенных Шекспиром, я едва не выронил книгу из рук.
- Что? - переспросил я.
Должно быть, взгляд у меня был весьма выразительный, потому что Шекспир как следует задумался, прежде чем ответить.
- А в чём, собственно, дело? - недоумевающе пожал он плечами. - Пьеса «Бесплодные усилия любви» пользуется успехом у зрителей. Так почему бы не сделать продолжение?
Он ещё спрашивал «почему»! Да потому, что такой пьесы не было ни в одном из его собраний сочинений!
- Послушайте, Уильям, - я по-дружески положил руку ему на локоть. - По-моему, это не слишком удачная мысль.
- Почему? - недовольно сдвинул брови Шекспир.
- Комедия - легковесный жанр. Я думаю, нам, - я особо подчеркнул слово «нам», - стоило бы заняться чем-нибудь более серьёзным.
- Например?
- Например, продолжить исторические хроники. Точнее, даже не продолжить, а написать пьесу, которая предваряла бы историю Генриха Шестого.
- "Король Джон"! - радостно воскликнул Шекспир.
Поистине, он буквально на лету ловил мои мысли!
- Именно, «Король Джон», - подтвердил я его догадку.
Шекспир провёл ладонью по своей короткой бородке.
- Над этим стоит подумать, - изрёк он глубокомысленно.
Вид у него при этом был такой, словно он сегодня же вечером собирался взять в руку перо и набросать подробный план пьесы, которая, между прочим, уже лежала у меня дома на столе, переписанная набело. Подобное двуличие не могло не вызывать у меня неприятия.
И все же я относился к нему с любовью. Как-никак Шекспир был моим подопечным, и меня беспокоила его судьба. И, должно быть, как у всякого родителя, наблюдающего за успехами и неудачами своего чада, чувства, которые я испытывал к Шекспиру, были весьма неоднозначными. Временами я ненавидел его за присущую ему тщеславную гордость, алчность и высокомерие. В эти моменты мне хотелось как следует хлопнуть по столу очередной рукописью, которую я ему принёс, чтобы напомнить, кто был подлинным творцом его успеха. Но, когда мы расставались, я уже через несколько дней начинал думать о новой встрече, о том, что скажу Уильяму, с какой стороны от него сяду, как будет обращено ко мне его лицо…
Это было похоже на вялотекущую шизофрению. Я одновременно любил и ненавидел этого человека. И я никак не мог понять его отношение ко мне.
Но подлинный кошмар начался для меня с приближением 1616 года.

Глава 24

Должно быть, ужасно знать точную дату своей кончины. Каждый день смотреть на календарь, на котором все меньше дней остаётся до числа, отмеченного красным карандашом, это всё равно что наблюдать за тем, как медленно вытекает кровь из перерезанной на запястье вены. Не знаю, найдётся ли хотя бы один человек, находящийся в здравом уме, который мог бы при этом думать о чём-то ином, кроме того, что он находится у черты, переступив которую никто ещё не возвращался назад. Но, поверьте мне, ещё мучительнее знать точную дату смерти близкого тебе человека и не иметь при этом возможности что-либо изменить.
За те двадцать шесть лет, на протяжении которых проходили наши встречи с Шекспиром, я действительно привязался к нему. Хотя и не могу понять, почему. Мне были видны все недостатки Уильяма, о которых не знают ревностные почитатели его творчества. Да к тому же и виделись мы не слишком часто. Со временем наши встречи стали более продолжительными, чем в начале знакомства, но всё равно, если сложить все те часы, что мы провели вместе, то в сумме не наберётся и двух недель.
Быть может, причина привязанности, которую я испытывал к Шекспиру как к человеку, а вовсе не как к гению, заключалась в том, что за годы нашего общения у меня практически не осталось друзей в моем времени. Мир средневековой Англии, мир Шекспира сделался для меня куда более реальным, чем тот мир, которому я принадлежал по праву рождения. Все мои мысли были рядом с Шекспиром. Я жил лишь ожиданием назначенного дня нашей очередной встречи. Люди, которых я видел вокруг, казались мне бесплотными призраками. Я общался с ними лишь в силу необходимости и никому из них не мог рассказать