дверь, по внешнему виду ничем не отличавшуюся от тысяч других, которые ему приходилось открывать. Однако здесь, за стандартной, выполненной под дерево облицовкой, крылась толстая стальная плита, пронизанная многочисленными полостями, заполненными сложной автоматикой и проводами.
Переступив порог, инспекторы оказались в ярко освещённой камере, похожей на кабину лифта. Напротив двери, через которую они вошли, находилась ещё одна, точно такая же.
Как только первая дверь закрылась, над второй зажглось узкое горизонтальное табло, по которому быстро побежала красная полоса. Наблюдая за индикатором перехода, Малявин застегнул на руке браслет, который передал ему Фрост.
Едва красная полоска заполнила все табло, цвет её сменился на зелёный. В двери щёлкнул замок. Фрост легонько толкнул дверь, и она плавно отошла в сторону.
Инспекторам и прежде доводилось бывать в зоне безвременья, и оба они представляли себе, что именно следует ожидать после того, как откроется вторая дверь камеры перехода. Но к жутковатому ощущению падения в бездну, возникающему всякий раз в первое мгновение после перехода в зону безвременья, привыкнуть было невозможно.
Взявшись рукой за край дверного косяка, Фрост в нерешительности замер. За порогом была пустота.
И не только за порогом. Пустота простиралась во все стороны, заполняя собой все доступное взгляду пространство. Единственной материальной вещью, за которую можно было ухватиться рукой, оставалась дверь.
Пустота за порогом была чёрная, густая, глубокая, бесконечная, как сама вечность. Казалось, стоит протянуть руку, и рука исчезнет, проглоченная пустотой. Но, что странно, одновременно с этим темнота была абсолютно нереальной, похожей на задник декорации для театральной постановки, действие которой происходит ночью. В этом алогичном, противоестественном пространстве отказывали все органы чувств, помогающие человеку в обычной обстановке определять своё местоположение. Взгляд бесцельно блуждал по сторонам, стараясь поймать хоть какой-то ориентир, указывающий, где находится верх, а где низ. Глаза, пытаясь бороться с пустотой и мраком, напрягались до тех пор, пока не начинало казаться, будто непроглядную тьму пронизывают мириады крошечных, ослепительно ярких звёздочек.
Впрочем, продолжалось все это недолго. Если у прибывшего в зону безвременья человека не было проблем с вестибулярным аппаратом, то головокружение и растерянность исчезали спустя несколько секунд.
Фросту, для того чтобы прийти в себя после перехода, потребовалось лишь сделать глубокий вдох. Он шагнул за порог и оглянулся на задержавшегося в камере перехода Малявина.
Как только оба инспектора покинули камеру, дверь автоматически закрылась, и тотчас же все её линейные размеры сжались в точку, затерявшуюся во тьме. Однако с таким же успехом можно было предположить, что дверь стремительно унеслась куда-то вдаль, сделавшись почти неразличимой, - находясь в пустоте и не имея никаких определённых ориентиров, судить о расстоянии было невозможно.
Впрочем, как только дверь камеры перехода исчезла, выяснилось, что окружающее пространство не так уж и пусто.
- Добро пожаловать, господа! - услышали инспекторы позади себя приветливый голос и, оглянувшись, увидели человека, сидевшего прямо в пустоте так, словно под ним находилось просторное кресло.
На вид человеку было лет пятьдесят или чуть больше. Лицо у него было широкое и открытое, а роскошная грива чуть вьющихся волос придавала ему некоторое сходство с Бетховеном. Одет он был в домашний костюм из темно-синего плюша: штаны и короткая курточка, подпоясанная плетёным шнурком с широкими кистями на концах. На ногах - шлёпанцы с острыми, загнутыми кверху носами.
Неподалёку от него, так же прямо в пустоте, стоял или, быть может, правильнее было бы сказать, висел телемонитор, рядом с которым располагалась небольшая стойка, заполненная видеодисками. В зоне безвременья не действовали никакие средства связи, но заключённые могли, заблаговременно ознакомившись с программой, заказать ту или иную телепередачу, с тем, чтобы получить её, записанной на видеодиск. Работал телемонитор от аккумуляторных батарей, срок службы которых в зоне безвременья был практически неограничен.
За телемонитором висела в пустоте полка с книгами, причём книг было значительно больше, чем видеодисков. Рядом стоял небольшой мольберт с наброшенной поверх него широкой полосой белой материи.
- Хотя я и не имею чести знать вас, но тем не менее рад вас видеть, господа, - приветливо, как старым знакомым, улыбнулся инспекторам заключённый. - Гости у меня бывают нечасто. Прошу вас, присаживайтесь.
Он сделал приглашающий жест рукой, как будто указывая на несуществующие кресла.
- Павел Марин? - сделав шаг вперёд, строго официальным голосом осведомился Малявин.
- А вы рассчитывали встретить здесь кого-то другого? - едва заметно улыбнулся заключённый.
- Инспекторы Департамента контроля за временем Малявин и Фрост, - Малявин протянул Марину своё служебное удостоверение. - Отдел искусств.
- И чему же я обязан вашим визитом? - спросил заключённый, даже не взглянув на удостоверение.
Фрост, отставив руку назад, попытался нащупать невидимую опору, которая в зоне безвременья сама собой появлялась именно там и тогда, когда возникала необходимость в ней.
- Смелее, молодой человек, - подбодрил его Марин. - Рукой вы ничего не найдёте. Полностью положитесь на свои драгоценные ягодицы.
Фрост резко опустился вниз и почувствовал, что сидит на ровной, в меру податливой горизонтальной поверхности. Откинувшись назад, он прижался спиной к невидимой спинке.
- Интереснейшее место, - сказал, поведя руками по сторонам, Марин. - Я здесь уже не в первый раз, но все время открываю для себя что-то новое.
Малявин подошёл к телемонитору и провёл кончиками пальцев по его верхней горизонтальной поверхности, на которой не было даже следов пыли.
- Новости смотрите, Марин? - повернув голову в сторону заключённого, спросил он.
- Нет, - равнодушно покачал головой тот. - Дома, бывало, иногда смотрел… Между делом, за едой… А сейчас не испытываю абсолютно никакого интереса. Я заказываю только видеодиски с фильмами. Да и то старые, хорошо знакомые, чтобы не увидеть вдруг какую-нибудь несусветную чушь или, прости господи, похабщину… Чего я совершенно не переношу, так это бездарности и пошлости.
- Значит, и про Ван Гога вам ничего не известной
- Ван Гог - один из моих любимых художников, - улыбнулся Марин. - Что конкретно вас интересует, инспектор?
- Что вы думаете об этом? - Фрост протянул Марину репродукции семи новых работ художника.
Несколько минут Марин внимательно рассматривал предложенные ему изображения. Как отметил Малявин, особенно долго задержался его взгляд на картине «Нарциссы».
- Имея в распоряжении только репродукции, очень трудно сделать какие-либо конкретные выводы, - Марин вернул фотографии инспектору. - Очень похоже на Ван Гога, но я никогда прежде не встречал эти картины ни в одном из каталогов художника. Поскольку творческое наследие Ван Гога уже давно изучено и аккуратно систематизировано, можно сделать вывод, что вы, скорее всего, имеете дело с искусно выполненными подделками. Хотя следует признать, что если бы картины действительно принадлежали кисти Ван Гога, то могли бы украсить коллекцию любого музея.
- А что бы вы сказали, если бы узнали, что эти картины подлинные? - спросил Фрост.
- Сказал бы, что этого не может быть, - ответил Марин. - Я понимаю, на что вы намекаете. Вас, конечно же, интересует не моя оценка этих картин, а моё профессиональное мнение по поводу того, каким образом могла быть осуществлена их доставка в наше время, - Марин перевёл взгляд с одного инспектора на другого. - Право же, я смущён, господа. Я знаю, что в Юридической академии до сих пор не существует специального отделения для подготовки кадров, так необходимых Департаменту контроля за временем, и выпускникам, выбравшим для себя нелёгкую стезю распутывания временных петель, приходится перенимать опыт у более старших и опытных товарищей уже в период стажировки. Но вы, судя по возрасту, уже миновали этот непростой период своей жизни. Неужели я должен излагать вам принцип сопряжённости, чтобы убедить вас в том, что в настоящее время контрабанда картин Ван Гога физически невозможна. Благоприятный период наступит лет через двадцать. Вот тогда уж вам придётся внимательно следить за музеями и частными коллекциями, имеющими в своих собраниях работы великого голландца. Но даже тогда вы можете быть совершенно спокойны на мой счёт. Я - законопослушный гражданин.
Пока Марин произносил свою речь, Малявин изучал стоявшие на полке книги. В основном это были художественные произведения. Вперемешку стояли дешёвые издания в мягких переплётах: Пруст, Агата Кристи, Джойс, Желязны, Набоков, Дик и ещё с десяток других неизвестных инспектору авторов.
- Законопослушные граждане не отбывают сроки в зоне безвременья, - довольно язвительно заметил Фрост.
- Всему виной несовершенство законодательной системы, - спокойно возразил ему Марин. - Ни разу за всю свою практику, которую рассчитываю продолжать и в дальнейшем, я не предпринимал попыток вывезти из прошлого произведение, внесённое в Каталог всемирного наследия. Хотя предложения были. И, надо заметить, весьма соблазнительные. Кому, скажите мне, я причиняю вред тем, что нахожу и доставляю в наше время работы никому не известных ремесленников и непризнанных художников, чьи имена затерялись в веках, если их произведения, на мой взгляд, представляют определённый интерес?
- Да? А как насчёт копии «Джоконды», которую вы собирались заказать Леонардо через подставных лиц?
- Это вы Цезаря Борджиа называете подставным лицом? Леонардо работал по его заказам. К тому же речь шла не совсем о копии.
- Но вы же собирались заказать второй её портрет!
- Ну и что? Я же не собирался везти его в настоящее время.
- Тогда для чего вам он понадобился?
- Просто хотел посмотреть, как Мона Лиза будет выглядеть без своей глупой ухмылочки.
- Не проще ли было взглянуть на живую Джоконду?
- На живую? - Марин усмехнулся и покачал головой. - Это была не женщина, а дьяволица. К ней страшно было даже подойти. Кроме того…
- А как насчёт Ван Гога? - перебил Марина Фрост.
- Разве я ещё не ответил на ваш вопрос? - удивлённо поднял брови Марин. - В настоящее время доставка картин Винсента Ван Гога из прошлого неосуществима, в силу существующих физических законов, которые никто, ни за какие деньги не сможет отменить.
- И тем не менее все семь картин, репродукции которых мы вам показали, являются подлинниками, - сказал Малявин. - Как установила самая тщательная экспертиза, их не мог написать никто, кроме Ван Гога.
- Серьёзно? - удивлённо приподнял бровь Марин.
- Но при этом те же эксперты оценивают их возраст максимум в пару десятилетий, - продолжал Малявин. - Так что, как ни крути, налицо факт контрабанды.
- И что же вы хотите от меня? - взгляд у Марина был подобен взгляду младенца, незнакомого с самим понятием греха.
Он прекрасно понимал, что привело к нему инспекторов, но хотел, чтобы кто-нибудь из них сам в этом признался. Для него это было бы маленькой победой в заочном поединке с Департаментом контроля за временем.
- Мы хотим, чтобы вы как законопослушный гражданин, каковым себя считаете, помогли нам разобраться с этим случаем, - быстро произнёс Фрост.
Фраза была произнесена таким тоном, словно инспектор не просил контрабандиста о помощи, а просто хотел услышать его мнение, чтобы сопоставить с тем, которое у самого Фроста уже имелось.
- Каким же образом я могу это сделать? - закинув ногу на ногу, Марин водрузил локоть правой руки на невидимый подлокотник.
- Как действовали бы вы сами, если бы вам понадобилось добыть эти картины?
- Я бы и пальцем не тронул ни одну из картин Ван Гога, - ответил ему Марин. - Для меня это святое.
- А если бы вам предоставилась возможность спасти произведения, которые в наше время считаются безвозвратно утраченными?
- Это совершенно иной случай, - подумав, сказал Марин. - При таких обстоятельствах я, пожалуй, рискнул бы даже пойти на конфликт с законом. Но, насколько мне известно, до наших дней не дошло известий о пропавших картинах Ван Гога. К тому же, для того чтобы заполучить их, нужно оказаться в прошлом к моменту их гибели, а до наступления периода сопряжения времён это, как вы сами понимаете, неосуществимо.
- Ну а что, если действовать не самому, а через сообщника, оставшегося в прошлом?
По тому, как загорелись глаза Марина, инспектор понял, что тот мгновенно уловил суть его идеи, поэтому и не стал вдаваться в подробности.
- Вы имеете в виду, что кто-то из современников Ван Гога, получив соответствующее вознаграждение, мог припрятать какие-то из его картин в заранее оговорённом месте, а его сообщник из нашего времени, совершив путешествие в точку следующего сопряжения, - если не ошибаюсь, это январь 1992 года, - извлёк их на свет. - Марин взглянул на Малявина, требуя подтверждения своей догадки. Инспектор молча кивнул. - Поздравляю вас, инспектор. Мысль действительно интересная, - согласился Марин. - Увы, существует одно «но». Для того чтобы осуществить эту операцию на практике, оба компаньона, - тот, что остался в прошлом, и тот, что вернулся в настоящее, - должны на протяжении нескольких десятилетий неукоснительно и чётко выполнять взятые на себя обязательства. В противном случае будет нарушена причинно-следственная связь, и на каком-то из этапов операции произойдёт неминуемый сбой. Это работа не для тех, кто путешествует в прошлое исключительно ради наживы. Здесь требуется точно просчитывать каждый шаг, а подобные людишки для этого слишком суетны и нетерпеливы. Кроме того, они ещё и нечистоплотны при расчётах. Задумать и осуществить операцию протяжённостью в несколько десятилетий… - Марин с сомнением покачал головой. - Это не для них. Каждый из них думает только о том, как бы урвать свой кусок прямо сейчас, не откладывая на потом, даже если долгосрочный вклад будет сулить фантастическую прибыль.
- То есть вы хотите сказать, что не знаете ни одного человека, который мог бы осуществить подобную махинацию с картинами Ван Гога? - уточнил Фрост.
- "Операцию", - деликатно поправил его Марин. - Не «махинацию», а «операцию».
- Как вам будет угодно, - благоразумно не стал вступать в спор инспектор.
- Почему же, - откинулся на спинку невидимого кресла Марин. - Мне известны двое таких людей. - Внешне он не подал вида, но про себя от души рассмеялся, заметив, как насторожились оба инспектора. - Один из них - это я. Но, во-первых, как я уже говорил, я никогда не имею дела с работами, входящими в Каталог всемирного наследия, - Марин поднял руку, предвосхищая возможные возражения со стороны инспекторов. - И даже с теми, которые могли, но по какой-то причине в него не попали. Во-вторых, я вот уже девять месяцев нахожусь здесь, - заключённый картинно повёл руками по сторонам. - В пустоте безвременья.
- Ну а второй? - нетерпеливо спросил Малявин.
- Вторым мог бы быть Игорь Николаевич Травинский, - Марин произнёс это имя едва ли не с благоговением. - Матёрый человечище! Но не так давно старику перевалило за сто десять. Иногда он ещё совершает прогулки в прошлое. Но он слишком ответственный человек для того, чтобы начать раскручивать операцию, до финала которой ему, скорее всего, не суждено дожить.
- Дело можно передать преемнику, - заметил фрост.
- В подобных делах можно рассчитывать только на самого себя, - не согласился с ним Марин. - Кстати, это ещё одно возражение против долгосрочных контрактов с представителями прошлого, без которых в предложенной вами операции с картинами Ван Гога попросту не обойтись.
- Значит, вы полностью исключаете подобную возможность?
- Как бы мне ни хотелось вас обнадёжить… - Марин скорбно развёл руками. - Скорее всего, вы имеете дело с безупречно сработанными подделками.
- Наверное, никто сильнее нас не желает, чтобы эти картины оказались подделками, - обречённо вздохнул Фрост.
- В таком случае взгляните на дело с другой стороны, - предложил Марин. - Человечество обрело восемь новых картин Ван Гога…
- Семь, - автоматически поправил его Фрост.
- Да, - быстро кивнул Марин. - Семь новых, прежде никому не известных картин Ван Гога! Это же прекрасно!
- Что ж, человечество может ликовать.
- Кстати, Марин, - направил указательный палец на заключённого Малявин. - Вы сказали, что могли бы и сами осуществить такую операцию.
- Но при этом добавил, что никогда бы не взялся за неё, - возразил Марин. - Это не мой стиль.
- А для чего здесь это? - Малявин снял с полки и продемонстрировал солидный том под названием «Жизнь Ван Гога».
- Моя любимая книга, - спокойно ответил Марин. - Я её часто перечитываю.
- А это? - Малявин протянул заключённому другую книгу, «Русско-голландский разговорник».
- Ну и что? - пожал плечами Марин. - От скуки чем только не займёшься. Я вот решил заняться иностранными языками.
- Не проще ли пройти гипнокурс?
- Только не в зоне безвременья, - усмехнувшись, покачал головой Марин.
- Почему именно голландский?
- А почему бы и нет? Хотя бы потому, что Ван Гог был голландцем. Возможно, в будущем я совершу путешествие в прошлое, ради того, чтобы встретиться и поговорить с ним.
- Для изучения иностранных языков больше подходят самоучители, а не разговорники.
- Послушайте, инспектор, - устало произнёс Марин. - В чем, собственно, вы меня обвиняете? В том, что, находясь в зоне безвременья, я каким-то образом сумел закрутить афёру, с которой вы никак не можете разобраться? Вам не кажется, что подобное предположение попросту смешно?
- Нет-нет, Марин, - протестующе взмахнул рукой Малявин. - Я вовсе не собираюсь выдвигать против вас какое-либо обвинение. Мне просто показалась занятной подобная цепь совпадений: невесть откуда появившиеся доселе неизвестные картины Ван Гога, «Жизнь Ван Гога» у вас на полке, этот «Русско-голландский разговорник» и плюс ко всему ваше внезапное увлечение живописью.
Малявин сделал жест рукой в сторону мольберта с накинутым на него покровом.
- Ну, я давно мечтал попробовать себя в живописи, - польщённый тем, что на его увлечение обратили внимание, Марин улыбнулся. - Раньше у меня на это просто не хватало времени. Зато сейчас - сколько угодно, - Марин не спеша поднялся на ноги. - Должен вам заметить, господа, зона безвременья - идеальное место для творчества. Во-первых, никто и ничто не отвлекает от работы. А во-вторых, пребывание в зоне безвременья продлевает творческое долголетие. Будь я настоящим художником или писателем, так непременно совершал бы какие-нибудь мелкие правонарушения, чтобы на время исчезать в зоне безвременья, а затем вновь появляться перед поклонниками своего таланта с новым шедевром в руках. И, что так же немаловажно, - почти непостаревшим. Насладился вволю славой - и снова ушёл в зону безвременья, чтобы полностью отдаться творчеству.
Марин подошёл к мольберту, рядом с которым стояли, прислонённые одна к другой, несколько картин.
- Не желаете взглянуть? - предложил он, положив руку на край одной из картин.
Отказаться было бы неудобно, и Малявин коротко кивнул.
Поднявшись со своего места, подошёл к ним и Фрост, которого, похоже, всерьёз заинтересовали результаты творческого самовыражения Марина.
Прежде чем показать картины, Марин счёл необходимым сделать небольшое пояснение:
- В своих работах я отдаю предпочтение традициям чистого абстракционизма начала XX века. На мой взгляд, это направление в живописи, хотя, быть может, и не самое простое в плане восприятия, тем не менее позволяет автору наиболее адекватно выразить идею, заставившую его взяться за кисть. Названия своим работам я не даю, поскольку, как мне кажется, зритель должен воспринимать каждую из них непосредственно такой, какая она есть, а не пытаться выискивать смысл, опираясь на зачастую абсолютно ничего не значащее сочетание слов. Итак…
Марин развернул в сторону зрителей первую картину.
Фрост как истинный ценитель приложил указательный палец к подбородку и склонил голову к плечу. Малявин просто почесал затылок.
Работа была выполнена в масле. На абсолютно чёрном фоне было изображено несколько кривых, небрежно намалёванных белых кругов. Краска была наложена густым слоем, настолько неумело и небрежно, что если бы картина лежала горизонтально, то поверхность её легко можно было принять за макет участка местности, расположенного где-нибудь на тёмной стороне Луны.
- Ну как? - нетерпеливо спросил Марин.
- Что-то мне это напоминает… - неуверенно пробормотал Малявин.
Фрост молча повёл подбородком сверху вниз. Марин быстро убрал картину с кругами и поставил на её место другую, которая отличалась от первой только тем, что фон у неё был ярко-оранжевый, а вместо кругов были нарисованы какие-то зелёные спирали, похожие на побеги бобовых культур. Затем последовали три картины, состоящие из накладывающихся друг на друга разноцветных мазков и клякс, напоминающих увеличенные варианты карточек, которые показывает своим пациентам психиатр, предлагая угадать, что на них нарисовано.
- Это, конечно же, любительские работы, - смущённо произнёс Марин, выставляя на суд зрителей очередную картину, на которой, судя по всему, был изображён пожар на солнце.
- Что-то в этом есть, - попытался подбодрить начинающего художника Фрост.
- По крайней мере, красок вы не пожалели, - сказал единственное, что пришло в голову, Малявин.
Фрост осуждающе посмотрел на напарника. Чтобы хоть как-то сгладить неловкость от не в меру откровенного замечания коллеги, Фрост указал на мольберт и спросил:
- А здесь что?
- Эта работа пока ещё не закончена, - ответил Марин. - Мне не хотелось бы показывать её в таком виде. Но, если вы желаете…
Он подошёл к мольберту и сдёрнул с него покров.
Если можно говорить о стиле, присущем Марину-художнику, то стоящая на мольберте картина соответствовала ему на все сто десять процентов.
Фрост подошёл поближе и, наклонившись вперёд, внимательно посмотрел на левый нижний угол картины.
- Это место вам особенно удалось, - сказал он художнику, указав на темно-пурпурное пятно.
Марин польщенно улыбнулся и с благодарностью наклонил голову.
- Если вы не возражаете, я хотел бы подарить вам одну из своих работ, - предложил он Фросту.
Живо представив себе, как будет выглядеть его напарник, выходящий из камеры перехода, а затем идущий по длинным коридорам Департамента с одним из ужасающих полотен Марина в руках, Малявин быстро заслонил коллегу грудью.
- Нет-нет, в другой раз… Нам ещё предстоит нанести пару визитов…
Не давая возможности Фросту что-либо возразить, Малявин нажал кнопку вызова на браслете.
В ту же секунду слева от них материализовалась дверь камеры перехода.
- Ну что ж, - с явным разочарованием, но в то же время проявляя деликатность и понимание, улыбнулся Марин. - Был рад с вами познакомиться.

Глава 11

- Ьы обратил внимание на то, что все свои картины Марин покрыл стабилизирующим составом? - насмешливо заметил Малявин, когда, покинув камеру перехода и сдав браслеты охраннику, они с Фростом вышли в коридор. - Должно быть, надеется, что потомки его оценят.
- Все, кроме последней, - Фрост показал напарнику испачканный краской рукав. - Новый пиджак. Третий раз надел… Жена дома убьёт…
Остановившись возле окна, Малявин поставил на подоконник свой кейс. С видом мага, совершающего наиболее сложный трюк из своего репертуара, он поднял крышку кейса и продемонстрировал герметичную пластиковую упаковку с мелкопористым гигроскопичным фильтром, предназначенным для сбора микрообразцов. Приложив фильтр к пятну на рукаве Фроста, он на пару секунд крепко прижал его. После того как фильтр был удалён, на светлосерой материи не осталось даже следа краски.
- Чудеса современной науки! - победоносно улыбнулся Малявин. После чего с укоризной произнёс: - Между прочим, истратил на тебя единицу дорогостоящего материала. Теперь, чтобы не оплачивать фильтр из собственного кармана, придётся сдать его на исследование.
- Шутишь? - недоверчиво прищурился Фрост.
- Какие там шутки. Взамен каждого использованного фильтра я обязан подшить к делу бланк с результатами исследований, - Малявин открыл пакет для образцов и аккуратно уложил в него фильтр. - Надеюсь, Кравич на меня не обидится.
- Ну а что ты скажешь по поводу нашего расследования? - спросил у напарника Фрост, когда они вновь зашагали по коридору Департамента, держа направление в сторону выхода из здания.
- Думаю, что оно благополучно зависло в пустоте, - с ледяным спокойствием ответил ему Малявин. - И, как мне кажется, у нас нет ни малейшего шанса в нём разобраться. Поверь моему слову, дело о неизвестных картинах Ван Гога на долгие годы превратится в крест, который шеф с садистским наслаждением станет возлагать на спины тех, кого решит покарать.
- Но что-то же нужно делать, - как-то не очень уверенно произнёс Фрост.
- Я лично собираюсь прямо сейчас отправиться домой, - сообщил ему Малявин. - Приготовлю себе яичницу с крабами и съем её, запивая тёмным «Московским».

Глава 12

В пятницу утром, едва только инспекторы Малявин и Фрост успели поздравить друг друга с началом нового рабочего дня, в гости к ним нагрянул непревзойдённый эксперт из лаборатории Департамента. На этот раз Кравич не выглядел утомлённым бессонной ночью, и даже его чёрные, жёсткие, как проволока, волосы, которые он стриг строго два раза в год, не торчали, как обычно, во все стороны, а были аккуратно зачёсаны за уши.
- Примите мои поздравления, ребятки, - весьма многозначительно изрёк он, развалившись в кресле для посетителей и помахивая в воздухе тоненькой синей папкой, которую держал за края двумя руками.
- Принимаем, - с готовностью согласился Фрост. - Только, позволь узнать, с чем именно ты нас поздравляешь?
- Похоже, ваше расследование сдвинулось с мёртвой точки, - Кравич кинул папку, которую держал в руках, на стол Малявина.
Инспектор непонимающе посмотрел на папку, затем, не меняя выражения, перевёл взгляд на Кравича.
- Это что ещё такое? - осторожно указал он на папку. При этом Малявин даже не коснулся её пальцем, словно боялся, что оттуда может выскочить чёртик с острыми зубами, и палец станет на одну фалангу короче.
- Результаты анализа образца, который ты принёс мне вчера вечером, - ответил эксперт. - Это та же самая краска, которой написаны картины Ван Гога.
- Что?!! - вскричали в унисон оба инспектора, навалившись грудью каждый на свой стол.
Испуганно подавшись назад, Кравич вжался в спинку кресла.
- Вы что, ребята, не выспались? - с опаской посмотрел он сначала на Фроста, а затем на Малявина.
- Повтори ещё раз то, что ты сказал, - зловещим полушёпотом потребовал Малявин. - Только медленно и разборчиво.
- На фильтре, который ты вчера передал мне, была та же самая краска, которую я обнаружил в образцах, предоставленных вами два дня назад, - сказал Кравич. - Тогда вы сказали, что это пробы с картин Ван Гога.
Малявин и Фрост быстро переглянулись.
- Ты понимаешь, о чём идёт речь? - спросил у напарника Малявин.
- Нет, - уверенно покачал головой тот.
- Я тоже, - Малявин озадаченно прикусил нижнюю губу.
- А я так и подавно, - отчего-то хихикнул Кравич.
Озарённый внезапной догадкой, Фрост метнулся к аппарату внутренней связи и торопливо, то и дело попадая пальцем не на ту кнопку, стал набирать номер отдела охраны зоны безвременья.
- Охрана?! - крикнул он в трубку так, что Малявин с Кравичем болезненно поморщились. - Это инспектор Фрост из Отдела искусств… Да, это я был у вас вчера… С напарником… Совершенно верно, мы беседовали с Павлом Мариным… Именно он меня и интересует… Черт возьми, уважаемый, вы мне дадите сказать хоть слово! - быстро взглянув на находящихся в комнате коллег, Фрост тяжело вздохнул, покачал головой и провёл пальцами по лбу. - У Марина после нас вчера были посетители?.. Понял… Ясно… Задержите всю корреспонденцию, через полчаса мы будем у вас. - Фрост бросил трубку на рычаг. - Сегодня у Марина свидание с двоюродным дядюшкой, который его периодически навещает, - сказал он, обращаясь к Малявину. - Марин каждый раз отдаёт ему свои новые картины. Сегодня утром он передал в инспекцию на проверку семь картин. Я приказал арестовать их.
- Но Марин - это не Ван Гог, даже если он работает теми же красками, - с сомнением покачал головой Малявин.
- Но и впечатление идиота он тоже не производит, - заметил Фрост.
- Нет, - согласился Малявин. - Ну и что с того?
- Только полному идиоту могло прийти в голову использовать для своей мазни краски, доставленные контрабандным путём из XIX века. Ты представляешь, во сколько обходится такая причуда? Идём, - Фрост поднялся из-за стола и проверил, на месте ли служебное удостоверение. - А ты, - повернулся он к Кравичу, - сиди у себя в лаборатории и будь готов.
- А что вы сегодня притащите? - поинтересовался эксперт.
- Ты любишь живопись? - спросил Малявин.
- Да, - подумав, кивнул Кравич.
- В таком случае будь готов к самому худшему.

Глава 13

Спустя час инспекторы, как и обещали, появились в лаборатории Департамента. Тубус, в котором лежали свёрнутые в тугой рулон картины заключённого Павла Марина, перешёл из рук инспектора Фроста в руки эксперта Кравича.
Ещё через полтора часа в коридор, где, расположившись на стульях, инспекторы ели сосиски, запивая их кофе из автомата, вышел Кравич и пригласил их пройти в свой кабинет.
Картины Марина, подобно большой пёстрой скатерти, были расстелены на длинном лабораторном столе.
- Все именно так, как вы и предполагали, - сообщил инспекторам Кравич. - Полотна и краски, использованные для этой пачкотни, абсолютно идентичны тем, которыми пользовался в своих ранее неизвестных работах Ван Гог. Более того, краски были взяты из одной ёмкости. И все это, - я имею в виду, конечно, не сами картины, а полотно и краски, - было изготовлено в первой половине XIX века. Однако стиль работы, как видно даже невооружённым глазом, не имеет ничего общего с творениями Ван Гога. И, уверяю вас, то, что вы видите перед собой, это вовсе не имитация. Автор этих «абстрактных» полотен совершенно не умеет рисовать. Возможность того, что он мог подделывать картины Ван Гога, исключена полностью. Все картины, кроме одной, покрыты стабилизирующим составом «200-В». Картина, оставшаяся незаконсервированной, - Кравич поднял натянутую на проволочный подрамник картину, которую накануне инспекторы видели стоявшей на мольберте в «мастерской» Марина в зоне безвременья, - представляет для нас наибольший интерес. С помощью компьютерной томографии удалось выяснить, что под верхним слоем краски находится другое изображение, покрытое стабилизирующим составом. Вот то, что удалось рассмотреть, не снимая верхнего слоя красок.
Эксперт положил картину на стол и протянул инспекторам фотоснимок. Изображение было нерезким и неконтрастным, но тем не менее можно было понять, что это портрет. Черты лица человека, изображённого на портрете, было почти невозможно различить, но почему-то складывалось впечатление, что это мужчина.
- Ну и каковы ваши дальнейшие планы? - поинтересовался Кравич.
- Сколько времени займёт расчистка первоначального изображения? - спросил Малявин.
- Поскольку нижний слой краски покрыт стабилизирующим составом, тот, что находится сверху, можно просто смыть, - ответил эксперт. - Я не очень-то доверяю автоматике, но в данном случае сгодится и она. За час управлюсь.
Малявин взглянул на напарника.
Фрост молча кивнул.
- Действуй, - распорядился инспектор.

Глава 14

Кравич управился за сорок пять минут. Когда он достал растянутую на раме картину из пасти реставрационного агрегата, глазам инспекторов предстал портрет, вне всякого сомнения, принадлежавший кисти Ван Гога. На аспидно-чёрном фоне, с поворотом головы примерно в три четверти был изображён небезызвестный всем присутствующим Павел Марин.
- А ведь он ещё пытался учить нас принципу сопряжённости времён, - взглянув на коллегу, с плохо скрытой обидой произнёс Фрост.
- И я почти поверил ему, - разочарованно добавил Малявин.

Глава 15

Малявин поставил картину на мольберт и, сложив руки на груди, выжидающе посмотрел на Марина.
Заключённый сидел на невидимом, скорее всего, вовсе несуществующем кресле, перекинув руки через подлокотники, и, закинув ногу на ногу, мерно покачивал висящим на кончиках пальцев стопы шлёпанцем. На лице его можно было прочесть выражение сожаления, но отнюдь не раскаяния.
- Мы пока ещё не возбуждали против вас уголовного дела, Марин, - сказал, присев на краешек пустоты, Фрост. - Однако лично я сильно сомневаюсь в том, что вы сможете дать нам вразумительные объяснения по данному вопросу, - инспектор указал рукой на стоящий на мольберте портрет Марина кисти Ван Гога. - Налицо не только факт контрабанды из прошлого, но и необратимое вмешательство в исторический процесс.
- Обвинение? - Марин презрительно усмехнулся. - А, собственно, какое обвинение вы собираетесь против меня выдвинуть? Вы надеетесь доказать, что, отбывая заключение в зоне безвременья, я каким-то образом оказался причастен к новому правонарушению?
- Именно так, - медленно наклонил голову Малявин. - Вы причастны к афёре с картинами Ван Гога, о которой мы с вами вчера говорили.
- Не смешите меня, инспектор, - Марин откинулся на спинку невидимого кресла. - Вы никогда не сумеете это доказать.
- Разве это не доказательство? - указал на картину Малявин. - Портрет работы Ван Гога находился под вашей абстракционистской мазнёй.
Марин сделал вид, что обиделся.
- Если мои работы вам не понравились, это вовсе не повод, чтобы называть их мазнёй, - буркнул он.
- Речь сейчас идёт не о ваших работах, а о картинах Ван Гога, - напомнил Фрост.
- Это? - Марин кончиками пальцев указал на стоявший на мольберте портрет. - Такой работы нет ни в одном из каталогов Ван Гога, и вам не удастся убедить жюри присяжных в том, что это подлинник. А я буду стоять на том, что мне просто попался холст, который прежде уже был в работе.
- Но вы-то сами согласны с тем, что перед нами работа Ван Гога? - спросил Фрост.
- Своё мнение я оставлю при себе, - ответил Марин. - Я имею право не отвечать на ваши вопросы.
- Но это же ваш портрет, Марин!
- Серьёзно? - вглядываясь в картину, Марин подался вперёд. - Да, - кивнул он через некоторое время, - отдалённое сходство действительно присутствует.
- Каким образом Ван Гог смог написать ваш портрет?
- Перед нами, скорее всего, подделка, - недовольно поморщился Марин. - Вам не хуже, чем мне, известен принцип сопряжённости витков временной спирали…
- Именно поэтому мы и хотим выяснить, каким образом вам удалось встретиться с Ван Гогом, - перебил его Фрост.
- Я отказываюсь вас понимать, - удручённо покачал головой Марин.
- Хорошо, поговорим иначе, - Фрост обошёл Марина и заглянул ему в лицо с другой стороны. - Сколько вам ещё осталось сидеть?
- Четыре с половиной месяца, - ответил Марин и с удивлением посмотрел на инспектора. - А разве вам это неизвестно?
Фрост пропустил вопрос Марина мимо ушей.
- Что вы скажете, если мы предложим вам выйти на свободу через неделю?
- Буду весьма вам за это признателен, - не поднимаясь со своего места, Марин учтиво поклонился.
- Но в этом случае и вы должны будете нам помочь.
- Все, что в моих силах, господин инспектор, - Марин приложил руки к груди.
- Отлично, - Фрост снова обошёл вокруг Марина и сел напротив него. - Если вы объясните нам, каким образом попали в наше время ранее неизвестные работы Ван Гога, включая эту, - инспектор указал на портрет, - то мы сможем оформить это как помощь следствию. И, поскольку вы уже отбыли две трети своего срока, мы подадим ходатайство о вашем досрочном условном освобождении.
- И я выйду на свободу только для того, чтобы предстать перед судом по обвинению в контрабанде картин Ван Гога, - усмехнувшись, добавил Марин. - Вы принимаете меня за идиота, господин инспектор? Срок, который мне светит за Ван Гога, будет в несколько раз длиннее того, что я отбываю сейчас.
- Так или иначе, Марин, новый срок вам мотать придётся, - постучав пальцами по картине, заверил его Малявин.
- Ошибаетесь, господин инспектор, - рассмеялся в лицо Малявину Марин. - Без моего признания вы ничего не сможете доказать. В противном случае, вы бы не пришли ко мне?
- Я бы на вашем месте не был столь самоуверенным, Марин, - с укоризной покачал головой Фрост. - Доказать вашу вину будет действительно непросто. Но вам так же должно быть известно, что дела, связанные с необратимым вмешательством в исторический процесс, никогда не сдаются в архив незавершёнными. Сколько бы времени ни заняло следствие, виновный будет наказан.
- Ну а если никакого вмешательства в исторический процесс не было? - подавшись вперёд, негромко спросил Марин.
- Увы, - покачав головой, Фрост в который уже раз указал на портрет Марина. - Ваш портрет, написанный Ван Гогом, является несомненным доказательством того, что факт вмешательства имел место.
- Скажите мне, господин инспектор, какое именно действие закон определяет как контрабанду? - задал вопрос Марин.
- Вы имеете в виду контрабанду во времени? - уточнил Фрост.
- Именно, - подтвердил Марин.
- Контрабандой считается доставка какого-либо предмета, принадлежащего определённому времени, в иной временной период, - процитировал строку из свода законов Фрост. - То есть с одного сопряжённого витка временной спирали на другой, вне зависимости от того, куда он был перемещён, в прошлое или в будущее.
- Ну а если предмет никогда, ни единой секунды не принадлежал ни одному из времён, можно ли квалифицировать как контрабанду его доставку в наше время?
Инспекторы непонимающе переглянулись.
- Что вы имеете в виду? - осторожно спросил Малявин.
- Ответьте, пожалуйста, на мой вопрос, господин инспектор, - вежливо попросил Марин. - А после этого я дам вам все необходимые разъяснения.
- Насколько мне известно, подобных прецедентов пока ещё не было, - ответил Малявин.
- Я думаю, что доставку в наше время некоего гипотетического предмета, никогда не принадлежавшего ни одному из времён, можно квалифицировать двояко: либо как контрабанду, либо как находку, - Фрост сделал паузу и, многозначительно посмотрев на Марина, добавил: - В зависимости от конкретных обстоятельств.
- Ну а если окажется, что этот портрет, - Марин кивнул в сторону стоявшей на мольберте картины, - никогда, ни единой секунды не находился в XIX веке, мы сможем квалифицировать мой случай именно как находку?
- Что вы хотите этим сказать? Что Ван Гог написал ваш портрет, находясь в нашем времени?
Малявин чувствовал, что Марин готовит им какой-то подвох, но при этом никак не мог понять, в чём именно этот подвох заключается. И это нервировало инспектора.
- Нет, - покачал головой Марин. - Он вообще не писал его, ни в одном из времён. Так же, как и другие семь картин.
- Давайте-ка поконкретнее и с самого начала, - Фрост достал из кармана диктофон и, включив запись, оставил его висящим в пустоте.
- Э, нет, - протестующе взмахнул рукой Марин. - Давайте ещё раз уточним: если я все расскажу вам о картинах Ван Гога и при этом докажу, что я получил их, не покидая своего времени, вы гарантируете, что против меня не будет выдвинуто обвинение?
- Да, - уверенно кивнул Фрост.
- А как насчёт досрочного освобождения? - прищурился Марин.
- Считайте, что мы уже обо всём договорились, - заверил его инспектор.
- Отлично. - Марин поудобнее устроился в пустоте и начал рассказ.

Глава 16

Это случилось на третьем месяце моего заключения. Я сидел в кресле и читал книгу. Как сейчас помню, это был роман Дика «Сканирование втёмную». Я уже привык к тому, что вокруг ничего не происходит, и поэтому не сразу обратил внимание на то, что взгляд мой, скользя время от времени над верхним краем раскрытой книги, фиксирует какое-то движение. Я положил книгу на колени и посмотрел на то, что привлекло моё внимание. Это был человек, движущийся в мою сторону. Он находился ещё далеко, и фигура его казалась не больше мизинца.
Уже то, что человек, находясь на значительном удалении, медленно приближался ко мне, было в высшей степени удивительно. В зоне безвременья не существует расстояний. Все находится рядом, в одном месте. Даже дверь камеры перехода не приближается издали, а мгновенно возникает в пустоте. И тем не менее человек двигался в абсолютной пустоте безвременья, медленно приближаясь ко мне.
Когда он подошёл достаточно близко, чтобы я смог как следует его рассмотреть, я увидел, что он очень стар. По крайней мере, он показался мне тогда очень старым. Худое лицо незнакомца покрывала частая сетка глубоких морщин. Коротко остриженные волосы на голове были почти седыми, лишь местами сквозь седину пробивались рыжие пряди, похожие на перепачканную засохшей краской щетину, вылезшую из старой кисти. Одет он был в какой-то странный костюм, застиранный сверх всякой меры и сильно помятый, мерзкого бледно-бледно-коричневого цвета, похожий не то на больничную пижаму, не то на тюремную робу.
Я терялся в догадках: что за странный человек появился в месте моего заключения?
Поначалу я решил, что это один из моих коллег, решивший осваивать зону безвременья и заблудившийся в ней. Но как такое могло произойти, если в соответствии с основополагающими принципами темпористики случайные встречи в зоне безвременья абсолютно исключены? Однако у меня и мысли не возникло нажать на браслете кнопку вызова охраны. Прежде чем помочь человеку выбраться из зоны безвременья, я хотел узнать, входит ли в его планы встреча с представителями власти?
Тем временем незнакомец подошёл ко мне совсем близко. Взглянув на меня бледно-голубыми глазами, в которых отражалась вековая усталость и неизбывная вселенская печаль, он что-то произнёс на незнакомом мне языке. В силу своих профессиональных интересов, я в своё время изучил многие языки, используя метод гипнопедии, но, как вам известно, воспользоваться знаниями, полученными таким образом, в зоне безвременья невозможно. Поэтому я только улыбнулся и развёл руками, давая понять, что не понимаю его вопрос. Он снова что-то произнёс. На этот раз это был не вопрос, а, как мне показалось, восторженное восклицание. При этом он посмотрел вверх и сделал руками широкое движение, как будто очерчивая контуры огромного круга. Я опять улыбнулся и покачал головой.
Я был уверен, что никогда прежде не встречался с этим человеком, но в облике его сквозило что-то знакомое.
Я вспомнил, где видел это лицо, когда человек повернулся ко мне чуть боком.
Помните знаменитый «Автопортрет с отрезанным ухом»?.. Да, у человека, который стоял предо мной, тоже не было части левого уха.
- Винсент Ван Гог? - спросил я.
Человек, посмотрев на меня, улыбнулся, как мне.показалось, несколько удивлённо и быстро кивнул. При этом он снова повернулся ко мне лицом, и я увидел на левой стороне его груди тёмное влажное пятно.
Как известно, последний год жизни Ван Гог провёл в приюте для душевнобольных в Сен-Поль-де-Мозоле. 29 июля 1890 года после обеда Ван Гог в одиночку ушёл из приюта. Побродив по полю, он зашёл в крестьянский дом. Никого не застав дома, художник взял пистолет и выстрелил себе в сердце. Но пуля, попав в ребро, отклонилась и прошла мимо сердца. Зажав рану рукой, Ван Гог вернулся в приют. Умер он только ночью.
Не спрашивайте меня, каким образом в день своей смерти Ван Гог попал в зону безвременья. Ответа я не знаю. Могу только предположить, что это каким-то образом связано с психическим заболеванием, которым страдал великий художник. По-видимому, он вернулся в своё время в тот же момент, когда и покинул его, - ведь принципа сопряжённости времён для него не существовало! - поэтому никто и не заметил его отсутствия. Хотя гостил он у меня довольно долго. Если он и пытался в своём времени рассказать кому-нибудь о том, что с ним произошло, то история эта, скорее всего, была принята за бред умирающего.
Оказавшись в зоне безвременья, Ван Гог забыл обо всех своих недомоганиях. И даже рана в груди, которую он сам себе нанёс, нисколько его не беспокоила. Жажда творчества кипела в нём с неистовой силой. Он знаками дал мне понять, что ему нужны краски, кисти и что-то, на чём можно было бы рисовать. Я смог предложить ему только свой блокнот и авторучку. Художник попытался сделать несколько набросков, но у него не было навыков работы с материалами, которые у меня имелись. Авторучка скользила у него между пальцами, а её острый наконечник рвал тонкую бумагу. Ван Гог ругался, комкал вырванные из блокнота листы и отбрасывал их в сторону.
Я как мог попытался успокоить его, заверив в том, что в ближайшее время достану для него холст, краски и кисти. Для этой цели я связался с охраной и передал сообщение своему двоюродному дяде, в котором просил его немедленно встретиться со мной.
Он пришёл ко мне на свидание на следующий день. К тому времени у меня уже был готов план. Замечу, что руководствовался я при этом вовсе не корыстными интересами. Я просто хотел помочь несчастному художнику, у которого каким-то чудом перед самой смертью появилась возможность создать ещё несколько живописных работ.
Но, решив помочь Винсенту, я подумал и о том, что, если работы его будут выполнены современными материалами, то мне никогда не удастся убедить кого-либо в том, что это прежде неизвестные, - да что там неизвестные, несуществовавшие! - картины Ван Гога. А между тем я собирался вернуть эти картины людям. Руководствуясь этими соображениями, я вручил дяде записку к одному из моих коллег, который в кратчайшие сроки мог достать все необходимое. Кстати, именно стремление к тому, чтобы новые картины Ван Гога были приняты как подлинники, надоумило меня продать их с аукциона. А как иначе я мог их представить? Подкинуть на порог какой-нибудь картинной галереи? Глупость полнейшая! Это сразу же породило бы сомнения в подлинности картин… Но отрицать не стану, свою часть выручки от этой сделки я, естественно, получил.
Сразу хочу сказать, что мой дядя не имеет ни малейшего отношения к тому, что вы называете афёрой с картинами Ван Гога. Он даже не знал, с чем имеет дело. Просто отправлял посылки по указанным мною адресам.
Итак, получив наконец холсты, краски и кисти, Ван Гог принялся за работу. Надо было видеть, с каким упоением он отдавался ей! Он трудился как одержимый! От начатой картины он мог отойти буквально на несколько минут, только для того, чтобы присесть чуть в стороне, свесив руки с зажатыми в них кистями между колен, и окинуть своё творение оценивающим взглядом. Глядя на него, можно было понять, что он счастлив. Возможно, как никогда в жизни.
Но каково было мне наблюдать за работой великого художника и знать при этом, что через несколько часов после того, как Винсент вернётся в своё время, он должен будет умереть!
Я никак не мог решить, что же мне делать? Временами меня так и подмывало нажать кнопку вызова охраны. В конце концов, почему я должен был брать на себя ответственность за судьбу Ван Гога, когда у нас имеется Департамент контроля за временем, который как раз и должен заниматься подобными вопросами?..
Наверное, в итоге я именно так и поступил бы. Но до тех пор, пока Ван Гог был занят работой и никуда, похоже, не собирался уходить, я решил ничего не предпринимать.
Мы почти не разговаривали. Я о многом хотел расспросить Ван Гога, но он не обращал на мои вопросы никакого внимания. И дело тут было вовсе не в моем ужасном знании языка, на котором я к нему обращался. Художник был всецело поглощён работой. Он не желал ни секунды тратить на что-либо иное, кроме красок, накладываемых на полотно. Я так и не смог выяснить, понимал ли он, что с ним произошло и где он находится?
Одна за другой появлялись картины, созданные неподражаемым мастерством великого художника, его поразительным видением мира, сочетающимся с болезненным воображением. Кстати, если вы внимательно рассматривали его картины, то, несомненно, заметили, что фоном для них послужило не что иное, как пустота, окружающая нас в зоне безвременья.
Ван Гог никогда не позволял мне смотреть на ещё не законченные работы. Обычно, наложив последний мазок, он окидывал картину придирчивым взглядом, делал два шага назад и, склонив голову к плечу, как-то странно усмехался. Мне так и не удалось понять, что за чувства он испытывал, глядя на завершённую работу. Только после этого он бросал в мою сторону быстрый, чуть лукавый взгляд и лёгким, едва заметным движением кончиками пальцев подзывал меня к себе. Сам он при этом отходил в сторону, - похоже, мои восторги по поводу его новой работы были ему совершенно безразличны.
Если бы я знал заранее, что Ван Гог задумал написать мой портрет, я ни за что не позволил бы ему сделать это. Кому, как не мне, знать, что подобная картина, - портрет человека XXII века, написанный художником XIX, - явилась бы грубейшим нарушением закона непрерывности временной последовательности и первого принципа причинно-следственной связи. Но Ван Гог, как обычно, показал мне уже законченную работу. Увидев её, я на какое-то время потерял дар речи. Видеть свой портрет, написанный рукой гения, - это, скажу я вам, несравнимо ни с чем! Я не знал, что мне делать, что сказать Винсенту. Я был настолько потрясён и взволнован, что горло мне сдавил спазм, как будто я собирался разрыдаться. Когда же я наконец смог в какой-то степени совладать со своими чувствами и оглянулся, ища взглядом Ван Гога, рядом со мной никого не было. Он просто исчез. Так же неожиданно, как появился.
В своё оправдание могу сказать только то, что продавать последнюю картину я не собирался. Я хотел оставить её себе, как память о встрече с Винсентом Ван Гогом, которая никогда не могла состояться в реальности.

Глава 17

- Послушайте, Марин, почему вы не рассказали об этом с самого начала? - спросил инспектор Фрост. - Для чего нужно было устраивать мистификацию с продажей ранее неизвестных картин Ван Гога, если вы могли сразу обратиться в Департамент контроля за временем? Вы же сами прекрасно понимаете, что в данном случае вам невозможно предъявить никакого обвинения? Напротив, лично я считаю, что вы действовали, руководствуясь самыми наилучшими побуждениями. Ну, для чего нужно было всех вводить в заблуждение?
Прежде чем ответить, Марин задумался.
- Ну, во-первых, я работал именно так, как привык. Недоверие к Департаменту является одной из основных особенностей моей профессии. А во-вторых, - и это, пожалуй, самое главное, - я не хотел, чтобы удивительное событие последнего дня жизни Ван Гога стало достоянием гласности. История жизни Винсента Ван Гога уже написана, и, как мне кажется, не имеет смысла что-либо к ней добавлять.

Глава 18

После того как руководство Департамента контроля за временем ознакомилось с материалами дела, оно было переведено в мемори-чип под кодом «Секретно. Только для служебного пользования». Подобное решение мотивировалось тем, что, по мнению руководства, сообщение о неизвестных прежде свойствах зоны безвременья могло послужить причиной того, что на её исследование бросились бы искатели приключений и лёгкой наживы. И в таком случае Департаменту контроля за временем пришлось бы заниматься только спасательными работами.
Контрабандист Павел Марин, отбывавший заключение в зоне безвременья, за помощь следствию был условно освобождён на четыре месяца и десять дней раньше положенного срока.
Все восемь картин Ван Гога, написанные художником в зоне безвременья, были признаны подлинными и включены в Каталог всемирного наследия.
Последняя картина Ван Гога заняла почётное место в ряду других работ художника в экспозиции Цветаевского музея в Москве. На медной табличке, закреплённой на раме, значится: «Винсент Ван Гог. Портрет неизвестного. 1890 год. Картина передана в дар музею П. Мариным».

Глава 19

Винсент почувствовал сильный толчок в грудь и, чтобы не упасть, сделал шаг назад. Опустив руку, все ещё сжимавшую пистолет, из дула которого выползала тоненькая струйка порохового дыма, Винсент удивлённо посмотрел на расплывающееся по светло-коричневому полотну больничной куртки алое пятно.
Что произошло? Почему он все ещё жив? Винсент приложил к ране ладонь. Сердце в его простреленной груди по-прежнему ровно отсчитывало секунды жизни. Пуля, направленная в этот удивительный природный метроном, средоточие всех радостей и печалей человеческих, скользнула по ребру и ушла в сторону. Винсент даже не чувствовал боли, как и в тот раз, когда в порыве ярости отмахнул себе сапожным ножом половину уха.
Винсент осторожно положил пистолет на прежнее место. Он был ему больше не нужен. Зажав рану на груди рукой, Винсент вышел на двор, где по-прежнему не было ни единой живой души, кроме бабочки-капустницы, замершей неподвижно с раскрытыми крыльями на обухе колуна.
Винсент пересёк двор и погрузился в жёлтое море подсолнухов. Он двигался в обратном направлении, туда, где находился приют, ставший для него последним пристанищем в этом мире.
Место старика Божоле у ворот приюта все ещё пустовало.
Войдя во двор, Винсент оглянулся назад, чтобы в последний раз взглянуть на ту удивительную картину, которую нарисовала сегодня природа.
Поднявшись в свою комнату, Винсент разделся, аккуратно повесил на стул перепачканную кровью одежду и лёг в постель. Он по-прежнему чувствовал то удивительное умиротворение, что снизошло на него сегодня после обеда, когда он вышел за ворота приюта. Вот только слабость не позволяла ему оставаться на ногах.
Повернувшись на бок, Винсент достал из кармана штанов трубку, кисет и спички. Разложив все это на коленях поверх одеяла, он аккуратно, не просыпав ни крупинки табаку, набил трубку и, чиркнув спичкой, раскурил её.
Лёжа в кровати и покуривая трубочку, Винсент думал не о жизни, которая неумолимо утекала из его тела, а о том удивительном человеке, портрет которого он написал, находясь в пустоте. Что это было: сон или некая иная реальность, постичь которую в состоянии лишь тот, кого уже ничто не связывает с тем, что принято считать действительностью?
Примерно через полчаса в комнату заглянула сестра. Увидев окровавленную одежду и пятно, расплывающееся поверх тонкого одеяла, которое натянул на себя Винсент, она в ужасе вскрикнула и выбежала в коридор.
Спустя некоторое время из ближайшего посёлка прибыл врач в сопровождении полиции.
Винсент, как и прежде, лежал в кровати, сложив руки крест-накрест на груди, и с невозмутимым видом посасывал дымящуюся трубочку.
Осмотрев Винсента, врач сказал, что уже ничем не может ему помочь.
Но Винсента это ничуть не расстроило. Он вновь погрузился в мир видений, и в этом мире ему являлись картины, которые так и не были написаны. Винсент видел перед собой жёлто-оранжевое поле спелых подсолнухов, к самому краю которого он подошёл.
Винсент скончался ночью. Тело его положили на зелёное сукно бильярдного стола. По стенам комнаты были развешены картины, написанные художником за тот год, что он провёл в доме для умалишённых в Сен-Поль-де-Мозоле. Среди них не было лишь картины «Красная виноградная лоза», проданной незадолго до смерти Винсента за четыреста франков некой Анне Бош, и восьми его последних картин, которые Ван Гог написал уже после того, как подвёл итог своей скорбной жизни.


ДЕЛО О ПОРТРЕТЕ МОНЫ ЛИЗЫ

Глава 1

Предмет, оказавшийся в руках Леонардо, не был похож ни на что. За свою жизнь, - а не так давно, в апреле, ему исполнился пятьдесят один год, - Леонардо повидал немало диковинок, но сейчас он готов был признать, что держит в руках самую удивительную вещь из всех, что когда-либо создавались гением человеческого разума в сочетании с немыслимо тонкой работой искуснейшего из мастеров.
Взявшись двумя пальцами за кончики чёрной полоски, сделанной из прочного, упругого, но при этом необычайно пластичного материала, Леонардо растянул её и, наклонив голову, так, что длинные волосы упали на правое плечо, посмотрел на плоский прямоугольник со срезанными углами, закреплённый по центру.
Леонардо сделал два шага к окну, плечом приоткрыл створку, забранную свинцовым переплётом с небольшими четырехугольными стёклами-миллефиори, внутрь которых были вплавлены разноцветные звёздочки и цветы, и присел на подоконник. Ему хотелось получше рассмотреть драгоценную вещицу.
Человек, передавший Леонардо удивительный прямоугольный предмет на чёрной полоске, назвал его часами. Но с часами, что висели на стене мастерской Леонардо, они не имели ничего общего. Начать хотя бы с того, что на крошечных часах, которые, как объяснил Леонардо незнакомец, следовало носить, пристегнув ремешком к запястью, не было циферблата. Цифры, соответствующие часам и минутам, горели в узком окошке, расположенном в верхней части часового корпуса.
Освоиться с цифрами, указывающими время, для Леонардо не составило труда. Разобраться же с прочими функциями, которые, как выяснилось, могли выполнять диковинные часы, оказалось куда труднее. Человек, принёсший часы, показал, как с их помощью можно легко и быстро производить математические расчёты. Все остальное он обещал объяснить после того, как Леонардо согласится отдать за часы картину, которую он на днях закончил.
Незнакомец обставил своё предложение с искусством, достойным опытнейшего демона-искусителя со стажем в несколько веков: он ушёл, пообещав снова зайти завтра после полудня, но оставил Леонардо часы, предоставив мастеру возможность самому разобраться с тем, на что они были способны.
Леонардо уже попытался наугад нажимать на клетки, обозначенные незнакомыми ему символами. Но в ответ на это в светящейся ячейке появлялись либо точно такие же непонятные значки, либо цифры, неизвестно что обозначавшие.
Леонардо перевернул часы. С обратной стороны корпус был закрыт тонкой металлической пластинкой с выбитым на ней семизначным числом. Нитевидная щель, тянущаяся по краю крышки, свидетельствовала о том, что корпус часов можно открыть. Но незнакомец предупредил Леонардо, что делать этого не следует. По его словам, часы могли работать без завода на протяжении двадцати пяти лет. Но только в том случае, если их корпус будет оставаться закрытым.
Леонардо был почти уверен, что ему, с его знанием тончайших механизмов и опытом работы с прихотливыми устройствами, удастся вскрыть корпус часов, не повредив ни одной из деталей, приводящих этот удивительный прибор в действие. Но, поскольку крошечное, размером с маковое зёрнышко сомнение у него все же оставалось, он хотел для начала разобраться с теми функциями часов, которые пока были ему неизвестны.
В дверь негромко постучали.
Спрыгнув с подоконника, Леонардо быстро спрятал часы в карман.
Тайна также являлась одним из условий, на которых настаивал незнакомец. Да Леонардо и сам понимал, что устройства, подобные сим удивительным часам, равно как и место, где они были изготовлены, представляют собой один из тех великих секретов, которые не скоро станут достоянием всего человечества. Ему доводилось слышать о тайных обществах, хранящих знания древних цивилизаций, о самом существовании которых мало кому было известно. Однажды ему даже было осторожно предложено вступить в одно из них. Но Леонардо предпочитал жить открыто, не делая тайны из того, что ему удавалось создать с помощью собственного разума и рук, поэтому он, не раздумывая, ответил отказом.
Принадлежал ли незнакомец, принёсший Леонардо часы, к одному из тайных обществ? А если так, то что побудило его нарушить запрет, который, вне всяких сомнений, был наложен на передачу подобных изделий непосвящённым? Почему он хотел обменять часы, наверняка стоившие целого состояния, всего лишь на картину? Об этом незнакомец не стал рассказывать Леонардо. А Леонардо благоразумно не стал задавать вопросы, ответы на которые он всё равно бы не получил.
Тяжёлая дубовая дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в неё смог заглянуть юноша шестнадцати лет.
- Входи, Франческо, - улыбнувшись, махнул рукой Леонардо.
Юноша вошёл в мастерскую и аккуратно прикрыл за собой дверь, - мастер Леонардо настаивал на том, чтобы двери в комнатах, в которых он работал, были всегда закрыты. Франческо был одет в малиновый кафтан, перехваченный на талии плетёным золотистым шнурком, и узкие панталоны, доходившие до колен, сшитые из бело-голубых продольных полос. На ногах - башмаки с отворотами, но без новомодных удлинённых носков.
Два года назад Леонардо взял соседского сына к себе в подмастерья. Франческо, хитрый и вороватый подросток, которого родители ни к одному делу не могли пристроить, оказался весьма смышлёным учеником. Для начала Леонардо научил его разбираться в медицинских инструментах, правильно подготавливать и подавать их во время опытов, которые он проводил на животных. Достоинством Франческо оказалось и то, что в отличие от многих других помощников, с которыми приходилось работать Леонардо, он не пугался вида крови и не падал в обморок, едва взглянув на раскрытую брюшную полость с ещё живыми, тёплыми внутренними органами.
Однако особый интерес Франческо проявлял не к медицинским опытам мастера и не к работе по созданию удивительных, невиданных прежде механизмов и устройств, которыми также занимался Леонардо, а к рисунку и живописи. Он мог часами стоять неподвижно, заворожённо наблюдая за тем, как мастер накладывает осторожные полупрозрачные мазки на уже подсохший слой краски, отчего изображённые на картине фигуры казались окутанными слоем кристально чистого воздуха. Никому из великих мастеров живописи, кроме мастера Леонардо, не удавалось создать подобный визуальный эффект!
Страсть юноши не осталась незамеченной. Первым делом мастер Леонардо научил его смешивать краски и выбирать кисти. Франческо на удивление быстро освоил эти навыки, после чего мастер Леонардо начал учить его рисовать карандашом. Но оказалось, что Франческо уже умеет передавать не только контуры предметов, но и их объём. А взглянув на нарисованную способным юношей кисть руки, Леонардо с досадой подумал, что у него самого изображение рук так и оставалось слабым местом. И тогда Леонардо дал своему подмастерью небольшой, около сорока сантиметров в длину испорченный кусок холста, чтобы Франческо мог поупражняться в накладывании красок и отработать твёрдость и точность мазка.
- Посыльный принёс письмо, - негромко произнёс Франческо. - От синьора дель Джокондо.
- Давай, - требовательно дёрнул кончиками пальцев Леонардо.
Франческо быстрым шагом пересёк комнату и вручил мастеру запечатанный конверт.
Нетерпеливым движением сорвав печать, Леонардо развернул хрустящий лист чуть желтоватой плотной бумаги. Быстро пробежав глазами по ровным, аккуратно выписанным секретарём Франческо дель Джокондо строчкам и едва глянув на корявую, неразборчивую подпись внизу, Леонардо усмехнулся и, скомкав бумагу, кинул её в угол мастерской.
- Хорошие новости? - осторожно осведомился Франческо.
- Очень даже, - весело подмигнул юноше Леонардо. - Дель Джокондо отказывается от покупки портрета своей жены, поскольку считает, что я изобразил её слишком фривольно, и в соответствии с имеющимся договором требует вернуть половину из уплаченной мне за работу суммы.
- И вы этому рады? - искренне удивился Франческо.
Леонардо взмахнул согнутой в локте рукой и щёлкнул пальцами, как будто собирался пуститься в пляс.
- В иной ситуации я, возможно, и расстроился бы. Но сейчас я рад, поскольку за минуту до того, как ты вошёл в мастерскую, я пытался придумать предлог, под которым можно было бы оставить заказанный дель Джокондо портрет себе. В случае, если бы инициатива исходила от меня, мне пришлось бы вернуть заказчику всю сумму, уплаченную за портрет. А так, раз уж дель Джокондо сам отказался от моей работы, я имею законное право оставить себе половину.
Франческо непонимающе пожал плечами, - по его мнению, вся сумма была куда лучше половины, - но перечить мастеру не стал.
- Посыльный ещё здесь? - спросил Леонардо.
- Нет, оставил письмо и ушёл.
- Тогда отнесёшь деньги дель Джокондо сам. И немедленно, пока этот скряга не передумал.
Леонардо подошёл к стоявшему в дальнем конце мастерской большому сундуку, стенки которого были покрыты резьбой, изображающей переплетающиеся виноградные лозы, а на крышке красовалась большая сова с раскинутыми крыльями и страшно выпученными глазами. Достав из кармана связку ключей, Леонардо отомкнул сундук, поднял крышку и вынул плоский, окованный железом ларец. Захлопнув крышку сундука, Леонардо поставил ларец сверху и отомкнул его другим ключом.
Подмастерье, стоявший в трех шагах позади Леонардо, вытянул шею, пытаясь рассмотреть то, что лежало в ларце. Но широкая спина мастера закрывала ему обзор.
Отсчитав требуемую сумму, Леонардо ссыпал монеты в кожаный кошель, затянул шнурок и обмотал его вокруг горловины.
- Держи, - он кинул увесистый кошель Франческо. - Отнеси дель Джокондо. И имей в виду, - добавил он строгим голосом, - я не ошибаюсь, когда считаю деньги.
Столь откровенный намёк ничуть не смутил Франческо.
- Конечно, мастер, - ответил он как ни в чём не бывало.
Леонардо запер ларец, поставил его в сундук, захлопнул крышку и, повернув ключ в замке, спрятал связку в карман.
Когда он обернулся, подмастерье, как прежде, стоял на том же самом месте.
- Ну? - сдвинул густые брови Леонардо.
- Значит, картина останется у нас? - Франческо задал этот вопрос, слегка понизив голос, с придыханием, так, словно речь шла о чём-то чрезвычайно важном для него.
Леонардо машинально глянул в ту сторону, где посреди комнаты, на наиболее удачно освещённом месте, стоял мольберт с недавно законченной картиной, поверх которой было накинуто лёгкое белое покрывало.
- Не у нас, а у меня, - поправил он юношу. - И только до завтра.
- Только до завтра, - упавшим голосом, словно эхо, повторил следом за мастером Франческо.
- Да, - Леонардо, казалось, не заметил перемены в настроении юноши. - Я уже нашёл нового покупателя.
- Мастер, - с надеждой глянул на Леонардо юноша. - Вы позволите мне ещё раз взглянуть на неё?
Леонардо едва заметно усмехнулся. Он уже давно заметил, что взгляд Франческо загорался огнём страсти всякий раз, стоило ему только посмотреть на портрет Моны Лизы дель Джокондо. Поначалу Леонардо было решил, что его подмастерье без ума от молодой жены дель Джокондо. И даже опасался, как бы по молодости лет юноша не натворил каких-нибудь глупостей, за которые потом дорого придётся расплачиваться. Но, как вскоре выяснилось, Франческо был влюблён именно в портрет, а вовсе не в ту живую женщину, с которой он был написан. Этого Леонардо не мог понять.
Мастер подошёл к мольберту и сдёрнул с картины покрывало.
Франческо замер, весь обратившись в зрение. Взгляд его плавно скользил по фигуре и лицу изображённой на картине женщины, чьи восхитительные черты были богоподобны. Казалось, он хотел, чтобы каждый мазок, отображающий движение кисти художника, навеки запечатлелся в его памяти.
- Ты тоже находишь картину непристойной? - спросил у подмастерья Леонардо.
- Что вы? - не отводя взгляд от изображения, негодующе воскликнул Франческо. Затем, после паузы, он тихо выдохнул: - Она восхитительна!
Леонардо довольно улыбнулся. Несмотря на то, что это была уже далеко не первая его работа, каждая из которых вызывала неизменные восторги зрителей, он все ещё получал истинное удовольствие от похвалы. Недовольство же безголовых ослов вроде дель Джокондо мастер просто не принимал в расчёт. Он обладал весьма полезной способностью быстро и прочно забывать эпизоды, о которых не хотел вспоминать в дальнейшем.

Глава 2

Опытные вулканологи считают, что вулкан наиболее опасен и непредсказуем именно тогда, когда внешне все выглядит тихо и мирно: не вздрагивает то и дело земля у подножия огнедышащей горы, не вырываются из трещин в камнях струи едких, удушающих серных газов, не взлетают высоко вверх тучи серого пепла, а тёмными ночами над жерлом вулкана не висит красноватое марево, - как будто раскалённое магматическое озеро навсегда застыло, покрывшись толстой коркой холодного базальта. Но на самом деле в это время в глубинах вулкана протекают незаметные стороннему наблюдателю процессы, результатом которых может стать разрушительной силы выброс, способный уничтожить любые признаки жизни на много километров вокруг. Впрочем, как говорят все те же специалисты-вулканологи, с таким же успехом может и ничего не случиться. Зарождающаяся в глубинах вулкана мощь уйдёт глубоко вниз, под землю, спровоцировав разве что появление новой трещины в тектонической плите, той самой, которая в незапамятные времена выдавила на поверхность огнедышащую гору. Но, в любом случае, если вулкан вдруг затихает, вулканологи настоятельно советуют оставаться настороже и быть готовым к самому худшему. В конце концов, если ничего так и не случится, это станет великолепным поводом от души посмеяться над незадачливыми предсказателями, чтобы больше никогда уже не вспоминать о собственных страхах, пережитых в минуты нервозного ожидания кажущейся неминуемой катастрофы.
Тимур Барцис, генеральный инспектор Отдела искусств Департамента контроля за временем, был похож на вулкан, находящийся в стадии временной стабилизации протекающих внутри его процессов. Кипящая в нём энергия почти никак не проявлялась ни в его нарочито замедленных движениях, ни в выражении лица, которое порою казалось лишённым мимической мускулатуры. Однако все сотрудники Отдела искусств знали, что, находясь поблизости от Барциса, взрыва следовало ожидать в любую минуту. Если же аудиенция у генерального инспектора заканчивалась без эксцессов, то, выходя из начальственного кабинета, следовало поблагодарить за это провидение, проявившее на сей раз благосклонность.
Чуть повернув бритую голову, похожую на большой кокосовый орех, в сторону стоявшего навытяжку слева от стола инспектора Ладина, Барцис едва заметно шевельнул левой бровью. Принимая в расчёт присущую генеральному инспектору скудость мимики, расценивать сей жест можно было двояко: как признак заинтересованности или как симптом недовольства.
- И что дальше? - гулко пророкотал генеральный инспектор.
- Он сказал, что будет говорить только с вами, - инспектор Ладин быстро сглотнул и с вожделением посмотрел на небольшой столик возле окна, на котором стояли бутылки с минеральной водой, охлаждаемые нагнетаемым снизу потоком ледяного воздуха.
Барцис задумался. Лицо его при этом сделалось настолько неподвижным, что можно было подумать, будто он заснул с открытыми глазами.
Спустя минуту указательный палец левой руки генерального инспектора поднялся на полсантиметра вверх. Это могло означать только одно - он принял решение.
- Переключи на внешнюю связь, - велел он секретарю.
Секретарь на вращающемся кресле повернулся на пол-оборота влево и щёлкнул парой клавиш контрольного селектора. Из невидимых динамиков, расположенных где-то под потолком, раздался приятный переливчатый сигнал зуммера.
- Можете говорить, - тихо сказал секретарь.
- Слушаю, - коротко произнёс