О`Найт, Кристофер Грант
Время жалящих стрел

Конан. Скрижаль изгоев – 2




Аннотация

В очередной том саги о Конане-варваре входит роман Кристофера Гранта и Натали О`Найт «Конан и Время Жалящих Стрел».

Кристофер Грант, Натали О'Найт
Время жалящих стрел

«БЕСЕДЫ МАГИСТРА ГВАЛТЕРА ИЗ ЛОРНЫ С ЕГО УЧЕНИКОМ АСЕЛЭНОМ ГАЛЬКОНСКИМ»
(выдержки из глав с XXXVI по XLIV включительно)

О ЧУВСТВАХ

Аселэн Гальконский : Так вы утверждаете, любезный магистр, что истоки этой истории следует искать в летописях Хаурана?
Гвалтер из Лорна : Истинно так, мой друг, ибо там впервые познакомились Конан из Киммерии, будущий император Аквилонии, и Валерий Шамарский, наследник Антуйского Дома. Более подробные сведения об этом можно почерпнуть из переписки Астриса Оссарского и Алкхидха из Немедии.
Аселэн Гальконский : А шамарский принц, который, в поисках приключений, служил простым наемником в Хауране, не мог примириться со славой Конана?
Гвалтер из Лорна: Валерий домогался любви королевы Тарамис, но она не приветила отважного юношу, и тому пришлось вернуться обратно в Аквилонию, страдая от любви и зависти.

О ВЛАСТИ

Аселэн Гальконский (смеясь) : В ту пору наша держава погрязла в распутстве и лени. Король Вилер, сын короля Хагена, был достойным сюзереном, он даже сумел раздвинуть наши южные границы и присоединить Пуантен, которым тогда, если мне не изменяет память, правил некий граф Троцеро. Но Вилер не понимал, что рано или поздно аквилонцы затоскуют о былой славе и захотят снова взять в руки меч.
Гвалтер из Лорна : Увы, мой юный друг, это так! И заговор в Аквилонии замышлял никто иной, как немедийский посланник Амальрик барон Торский. Он сумел опутать своей паутиной всю страну. И помогала ему в том ведьма Марна, прячущая свое лицо под кожаной маской.
Аселэн Гальконский : Та самая Марна, которая звалась…
Гвалтер из Лорна : Принц Нумедидес, кузен Валерия, также имеющий права на трон после смерти Вилера, желая похвастаться своей отвагой на охоте перед дамами, случайно разбудил от векового сна валузийского Зверобога Цернунноса. Тот покарал дерзкого и помутил его разум. Но Нумедидес стал лишь коварнее и злее, чем прежде!
Аселэн Гальконский : А что Амальрик? Какая ему корысть в перевороте?
Гвалтер из Лорна (улыбаясь) : Друг мой, немедийский посланник хотел с помощью Марны убить Вилера и посадить на его место марионетку Нумедидеса, чтобы после развязать войну в Хайбории. Он надеялся стать императором, тщась повторить подвиг древнего Кулла.

О ЧЕРНОКНИЖИИ


Аселэн Гальконский : В хрониках упоминается некто Ораст, не так ли, любезный магистр? Кто это?
Гвалтер из Лорна : Бывший жрец Митры. Изгнанный из Ордена за чернокнижие. Безумец, надеявшийся расшифровать труд пифонских мудрецов – Скрижаль Изгоев!
Аселэн Гальконский : И он преуспел в этом?
Гвалтер из Лорна: По счастью, совсем немного! Он прочитал самую малость и, желая проверить действенность заклинаний книги, навел чары на девицу Релату, дочь барона Тиберия, владыки Амилии.
Аселэн Гальконский : Амилия? Это, кажется, провинция к югу от Тарантии? Я припоминаю, что ее владетель прознал о заговоре и сообщил о нем принцу Нумедидесу, надеясь, что тот передаст это королю Вилеру?
Гвалтер из Лорна (скорбно) : И пал жертвой его коварства. Злобный принц побоялся, что Тиберий прознает о его связях с мятежниками, и решил избавиться от него чужими руками. Для чего нанял Конана-киммерийца с его отрядом, солгал тому, будто Тиберий занимается чернокнижием, дабы вынудить варвара сровнять Амилию с землей.
Аселэн Гальконский : А что жрец Ораст, сумел он воспользоваться плодами приворота? Девица отдалась ему?
Гвалтер из Лорна : По роковому стечению обстоятельств, дочь Тиберия полюбила принца Валерия. А Ораст, содрогнувшись от содеянного, отдал Скрижаль Изгоев Марне, в надежде, что она сумеет разрушить последствия приворота.


О ЖЕНСКОЙ ДУШЕ


Арселэн Гальконский : А девица и вправду была приворожена или просто отдалась шамарцу, рассчитывая в будущем на корону?
Гвалтер из Лорна : Кто их разберет, этих женщин? Асуриты утверждали, что у них нет души, и я склонен с этим согласиться.


О НЕИЗБЕЖНОМ


Аселэн Гальконский : Таким образом, Нумедидес плясал под дудку Амальрика Торского?
Гвалтер из Лорна : Летописцы утверждают, будто впоследствии он начал собственную игру…



ВРЕМЯ ИЗМЕНЫ

Угрюмый дом Тиберия Амилийского, похожий на мрачный горный утес, был погружен во мрак. Его приземистый силуэт чернел на холме, точно вырастая из недр земли. Тяжелое осеннее небо давило на него, еще сильнее прижимая вниз. Он был обнесен высокой крепостной стеной и внешним рвом и когда-то, должно быть, считался неприступным, однако со временем ров высох и никто не потрудился вновь заполнить его водой, расчистив ведущий к реке канал, и ныне он превратился в пологую ложбину, заросшую колючим дроком.
Мост больше не подымался, окончательно проржавели державшие его цепи. Да и охрана в замке была уже отнюдь не та, что в былые времена: молодежь все больше просто баловалась с оружием, не умея владеть им по-настоящему и не желая тратить время, обучаясь воинскому искусству.
У ворот стояли несколько стражников, но их сонный вид, плохо начищенные латы и тупые мечи красноречиво говорили о том, что они вряд ли сумеют остановить даже ватагу деревенских сорванцов, не то что отряд вооруженных латников..
Такой предстала Амилия перед Вольным Отрядом.
Разумеется, нельзя было списывать со счета самого барона и двоих его сыновей, – как положено высокорожденным, они отлично владели мечом и кинжалом. Однако старый нобиль, если верить словам Нумедидеса, был прикован к постели, так что, в общем, предприятие их обещало быть не сложнее загородной прогулки.
Вот если бы еще кошки не скребли на душе…
Небольшой отряд наемников под предводительством киммерийца выехал на дорогу, что, петляя по холму, поднималась к замку. Развернув потертую орифламму, доставленную утром посланцем принца, Конан нацепил ее на свою короткую пику. На синем фоне был вышит красный квадрат, в центре которого гарцевал серебряный единорог. Полоска ткани дергалась и хлопала на пронизывающем ветру.
Одному Эрлику ведомо, откуда их наниматель сумел раздобыть штандарты и доспехи Антуйского Дома, но варвар предпочитал не задумываться об этом.
Бодрой рысью они подъехали к воротам. Копыта глухо простучали по дощатому настилу моста. Двое стражников, лениво отложив в сторону кости и бутыль с вином, поднялись им навстречу, даже не подумав обнажить мечи.
– Кто такие и чего вам нужно в замке барона Амилийского? – лениво поинтересовался старший, седеющий ветеран, заметно прихрамывающий, как видно, от застарелой раны.
Киммериец вскинул голову и заговорил повелительным тоном, так что у стражников вмиг отпало всякое желание спорить с надменным молодым офицером:
– Посланцы Валерия, принца Шамарского. Нам нужно видеть барона по срочному делу.
Стражник задумчиво почесал в затылке – на нем даже не было шлема! – и отступил в сторону, давая отряду проехать. На миг в глазах его мелькнуло смутное подозрение при виде непривычно большого, для простых гонцов, числа всадников и их свирепого вида, однако привычная лень пересилила. Двадцать лет прошло с тех пор, как он в последний раз брал в руки меч, – когда ходил с бароном на юг, в один из последних походов против Пуантена. С тех пор все, что он знал, – это неспешная, унылая служба в замке, где самым большим происшествием могла считаться случайная пьяная свара или появление в соседней деревне конокрадов.
С утра сегодня, правда, барон поднял шум, когда пропала его дочка, красавица Релата, и весь замок переполошился, точно курятник, куда забралась лиса. Нескольких ратников даже выслали на поиски – но пока безрезультатно. Сам же Тиберий заперся в своих покоях с обеда, и так оттуда и не выходил.
Возможно, эти парни привезли какие-то вести о похищенной девушке!
Стражник обернулся к своему напарнику, туповатому толстяку, безразличному ко всему на свете, кроме игры в кости, – который не потрудился даже подняться с места при виде нежданных гостей.
– Андрис, иди найди месьора Дельрига или месьора Винсента – он должен быть на конюшне – и скажи, чтобы шли сюда поскорее. Прибыли гонцы от принца Шамарского! Да пусть месьора барона известят – может, он сам пожелает спуститься!
Отряд неспешно въехал во двор замка. Копыта лошадей зацокали по камням, поросшим травой.
Конан слышал, как нетерпеливо переминаются, всхрапывают лошади у него за спиной. И всадникам их, должно быть, также не терпится броситься в бой…
Однако, чем больше смотрел Конан по сторонам, тем труднее было ему поверить в то, что говорил об Амилии принц Нумедидес. Должно быть, кто-то намеренно ввел наследника престола в заблуждение – кто-то, кому не угодил старый барон.
Но, кому бы там ни насолил Тиберий, то, что в доме его никто не занимался чернокнижием, ясно было с первого взгляда.
Киммерийцу достаточно приходилось на своем веку иметь дела с колдунами. Он приучился кожей ощущать запах магии. Грязное это занятие не могло не запятнать любое место, где им занимались. Точно ушат помоев выливали на землю с каждым заклятьем…
Но здесь, в Амилии, он не чуял ничего подобного.
Самый обычный замок, каких много. Жилище обедневшего, но гордого рода. Дом, где рождаются ратники и преданные слуги короля. Где ценят богатство, но еще больше – труд, где чтут традиции, а преданность и честь не считают понятиями, вышедшими из моды. Будь Конан правителем державы – он не нашел бы подданных лучше!
И Нумедидес хотел заставить его поверить, что этот замок стал приютом для ведовской скверны?! Требовал, чтобы они, не разбирая правых и виноватых, предали огню и мечу все вокруг?
Киммериец сдвинул брови. Нет, будь что будет, но такой приказ он выполнять не станет! Убивать этих ветеранов давнишних походов, что завершились, еще до его рождения? Этих старых преданных псов, мирно доживающих свой век у очага? Или потрошить служанок и конюхов, допытываясь, не зломышляют ли они против Рубинового Трона?!
Нет, довольно будет просто поговорить с бароном. Пусть знает, какие обвинения выдвинуты против него. А там уж пусть королевские судьи решают, что делать с ним. Он, Конан, не станет подменять собой меч правосудия. Сегодня он не чувствовал за собою нрава на это!
Тем временем, о появлении их, как видно, известили самого Тиберия. Торопливо, придерживая руку на перевязи, барон спешил навстречу ратникам.
Конан едва успел открыть рот, чтобы приветствовать его, как владетель Амилии воскликнул взволнованно, с неподдельным облегчением в голосе:
– Месьоры! Наконец-то! Скажите, я не ошибся? Не разочаровывайте убитого горем отца… Вы привезли известия о моей дочери?
Киммериец в изумлении воззрился на старика. Кром! Это что еще за нелепица?
– О вашей дочери, барон? – переспросил он. Старик часто закивал головой. Слуги, толпившиеся поодаль, перешептывались и толкали друг дружку локтями, но лица у всех были встревоженные.
– Да, о моей дочери. О Релате!
Он, летевший к гостям, как на крыльях, в уверенности, что наконец получит утешительные известия, которых ждал так долго, внезапно осознал, что тешил себя иллюзиями. Враз постаревшее, осунувшееся лицо его побледнело, тяжелые веки опустились, точно смотреть на мир сделалось Тиберию невыносимо.
Конан спешился, бросил поводья своего каракового гирканца Жуку, услужливо подхватившему их, и встревоженно склонился над бароном.
Похоже, у Тиберия какое-то горе…
А тут еще они с обвинениями в колдовстве! Выдержит ли у старика сердце? Киммериец недовольно мотнул головой с черной гривой непокорных волос. Ох, и не по душе же ему вся эта затея Нумедидеса!
– Нам лучше бы поговорить наедине, месьор, – произнес он негромко. – Пусть мои люди подождут снаружи. Пойдемте в дом. Там я скажу, зачем мы прибыли!
Он говорил спокойно, не желая тревожить старого воина раньше времени, однако тот все равно почуял неладное. Взгляд его, устремленный на киммерийца снизу вверх, был полон затаенной тревоги.
Они вошли замок и, поднявшись по широкой, потемневшей от времени лестнице со скрипящими ступенями, прошли в большой парадный зал, строгий, скупо обставленный, единственным украшением которого служили старые штандарты, развешанные по стенам. Серебряная нить от времени потускнела, кое-где виднелись пятна и проплешины, но, несмотря на это, знаки воинской доблести еще хранили свой гордый вид.
Конан одобрительно цокнул языком.
Придерживая больную руку, барон опустился в потемневшее простое кресло и указал воину место напротив.
– Вот так-то, – произнес он, точно продолжая какой-то давно начатый спор. – Что тут говорить! Нравы уж не те, месьор. Испортились нравы, измельчали вконец. Вы вон, тоже молодой человек, да видно что умеете держаться в седле, да и постоять за себя, в случае чего. Но таких-то все меньше и меньше. В наше время юноши сызмальства приучались к мечу, а дочери нобилей чтили честь рода. А нынче только увальни да вертихвостки и остались. Столицы им подавай! Чтоб вдосталь денег и роскоши. Девицам, чтоб ухажера найти с достатком, а юнцам – баб, да вина побольше. Не думал, что доживу до этого… А им – все нипочем, то, какими глазами на отца станут смотреть теперь – об этом даже не думают!
Он вздохнул, тяжело и с надрывом. Киммериец не понимал ни слова из его сетований, но слушал молча, не перебивал, чувствуя, что стариком владеет неизбывное горе.
– Забыть долг гостя перед хозяином – откуда это у них? – продолжал сетовать Тиберий. – Что, скажите, за напасть такая! Чтобы под тем кровом, где ел и пил, где дали тебе постель… Э-эх – да что говорить!
Он помолчал.
– Ну да ладно. Сделанного не воротишь. Скажи лучше, парень, с чем прислал тебя хозяин? Я понял, что гнева отцовского он страшится, раз прислал такую ораву ратников – но что велел передать? Вернет ли он честное имя моей дочери?
Конан смотрел на Тиберия во все глаза, не понимая, о чем идет речь. У него мелькнула сперва мысль, что это Нумедидес обманул его, послал с подложным поручением, надеясь под шумок обстряпать какие-то свои темные делишки – но это предположение звучало слишком нелепо. Зачем принцу…
Киммериец покачал головой.
– Я не знаю, барон, о чем вы говорите. Я никогда не видел вашу дочь, и прибыл в Амилию совсем по другому поводу.
Тиберий в изумлении уставился на Конана. Несколько мгновений он силился обдумать сказанное.
– Но… но что же тогда Релата? – выдавил он наконец, но, видя недоумение в синих глазах северянина, спохватился и забормотал: – Если ваши слова правдивы, месьор, тогда мне впору молить прощения и у вас, и у вашего господина! Я заподозрил его в недобром умысле – но, похоже, отцовские чувства завели меня слишком далеко. Поверьте, тревога за дочь и ничто более стала причиной этого недоразумения. Я готов любым образом загладить свою вину перед вами! А теперь, когда я принес извинения, расскажите, с чем вы приехали в наш скромный дом. И я сам, и все мои домочадцы окажут вам посильную помощь!
Конан понял, что старику было неловко. И за всей этой болтовней он прятал смущение.
Вон даже заговорил почтительно, как с равным.
Конан мог лишь гадать, что могло случиться с дочерью Тиберия – но это оказалось ему на руку. Теперь, пристыженный недавним конфузом, барон сделается посговорчивее.
– До принца дошли тревожные слухи, – произнес киммериец внушительно, намеренно не подчеркивая, о каком именно принце идет речь, ибо теперь, когда он самовольно отказался следовать полученным от Нумедидеса приказам, цвета, в которые одеты были наемники, ставили его в неловкое положение.
– Кто-то сообщил принцу, что вы якобы укрываете в Амилии чернокнижников. И дом ваш стал для них убежищем. Что скажете на это, барон Тиберий?
Старый воин застыл, пораженный. Рот его раскрылся, он пытался что-то ответить, но ни звука не слетело с языка.
Наконец он вскочил, как видно, задев при этом больную руку, ибо лицо его исказила гримаса боли.
– Да что же это… Да откуда…
Видно было, что возмущение его неподдельно. Он задыхался от гнева.
Конан пожал плечами – в своей жизни он слышал обвинения и похуже. Подумаешь – чернокнижники! Не самый большой повод для беспокойства.
Старый воин, наконец, совладал с собой и превозмог душившую его ярость. Взгляд его посуровел.
– Нет, воин! – повернулся он к Конану. – Мне неведомо, кто возвел этот поклеп на меня, кто тот злодей, что пытался очернить меня в глазах Короны, и я не прошу тебя открыть мне это. Пусть отсохнет его ядовитый язык! Но слова – это только слова! И неплохо проверить их правдивость. Пойдем, я сам покажу тебе дом, и ты убедишься сам, что я говорю правду. Я слишком долго служил государю, чтобы устраивать в своем поместье рассадник скверны! Знать бы, кто очернил меня, клянусь, прикончил бы негодяя на месте!
Вдруг его лицо пошло багровыми пятнами. И он схватился за сердце.
Конан понял, что со старым воином неладно. Жаль старика. А все этот проклятый Нумедидес! Наболтал невесть чего, Нергал его забери. Он повидал на своем веку немало колдунов, но они никогда не выглядели так, как этот старый нобиль.
С трудом ему удалось усадить взбудораженного барона на стул, но прошло еще немало времени, прежде чем волнение хозяина Амилии улеглось настолько, чтобы он смог говорить спокойно.
Слезящимися старческими глазами воззрился он на рослого воина, невозмутимо, точно скала, восседающего перед ним. Ему показалось, на лице синеглазого северянина мелькнула тень истинного участия, и Тиберий произнес ослабевшим голосом:
– Амилия чиста пред ликом Митры, и скверна чернокнижия не затронула ее, как многие другие вотчины! Тот, кто не верит этому, глупец! Но принц шамарский вправе убедиться в этом, глазами своего слуги.
Конан задумался.
Не было сомнений, что амилиец говорит искренне. Но его вполне могли держать в неведении относительно того, что в действительности творилось в замке. Не зря, в конце концов, такой переполох поднялся из-за его дочери. Возможно, каким-то боком она причастна к заговору колдунов!
Кром, до чего же ему не по душе все эти хитросплетения. Но деньги он получил и честно их отработает. Поэтому не лишне будет пройтись со старым воякой по этой лачуге.
– Я-то верю вам, барон, – проворчал он, – но о таком зря болтать не будут! Может, не вы сами, но кто-то из ваших домочадцев…
– Раз я говорю – нет, значит – нет! – Тиберий гневно стукнул здоровой рукой по ручке кресла, отвергая самую возможность чего-то подобного.
– У меня все на виду! Да и народу в замке – раз, два и обчелся. Я сам, двое сыновей моих, Винсент и Дельриг, да дочь Релата. Слуг, может, две дюжины, все проверенные, наши деревенские. Да десять человек стражи. Вот и все! Живем скромно, уединенно. У нас почти никто и не бывает. Вот разве что…
Барон внезапно осекся. Лицо его вытянулось, приобрело хищное выражение.
– Нет. Не может быть! – прошептал он чуть слышно. Киммериец мгновенно подобрался, чувствуя, что напал на след. Взгляд синих глаз сделался жестким.
– Не может быть – что? Говорите, барон!
– Мальчишка-немедиец, бывший жрец. Третью луну живет у нас, – выдохнул Тиберий. – Слуги шепчутся о нем. Судачат. Я не верил сперва, думал – пустое. Но, видно, зря…
Конан вскочил с места. Барон, поморщившись от боли, также поднялся и повлек варвара за собой к дверям.
– Не будем терять время! – воскликнул он. – Пойдемте прямо к нему!
Он схватил со стены светильник – метнулись длинные тени – и пошел вперед. Киммериец последовал за ним, держа ладонь на рукояти меча.
Выходя, северянин обратил внимание на шум, доносившийся со двора. Кто-то там выкрикивал ругательства, слышался топот ног. Должно быть, наконец отыскали пропавшую дочь Тиберия, подумал он… Но затем они свернули в дальнее крыло замка, куда шум снаружи почти не доносился, и Конан забыл об этом.
Торопливым шагом, так что даже рослый варвар с трудом поспевал за ним, барон шел по коридору. Как видно, обвинения, что посмел кто-то выдвинуть против него, настолько оскорбили старого вояку, что теперь он готов был на все, лишь бы доказать свою правоту. Даже в том, как щелкали его подкованные сапоги по каменным плитам, чувствовалась ярость.
Но вот дверь, ведущая в гостевые покои, оказалась перед ними. Барон устремился вперед – но киммериец властным жестом удержал его. Не хватало еще, чтобы старик первым сунулся в огонь!
Жаль, конечно, не удалось подкрасться к логову колдуна незамеченными – слишком уж громко топал по коридору барон – но делать нечего. Оставалось лишь надеяться, что жрец не заподозрил опасности.
Конан обнажил меч и застыл перед дубовой дверью, силясь расслышать, что происходит в комнате. Но там царила мертвая тишина.
Внезапно решившись, он с силой толкнул дверь. Та поддалась без труда.
Киммериец влетел к комнату, держа меч наизготовку – и замер.
– Птичка улетела!
Он обернулся к барону и, не удержавшись, сплюнул на пол.
Тиберий озирался в пустых покоях, отведенных немедийцу.
– Митра! Чем же он тут занимался, этот бельверусский пес?!
Комната лишь на первый взгляд казалась самой обычной. Глаз хозяина мигом уловил неладное, но и Конан, благодаря своему цепкому уму, мигом сообразил, что так встревожило хозяина замка.
Перед ним были не гостевые покои, но настоящая монашеская келья, и от убранства ее веяло жутью.
Грубо сколоченный деревянный стол и трехногий табурет. Низкая деревянная лежанка, застеленная грубой дерюгой. На стенах, обитых дубовыми панелями, выделялись следы – там еще недавно висели гобелены и какие-то украшения… но они были сорваны безжалостной рукой. Было в нарочитой нищете комнаты что-то бесстыдное, внушающее отвращение.
Но не это привлекло взор киммерийца.
На полу, полузатертые, ясно виднелись контуры начертанной мелом пентаграммы. Опустившись на колени, по углам ее Конан различил потеки красного воска – там, где стояли свечи.
Киммериец потянул носом воздух. Так и есть, в комнате кто-то недавно жег травы.
Он взял у барона свечу и поднес ее к столешнице. На ее деревянной поверхности виднелись несколько длинных девичьих волосков и крохотный обрезок ногтя.
Не говоря ни слова, северянин обернулся к владельцу замка. Тот съежился перед внушающей страх фигурой воина, не зная, куда девать глаза.
– Я никогда – и подумать не мог – да если б только… – бормотал он бессвязно.
На барона было жалко смотреть.
Подозрения Нумедидеса оправдались! Киммерийцу неловко стало, что он мог усомниться в принце. Сурово сдвинув брови, он окинул взглядом пристанище чернокнижника.
– Под вашим носом, барон, творились бесчинства, а вы говорите, будто ничего не знали об этом!
Тиберий побледнел.
– Клянусь вам, месьор!…
– Хватит клятв! – зло перебил его воин. Возможно, он был слишком суров со стариком, но ненависть к любому колдовству была в нем слишком велика. Эти подлые псы, чинящие смуту, сеющие раздор и несущие погибель всему живому! Презренные чернокнижники, обуреваемые жаждой власти, готовые стереть с лица земли любого, кто осмелится помешать их безумным планам!
Сколько раз становился он у них на пути! Сколько рушил их черные замыслы! Но скверны не становилось меньше. Вся Хайбория, казалось, поражена ею!
Конан стиснул челюсти. Ничего! Рано или поздно он перебьет их всех. А начнет с этого осиного гнезда. Проклятый выродок Сета не уйдет от гнева сына Крома!
– Я немедленно снаряжу людей в погоню! – рявкнул он. – А вам, барон, придется убеждать в своей невиновности Суд Короля!
И, не дожидаясь ответа Тиберия, стремительным шагом вышел из комнаты.
Скорее! Этот жрец не мог уйти далеко – должно быть, он бежал перед самым их приходом. Они успеют его нагнать!
Варвар торопливо сбежал по лестнице на первый этаж, бегом преодолел коридор, ведущий наружу, распахнул тяжелую дверь – и оказался в самом центре схватки.
Его парни во дворе замка отчаянно рубились со стражниками барона.
Кто-то подскочил к Конану, замахиваясь алебардой. Киммериец выхватил меч.
– За мной! – прогремел его голос на весь замок. – За мной!
Когда их капитан удалился в замок, в сопровождении старого барона, отряд остался ждать во дворе, как им и было приказано.
Сперва наемники держались настороженно, памятуя о том, что говорил им Конан на выезде из Тарантии. Но этот мирный замок, где на воротах сидели разомлевшие от жары, обленившиеся толстые стражники, где сновали по двору с ведрами, кадками и охапками белья дородные краснощекие молодицы, хихикавшие в кулак при виде суровых конников, и деловито расхаживали, склевывая крошки, индюшки и куры, – замок этот ничем не напоминал мрачное гнездо чернокнижников, и воины понемногу расслабились.
Неторопливо спешившись, все еще поглядывая подозрительно по сторонам, но уже больше для вида, они привязали лошадей у гостевой коновязи, у самой стены, и сгрудились неподалеку, переминаясь с ноги на ногу в ожидании.
Если бы сразу был дан приказ наступать – дело другое! С такой горе-охраной, они овладели бы замком в считанные мгновения.
Но время шло, а капитан как сквозь землю провалился, и боевой пыл их постепенно начал спадать. Двое зингарцев, по всегдашней своей привычке, принялись вяло переругиваться. Немой офирец Сабрий, опустившись на корточки, чертил в пыли узоры острием кинжала. Барх озирался по сторонам, косясь на служанок, то и дело выразительно сплевывая сквозь зубы. Эх, знать бы, что потасовки точно не предвидится – он бы тут развернулся…
– Нергаловы потроха! – процедил сквозь зубы Невус, оправляя кольчугу. Ему было жарко, и он злился на весь белый свет. – Дернул Эрлик киммерийца взяться за это дело! Надо было тащиться в такую глушь, чтобы выставлять тут себя деревенщинам на посмешище!
– Да будет тебе, танасулец, – отозвался примирительно Барх. – Золотых отсыпали – и то дело! Вспомни, когда в последний раз монету в руках держал! Вот то-то…
Удовлетворенный тем, как отбрил вечно недовольного приятеля, он с новой силой принялся подмигивать служанкам.
Офирец по кличке Жук потянулся лениво, подставляя осеннему солнышку свою уродливую физиономию.
– И правда, Невус, – поддержал он Барха. – Не все ли тебе равно, пока деньги платят. Принц не поскупился – и славно. Глядишь, найдется еще работенка. Будет повод мечом помахать. – Он засмеялся. – Не бойся, на твой век хватит!
Наемники расхохотались. Драться уже никому не хотелось, и они были даже рады, что эта странная вылазка, с самого начала не внушавшая им добрых предчувствий, похоже, закончится мирно.
– А как странно получилось! – пробормотал уязвленный Невус. – Ведь мы недалеко отсюда Бернана отыскали! Когда еще с огненными демонами повоевать пришлось… Эй, Бернан, скажи, приятно небось вернуться в родные места?
Солдат обернулся к гандеру, но того и след простыл. Никто не заметил, когда наемник покинул их.
– Куда подевался? – недоуменно огляделся по сторонам Жук.
– Ну, мало ли… – многозначительно протянул кто-то. Все опять засмеялись. Танасулец предложил перекинуться в кости…
Бернан осторожно выглянул из-за угла конюшни.
Нет, пронесло! Никто не заметил его! Эти болваны стоят как стояли. И капитана нет…
Будь Конан на месте, гандер, боявшийся сурового киммерийца пуще грома, побоялся бы и шаг ступить в сторону. Но северянин ушел куда-то с бароном – и искушение оказалось слишком велико.
За те ползимы, что он разбойничал в амилийской чаще вместе с сыновьями Тиберия, гандер неплохо разжился монетой. Амилийский тракт был наезженным, торговцы посещали его часто, и снимать дань с этих жирных гусей было легче легкого – пока сам Змееголовый не поставил у них на пути проклятого немедийца!
По вине этого бельверуского демона Бернан утратил все свои сбережения. С перерезанными сухожилиями у него недостало сил вернуться в их лесное убежище; а затем его подобрал киммериец с отрядом. Он не мог рассказать им о своем прошлом – а значит, приходилось помалкивать и о закопанных в лесу денежках.
Но теперь у Бернана созрел новый план.
В конце концов, разве Винсент с Дельвигом, резвые отпрыски Тиберия, не были его подельниками? Разве не потрошили они вместе проезжий люд на дороге?
Митра велел помогать друзьям в беде – все жрецы долдонят об этом! Так пусть теперь сынки барона раскошелятся. У них и без того мошна полна, от них не убудет. Зато совесть перед Солнцеликим будет у пареньков чиста.
Зорко озираясь по сторонам, Бернан пытался заприметить, куда подевались сыновья Тиберия. Ему показалось, когда они въезжали в ворота, где-то мелькнула знакомая светлая шевелюра…
И все же он вздрогнул от неожиданности, когда рослый, плечистый юноша с изумленным видом вырос перед ним.
– Бернан! Эрлик тебя побери! Откуда ты?
Он хмуро посмотрел на гандера. Помнится, Винсент уверял, что месьор Амальрик с ним расправился. И вот пожалуйста! Оказывается, он целехонек! Да еще как ни в чем не бывало притащился к ним в замок! Зачем он здесь, не для того ли, чтобы рассказать обо всем отцу?
– Что ты здесь делаешь?
Перекошенная физиономия гандера расплылась в ухмылке.
– Вас ищу, месьор Дельриг, что же еще!
Сын барона нахмурился. Он здорово перетрусил, когда их тайна была раскрыта немедийским бароном. Тот грозил, что передаст их в руки королевской страже – и Дельриг вполне верил, что тот способен сдержать слово. Если бы это было в интересах посланника, братья давно болтались бы в петле, воронью на потеху.
Переговорив с Винсентом, они единодушно договорились прекратить свои рисковые игры. Молодецкие забавы, в конце концов, – это одно, но королевская темница – совсем другое. И не хотелось бы, чтобы невинные развлечения окончились каменным мешком и плахой.
Шли дни – и им почти удалось забыть о прошлом. Убедить себя в том, что ничего не случилось, что никакая опасность отныне не грозит им. Гандер, брошенный в лесу, должен был подохнуть, как собака. Чтобы никто не мог показать на братьев как на участников разбоя.
Им так хотелось верить в это!
Но вот проклятый гандер стоит перед ним, невесть откуда взявшийся, с целым отрядом до зубов вооруженных ратников! И еще ухмыляется своей всегдашней мерзкой ухмылкой.
Дельриг похолодел.
Должно быть, он уже донес на них! И солдаты приехали, чтобы по воле короля взять сыновей барона под стражу. Не зря их капитан увел отца в дом – должно быть, хочет, чтобы старик узнал о своем позоре без свидетелей!
Сын Тиберия почувствовал, как черные круги поплыли у него перед глазами. Был бы Винсент рядом – он непременно что-нибудь бы да придумал! Но брат как назло куда-то запропастился…
– Что ты здесь делаешь, Бернан? – повторил он как мог грозно. – Зачем ты с этими молодцами явился в наш дом?
Он ожидал, что кривоносый гандер скажет ему об аресте. Что примется глумиться над ним… Возможно даже, сам пожелает взять юношу под стражу – но физиономия его бывшего подельника приобрела заговорщическое выражение, и подступив к молодому человеку поближе, так что на того пахнуло кислым вином и луком, зашептал:
– Рад вас видеть, молодой господин! Как узнал, что сюда едем, сразу о вас подумал. Негоже, думаю, забывать старых друзей. Кто друзей забывает – того Митра накажет, так жрецы говорят!
Дельриг недоуменно воззрился на разбойника. Тот ни слова не сказал об их аресте – неужели наемники явились сюда не за этим? Но чего же тогда хочет от него Бернан?
– Я не понимаю тебя, – произнес он запинаясь. – Скажи прямо, что тебе нужно, и проваливай!
Глаза Бернана хищно вспыхнули.
– Негоже так со старыми приятелями говорить, месьор, – протянул он с издевательской укоризной. – А то они могут и обидеться! Сами знаете, времена пошли тяжелые. На кусок хлеба порой не хватает – что уж там говорить! А друзья-то живут в сытости… Вот я и сказал себе: Бернан! Дельриг и Винсент – славные мальчики. Они не допустят, чтобы их друг умер голодной смертью! Отыщу-ка я Дельрига с Винсентом, так я себе сказал. Они помогут тебе пережить зиму.
У юноши вытянулось лицо. Лишь сейчас он осознал, что стал жертвой бесстыдного вымогательства. Старший сын барона никогда не славился благоразумием. Вот и сейчас он вспыхнул, точно сухой пергамент.
Этот негодяй, едва не погубивший их с братом, осмелился явиться сюда, к ним в дом, и требовать чего-то! Да как он посмел!..
Дельриг стиснул челюсти, так что на скулах заходили желваки.
Сейчас он проучит его!
Меч оказался в его руке прежде, чем гандер успел опомниться.
– Я тебе покажу, как оскорблять наследного барона Амилийского, пес! – выкрикнул он, размахивая мечом перед лицом ошалевшего Бернана. – Ты забудешь сюда дорогу!
Он не собирался убивать его. Хотел лишь потеснить, изгнать с позором из отцовской вотчины, чтобы этот зловонный ублюдок никогда больше не оскорблял их глаз… Но убивать он не хотел.
Дельригу еще не доводилось лишать жизни человека. Сражаться на турнире – да. Проливать кровь – всего дважды, во время ночных нападений на большой дороге. Но до смертоубийства дело не доходило ни разу.
Он и представить не мог, как это тяжело.
И сейчас, против воли, несмотря даже на владевшую им ярость, клинок его продолжал наносить удары вполсилы.
Чем и не преминул воспользоваться противник.
Острый меч, подаренный ему Конаном при вступлении в Вольный Отряд, уверенно лег в руку гандера. Раз за разом он без труда парировал удары юноши. В пылу схватки он даже перестал чувствовать боль от незаживших ран.
Удар! Еще удар!
На плече Дельрига выступила кровь. По тому, как исказилось лицо юноши, бандит понял, что задел ту самую руку, которая была ранена в схватке с немедийцем. Отлично!
Боль и отчаяние превратили лицо юноши в уродливую маску. Они едва начали драться – а он уже задыхался. Гандер настолько превосходил его в мастерстве, что пытаться одолеть его было все равно что драться с мельничным жерновом.
Сын барона считался неплохим фехтовальщиком. Но он учился этому искусству в тренировочной зале, где превыше всего ставился изящный финт или ловкий маневр. По сравнению с этим, стиль гандера был топорным и грубым – но он был нацелен на убийство.
Последний раз Дельригу с трудом удалось отбить атаку. Но он чувствовал, что силы стремительно покидают его, и, отчаявшись, пронзительно закричал:
– Ко мне! На помощь! Убивают!
И в этот миг клинок Бернана вонзился ему в сердце.
Со злорадной улыбкой бандит вытер окровавленный клинок о камзол юноши. Но когда обернулся – к нему бежали трое стражников.
Не раздумывая ни мгновения, Бернан завопил, призывая на помощь наемников:
– Измена! Сюда! Послышался топот ног.
Заслышав его отчаянный зов, весь небольшой отряд устремился к нему, на ходу выхватывая мечи – и напоролся прямиком на ратников Тиберия. Те, узрев в луже крови тело молодого господина, не раздумывая, взмахнули мечами.
Началась беспощадная, дикая сеча. Первый стражник погиб мгновенно, рухнув на камни с рассеченным надвое черепом. Другой, лучше управлявшийся с оружием, какое-то время сопротивлялся, но и его кровь вскоре пропитала землю меж камней.
На подмогу из замка бросились остальные стражники и слуги, вооруженные первым, что попалось под руку, – но где им было совладать с тренированными, закаленными в боях бойцами. Один за другим они падали замертво, со страшными ранами. Камни двора сделались липкими от крови. Вопли раненых и женский визг разносились пронзительно, оглушительные, точно крики обезумевших чаек.
Именно в этот миг показался в дверях киммериец – и кровавый водоворот захлестнул и его. Он пытался что-то сделать, обуздать неистовствующих безумцев, с ходу осознав, что они стали жертвами какой-то чудовищной ловушки – но яростная стихия страха оказалась сильнее.
С разных сторон на него кидались люди с искаженными от ярости лицами, кто с дубинкой, кто с ножом. Он умело отражал удары, стараясь не убить, но лишь обезоружить их.
Улучив мгновение, когда сеча как будто бы на мгновение затихла, он во всю глотку заорал:
– Стойте! Остановитесь все! Я приказываю!
На миг установилось шаткое равновесие. Все застыли, и казалось, еще немного, и киммерийцу удастся переломить их, остановить чудовищную резню…
Как вдруг Бернан стремительно пронесся мимо него в распахнутые двери замка и, выхватив из стенной скобы пылающий факел, что было силы швырнул его внутрь.
– Пали их, ребята! – завопил он истошно, и Конан увидел, что глаза гандера безумны, как у кликуши.
– Жги колдунов!
Вопль этот подхватили остальные. Точно ветер разнес по двору замка споры безумия, заражая их всех. И не было спасения.
Наемники ринулись в замок, круша все, что попадалось им на пути.
Конан пытался преградить им дорогу – но мощный поток не знающих удержу бойцов сбил его с ног. Он кинулся вдогонку за ними… Ему удалось даже, выкрутив руку Невуса, отнять факел… Но было поздно.
Обезумевшие от убийств и крови наемники рассыпались по всему двору, разбрасывая огненные снаряды. Солома и просмоленная древесина вспыхнули почти мгновенно. Перепуганная челядь бросилась во двор, где их встречали отточенные, не ведающие жалости клинки. Другие наемники бросились в замок, добивая прячущихся там.
Сильно потянуло гарью. Полыхало все, что могло гореть. Занялись занавеси в жилых покоях, шпалеры на стенах. Огонь перекинулся и на мебель.
Во дворе не оставалось никого, кроме солдат и бесчисленных трупов. Нескольким уцелевшим удалось бежать, и их не стали преследовать. Большинство же навсегда остались в замке, что превратился в огромный погребальный костер. Жирный черный дым поднялся до самых небес. Запах крови и паленого мяса вызывал тошноту.
Лишь тогда наступило отрезвление.
Ошарашенные, измазанные копотью и кровью, наемники сгрудились по двое, недоуменно оглядываясь по сторонам, взирая на дело рук своих и не веря тому, что натворили.
Трупы повсюду, изломанные фигурки на камнях, точно куклы, выброшенные жестокой рукой из ящика бродячего шарманщика. Женщина в запачканном мукой переднике, – юбка ее задралась, обнажив непристойно раскинутые ноги. Мальчик, тощий и взъерошенный, подложивший руку под голову, точно прилег вздремнуть на минутку. Лысый толстяк, еще живой, со стоном прижимающий к животу ладони в тщетной попытке удержать вываливающиеся внутренности.
А рядом лопнувшие мешки, черепки кувшинов, куриные перья, разлитое масло.
Рухнули балки замка. Пламя гудело, точно в печи. Налетевший ветер разбрасывал искры. Пламя перекинулось на амбары и конюшни.
Конан отвернулся. Остальные также прятали глаза.
– Колдовство… – прошептал кто-то, и остальные закивали, спеша согласиться.
И впрямь колдовство! Как еще объяснишь это безумие, что охватило их внезапно, без повода и смысла.
– Хороши, – процедил Конан сквозь зубы, не скрывая отвращения. – Отличный у меня отряд, ничего не скажешь! Ублюдки!..
– Это все Бернан! – крикнул кто-то виновато. – Это он заварил кашу!
Конан вскинулся, радуясь возможности воздать виновнику по заслугам.
– Где этот гандер? – прорычал он яростно. – Где он?! Я выпущу ему кишки!
Наемники недоуменно переглядывались. Никто не заметил в пылу схватки, куда подевался проклятый Бернан.
Багровые отсветы пламени плясали на их закопченных, забрызганных кровью лицах. А с клинков скатывались капли, в сумерках казавшиеся черными.
Где-то далеко тревожно загудел набат.
Трупы и пылающий замок – вот все, что оставалось им.
Приказ Нумедидеса был исполнен в точности.
Аой.

ВРЕМЯ ПРОЗРЕНИЯ

Ораст, поджав ноги, сидел на голой земле и медленно покачивался, словно тростник, колеблемый ветром.
Взгляд его был пуст.
Марна, по обыкновению своему, почти не обращая на чужака внимания, копошилась у очага перед входом в лесную хижину, раскладывая на горячих, только что вынутых из огня камнях тесто для лепешек.
Впервые лесная отшельница снизошла до того, что предложила юноше разделить с ней трапезу, но Ораст, чье сердце еще несколько дней назад учащенно забилось бы от подобной чести, сейчас был настолько отрешен от окружающего мира, что не придал этому никакого значения.
Ему казалось, он погрузился на дно черной проруби, где самое ничтожное движение становится невозможным, чудовищная толща водяных слоев обволакивает и приковывает своей тяжестью к илистому, скользкому дну. Кругом все стало одноцветным и безмолвным, замедлилось и утяжелилось.
Листопад прекратился, будто кто-то подвесил серые листья на невидимых нитях. Хотя нет! Если присмотреться, серые листья падают на серую землю. Только медленно-медленно, не больше сенма в луну.
А что за странные серые кусты выросли вокруг очага, похожие на измятые листы пергамента? Неужели это дым? Но почему он не движется, а стоит на месте? Место? То место в лесу… Туда пришла Релата… Релата? Ре-ла-та! Какое странное имя! Где ему приходилось его слышать? Может, так звали его мать? Или одну из сестер?
Нет! Мать так звать не могли… Ре-ла-та! Похоже, это аквилонское имя, а та, что обрекла его на жизнь, была яемедийка! А эта Релата зачем-то стояла на земле. Еще вокруг было много листьев… Листья! Серые листья? А почему серые, ведь совсем недавно они были разноцветные? Багровые как плащаница. Охристые, словно образ Пресветлого. Бурые, будто страницы Скрижали…
Марна повернула безликую голову в сторону окаменевшего жреца. Глупец, похоже, и не подозревает о том, что все колдовские талисманы пьют энергию своих хозяев! Только опытные маги знают, как укротить неведомые силы. Неофит же подобен ребенку, дразнящему демона. Что ж, воистину месть сожженного немедийца Оствальда была достойной…
Теперь его душа на Серых Равнинах могла обрести покой. Ведь его убийца, похититель пифонской святыни, был обречен на смерть куда более мучительную, чем та, что принял он сам. Зловещий фолиант будет высасывать из своего нового хозяина все жизненные соки, словно паук из мухи, до тех пор, пока от того не останется лишь пустая оболочка. Незавидная участь уготована этому неудачливому колдуну! Но видно сам Асура направил сюда стопы этого щенка, иначе его первая ворожба грозила стать последней.
Стоило бы бросить его вот такого – недвижимого и безучастного ко всему, когда его разум плавает в далеких пластах бытия!
Но нельзя! Нельзя!
Жрец должен исполнить то, что ему уготовано судьбой. Колдунья задумалась о том, что увидела в Зеркале Грядущего.
Четверо, что пытаются оживить мумию ахеронского некроманта! Она узнала троих. Амальрика! Валерия! Ораста!
Значит, сам Рок уготовил этому тщедушному бритоголовому неудачнику стать тем, кто поколеблет хайборийский мир. Трудно поверить, что вот этот юнец с мелко подрагивающим кадыком и пузырьками слюны в уголках губ сумеет отыскать Сердце… Но помыслы Небожителей неисповедимы.
Марна сняла подрумянившиеся лепешки с камня. Вот уже много зим только выпеченный хлеб, вода и отвары из трав были ее единственной пищей. Она разломала дымящийся хлеб на мелкие кусочки и стала неспешно жевать их, просовывая в прорезь маски темными сухими пальцами с загнутыми когтями. Как мучительно носить эту жуткую личину, но она обречена на это до тех пор, пока на Рубиновом Троне сидит Проклятый!
Так вправе ли она толкать щенка на верную гибель? Не восстанет ли она против помыслов Бессмертных? Один раз она уже испытала на себе гнев Митры и с тех пор не может смотреть на мир обычными глазами… Не подвергнут ли ее боги наказанию еще более ужасному, чем в тот раз?
Но знамений не было! Не было никаких знамений, хотя она не раз просила богов открыть ей Истину. Значит, все ее действия предопределены свыше? Видно, так оно и есть! Что ж, придется снова стать орудием воли Бессмертных и вернуть душу несчастного в этот мир…
Она стряхнула крошки с рук и подошла к Орасту. Тот не изменил позы и никак не отреагировал на приближение ведьмы. Марна вздохнула и начала шептать певучие заклинания, водя руками над головой юноши.

Atero monaa soono
Atero monaa soono
Atero monaa soono

Жрец сидел не шелохнувшись. Утерянные чувства начали постепенно возвращаться к нему, и разум стал медленно оттаивать. Он не мог с уверенностью сказать себе, что все происходит наяву. Застывший лес, который выглядит точно грубо намалеванная декорация в балагане: кажется, пройди пару шагов – и упрешься в грязную холстину. Дробь дятла, приглушенно-гулкая, словно удары цепами в молотьбу. Даже закатный свет, и тот чудится нереальным, местами неестественно густым, местами блеклым, подобно протертой до основы, готовой прорваться ткани. И сам он ощущает себя каким-то ненастоящим, как бывает, когда спишь, понимаешь, что это сон, но никак не можешь проснуться…
Воспоминания возвращались к нему, внутри головы покалывало, чувство сродни тому, когда отсидишь ногу, а затем резко поднимешься. Встреча с принцем, бегство из замка, ночной лес, Марна, вышедшая ему навстречу – все сливалось в мутном водовороте нескончаемого кошмара, он словно тонул, с каждым мгновением уходя все глубже под воду, отчаянно чувствуя, как не хватает воздуха, и черные круги перед глазами растут, вертятся бешено, кровь стучит в ушах и подступает безумие… Мгновениями он был уверен, что давно уже сошел с ума.

Atero monaa soono
Atero monaa soono
Atero monaa soono
Ghoa!

Выкрикнув последнее слово, ведьма резко сжала кулак над теменем юноши. Вдалеке громыхнул гром. Марна знала – в это самое мгновение где-то скончался неведомый младенец, к которому перешла отравленная энергия жреца.
Кем был он? Луноликим гирканцем, прикрытым засаленной кошмой, или сероглазым бритунцем, испустившим свой первый вздох на руках у повитухи, а может, дарфарцем, похожим на лоснящийся свежесорванный баклажан? Кем мог он стать? Воителем, под чьей железной десницей содрогнулся бы мир? Мудрецом, которому суждено открыть эликсир Вечной Жизни? Прекрасной Девой, ради любви которой пошли бы войной друг на друга цари двух держав? Даже боги не ведали ответа…
Ораст вздрогнул. Туман, доселе окутывавший его мир, развеялся так стремительно, что он невольно вскрикнул и на миг прикрыл глаза рукой от ослепившего его неяркого вечернего света. Словно он выбежал из темной комнаты на залитый солнцем двор… Ораст невольно встряхнул головой, пытаясь прийти в себя. События последних часов всплывали из темноты. Поначалу бесформенные, расплывчатые и нечеткие, словно глубоководные твари, они постепенно обретали ясность и осознанность. Он начал вспоминать, что говорила и делала ведьма за это время.
– Ты приманивала ворона! – прошептал он и закашлялся. – Зачем?
Женщина усмехнулась – даже под маской он ощутил это.
– Похоже, щенок, в тебе опять проснулось любопытство. Что ж, мы ответим тебе! Этот ворон – наш гонец. Он послан к твоему повелителю!
Что-то в словах ее встревожило Ораста.
– А что с моим… – он запнулся и покраснел, ему почему-то страшно не захотелось называть так Амальрика.
– Что с бароном? – поправился он.
От Марны не ускользнуло его замешательство.
– Не хочешь считать немедийца своим хозяином? Это верно! Отныне ты слуга Рока! Наш гонец поведает ему о том, что случилось, и, Асура ведает, может быть, он успеет…
– Но что же случилось, госпожа? Она недолго помолчала.
– Случилось многое, – отозвалась она наконец. Голос ее звучал глуховато и отстранено. – На пороге – Время Жалящих Стрел! И первая из легкоперых уже выпущена Кровавым Лучником. Цернуннос грядет! Тяжела его поступь. От копыт его делаются трещины в земле, откуда брызжет пламя Подземного Мира. Недаром мы видели кровь в огне, а лесные птицы принесли весть о большом пожаре.
– Пожар? Где-то в лесу? И только-то? – Ораст недоуменно воззрился на колдунью. Но та покачала головой в ответ.
– Пожар знаменует начало Времени Жалящих Стрел! Оно начинается, и многим из нас не дано пережить его…
С этими странными словами она ушла в дом, а когда вернулась, в руках ее был небольшой сверток, завернутый в промасленную кожу, в очертаниях которого жрец угадал свою книгу. Положив его на землю, она села рядом, аккуратно расправив свое пестрое платье, и указала Орасту на горячие лепешки.
– Ешь.
Он безмолвно повиновался. Лепешки были пресными, чуть суховатыми и совершенно несолеными, однако, попробовав одну, он почувствовал вдруг, что не в силах оторваться, и не успокоился, пока не съел все. Ведьма молча следила за ним, и бурая маска ее показалась ему ликом мертвеца в подступающих сумерках.
Наконец он насытился и утолил жажду прохладной родниковой водой из глиняного кувшина. Колдунья взяла на колени сверток и не спеша развернула, рассеянно поглаживая его левой рукой. Жрец не сводил взгляда с ее пальцев, касавшихся переплета Скрижали Изгоев.
Он не думал, что ему так болезненно будет видеть Книгу в чужих руках. Предполагал, боялся этого – но к такой резкой, нестерпимой боли оказался не готов. Ему хотелось вскочить, вырвать Скрижаль из рук слепой ведьмы, убить ее за то, что касанием своим осквернила святыню… Он удержался лишь с трудом. Она подняла голову.
– Да, знаем, – произнесла Марна негромко, точно про себя. Ораст с ужасом понял, что она вновь прочла его мысли. – Это тяжело. И время от этого не лечит. Единожды приникнув к источнику, лишенный его, ты будешь страдать вечно.
В словах ее были холодные осенние сумерки и чувствовалась неотвратимость зимы, и Ораста против воли пробрала дрожь.
– Но что же это за книга? – воскликнул он в отчаянии.
Обычный пергамент с начертанными – пусть хоть трижды магическими знаками – как могла Скрижаль изъесть его душу, незаметно сделать своим рабом, так что теперь он испытывает все муки преисподних от невозможности коснуться ее страниц. Точно женщина, желанная, вожделенная, что с радостью отдается другому на глазах у отвергнутого возлюбленного… Он и сам не заметил, как Скрижаль и Релата сделались для него одним. – Как возможно такое?
Отшельница не отвечала так долго, задумчиво водя слепыми пальцами по корешку книги, что Ораст уже готов был повторить вопрос, уверенный, что она не слышала его.
– А ты думаешь, Скрижали напрасно даровано было Ее имя? – отозвалась она наконец. – Если так – то ты куда больший глупец, чем мы полагали. Впрочем, ты и впрямь еще щенок и не ведаешь, что творишь…
Она помолчала немного. Слова ее ранили больно, но он принял их как должное.
– Ни один маг, даже владеющий всеми искусствами защиты, что даруют своим адептам Темные Боги, не дерзнул бы листать эти страницы, если только речь не шла бы о жизни или смерти… да и то, мы знали многих, что предпочли бы смерть. Взгляни!
Колдунья положила закрытую книгу перед собой на камень, хранивший еще тепло очага, и сделала несколько пассов над ней. Скрижаль сама раскрылась, на глазах у пораженного Ораста. Страницы с шуршанием перелистывались, изгибаясь и заворачиваясь. Затем все прекратилось, и жрец узнал – он узнал бы ее из тысячи! – страницу, откуда он взял то злополучное заклинание.
Пальцами левой руки ведьма уперлась в пергамент, установив их строго в определенных точках, раз или два изменив положение, когда что-то не понравилось ей. Орасту показалось, некоторые буквы стали чуть ярче… впрочем, в полумраке он мог и ошибиться. Но когда колдунья принялась водить над книгой правой рукой, тут уже ошибки быть не могло. Розоватое сияние облачком поднялось над пожелтевшими страницами, золотистые искорки замелькали внутри.
Темная маска Марны напряженно вперилась в светящуюся туманность, где причудливыми иероглифами свивались и закручивались радужные вихри. Лес вокруг них притих, – или то только показалось оробевшему жрецу, – как вдруг протяжное шипение нарушило безмолвие. Он не сразу понял, что странный звук этот доносился из-под маски ведьмы. Она отняла руку от пергамента, и сияние над колдовским талисманом исчезло.
Продолжая шипеть, точно рассерженная кошка, Марна потрясла в воздухе обожженными пальцами. Ораст сжался в комочек, словно пытаясь раствориться во влажном сумраке ночи, ибо не сомневался, что гнев чернокнижницы обрушится сейчас на него с новой силой. Но та лишь внезапным резким, почти брезгливым движением отшвырнула Скрижаль прочь, и она, закрывшись, рухнула на прелую листву у ног ворожеи, словно простая амбарная книга.
– Вот так! – отчеканила ведьма с неожиданным торжеством в голосе. Ораст лишь сейчас понял, что между нею и этим ахеронским исчадием, должно быть, состоялся некий поединок воли, в котором женщина, если и не вышла победительницей, то, по крайней мере, и не потерпела, в отличие от него самого, поражения. Но он-то отдался этому зловещему тому по собственной воле…
Он ожидал угроз и проклятий – и потому следующие слова ведьмы застали жреца врасплох.
– Тебе никогда не знать женщины, несчастный, – произнесла она с мстительной насмешкой. – Ни той, которой ты так неумело пытался овладеть, ни какой иной. Призванный Скрижалью, ты навеки стал Изгоем. И она станет отныне твоей единственной избранницей.
В ее словах была окончательность вердикта королевского суда, признавшего его виновным без права обжалования, и Орасту даже в голову не пришло возмущаться, спрашивать или жаловаться. Он принял это как должное. Ибо странная, невероятная мысль кольнула его, и он не мог удержаться, чтобы не произнести ее вслух.
– Скрижаль преподала мне урок, – произнес он с благоговейным ужасом, и это не было вопросом. Он знал. – Я должен был сделать то, что сделал, но – почему?
Ведьма словно ждала, пока эта простая истина будет признана строптивым жрецом, и теперь, когда он понял наконец, к чему привела его неуемная жажда власти и познания, торжествовала, как может торжествовать лишь человек, приветствуя собрата по несчастью, угодившего в ту же ловушку, где сам он бьется уже долгое время.
– Да, урок. Урок дерзкому недоучке, что возомнил себя равным Высшим! – провозгласила она, и голос ее, прозвучавший из сгустившейся тьмы, был голосом самой ночи. – Ибо лишь после принесенной жертвы открывает Скрижаль свои тайны адепту. И ты принесешь эту жертву – если не хочешь, чтобы Книга отняла твою душу. И лишь тогда разрушатся чары, которыми опутал ты душу невинной!
Ораст замер, боясь даже вздохнуть, ибо знал уже, что должно последовать сейчас, и мучительно боялся, чтобы это не оказалось правдой. Но ведьма не пощадила его.
– Скажи! – потребовала она хрипло, точно сам пифонский фолиант говорил с ним. – Скажи сам, какова цена знания, которого ты так жаждешь? Скажи – ибо цена ведома тебе одному! Скажи – ибо сама Скрижаль назвала тебе ее.
И, помимо воли, помертвевшие губы жреца прошептали:
– Цена эта – кровь короля…
С усталым вздохом Валерий слез с лошади и, пройдя несколько шагов, остановился у журчащего в траве ручья. Не боясь испачкаться, он опустился на колени, обеими руками зачерпывая ледяную влагу, и с наслаждением плеснул ее себе в лицо, разгоряченное долгой скачкой. Холодные капли потекли по лбу, заливая глаза, по щекам, стекли на шею и за ворот, и он невольно поежился. Зачерпнув еще воды, он напился, чувствуя, как сводит от холода зубы.
Он выехал из Тарантии в такой спешке, что даже не подумал взять ничего поесть, и теперь корил себя за непредусмотрительность. Голод и усталость отрезвили его. И принц Шамарский уже не знал, что за неведомая сила толкнула его нестись, подобно надышавшемуся ядовитых спор берсерку, через пол-Аквилонии, позабыв обо всем, в погоне за смутной мечтой-вожделением, что не имела ни смысла, ни реальных очертаний.
Внезапно он ощутил прилив жгучего стыда, словно целый рой пчел налетел и принялся жалить его изъязвленную душу. За все эти годы он был уверен, что хоть что-то понял, чему-то научился… но нет! Каждый раз все повторялось заново. Каждый раз, стоило некоему призраку, смутному видению, замаячить на горизонте, и он терял голову, устремляясь, точно безумный, в погоню, не имея даже ясного представления, что он, собственно, ищет и что желает получить.
Так было в Хауране, когда любовь к прекрасной Тарамис заставила его потерять голову и пойти на такие безумства, раскаяться в которых, должно быть, не хватит и жизни. Так было прежде, во время его короткой службы в Офире и в Зингаре… Он был уверен, что с возрастом избавился от наваждения, что позволил наконец здравому смыслу возобладать над безумием сердца, но оказалось, даже опыту и усталости не под силу излечить его.
Впрочем, философски сказал он себе, напоив жеребца и садясь обратно в седло, надо благодарить судьбу за то, что на сей раз все обошлось благополучно, и очередная его погоня за фантомом вечной женственности с самого начала оказалась обречена на неудачу. Теперь ему было страшно подумать, что он сделал бы или сказал, если бы ему и впрямь удалось отыскать лесную хижину и обитающую в ней колдунью. Он попытался представить себе их разговор.
…Дорогая Марна, или как вас там… Соблазнив дочь барона Тиберия, я вдруг в одночасье осознал, что жить не могу без вас и желаю вас страстно, хотя даже лица вашего ни разу не видел. Конечно, я еще не настолько безумен, чтобы вновь связаться с ведьмой – видите ли, у меня уже был довольно неприятный опыт, – и тем более, привезти вас с собой в столицу… однако, боюсь, это оказалось сильнее меня, и я приехал, чтобы… Собственно, даже сам не знаю зачем…
Интересно, что бы она ему ответила на это?
Валерий невесело усмехнулся, вспоминая свою безумную скачку, – из Тарантии до Амилии он долетел всего за четыре поворота клепсидры, благо дорога оказалась не слишком запружена. А затем еще столько же впустую бродил по лесу.
В прошлый раз к обиталищу ведьмы его вывел Нумедидес, но он был уверен, что вполне запомнил дорогу, однако впечатление сие оказалось обманчивым. Точно муха, запутался он в паутине лесных тропок, извилистых, прерывающихся, петляющих и кружащих. Они уводили его в чащу и возвращали на то же место, откуда он начал поиски, вынуждали ходить кругами, заставляли плутать и терять ориентацию. Один раз Валерию померещилось, он узнал поляну, где тогда встретился с Релатой – Митра Пресветлый, всего два дня назад это было! – однако, как ни старался, не смог отыскать даже пути к лесному озеру.
Теперь, утолив жажду и позволив ледяной воде слегка отрезвить разгоряченную голову, Валерий явственно осознал, что блуждания его могли иметь лишь одно разумное объяснение, а, стало быть, без колдовства здесь не обошлось. В обычное время он неплохо ориентировался в любой местности, будь то в лесу, в пустыне или в горах, и потому объяснить нынешние его беды можно было лишь одним способом: должно быть, колдунья нарочно наводит на путников чары, не позволяя им приблизиться к своему убежищу.
Правда, в прошлый раз им с Нумедидесом удалось это без труда… Но и это было объяснимо. Проведав об их приезде, ворожея постаралась облегчить им дорогу. Теперь же все было иначе.
Валерий ощутил необъяснимую досаду. Зандра побери всех этих чернокнижниц, гореть им в котлах преисподней до скончания века! Почему и здесь для этого жирного болвана, его кузена, все пути открыты? Почему даже у лесной отшельницы его встречают с распростертыми объятиями, тогда как Валерия оставляют, точно нищего, у запертой двери?! Или даже неграмотная сельская ведьма чует в его братце будущего короля Аквилонии?
Привычная горечь захлестнула сердце Валерия, однако на сей раз к ней примешивалась ярость, и он был уверен, что, окажись сейчас перед ним Нумедидес, он, не раздумывая, придушил бы того своими руками. Подобную ненависть он едва ли испытывал прежде к кому бы то ни было.
Стиснув зубы, он с силой хлестнул лошадь плетью, и даже обиженное ржание животного не отрезвило его. Рискуя сломать себе шею, он погнал коня вскачь через бурелом, сквозь заросли и заломы, и вдруг серебристый блик мелькнул где-то в стороне, едва замеченный, и все же привлек внимание принца. Забыв мгновенно все прошлые сомнения и гнев, он поворотил скакуна. И не прошло и нескольких минут, как озеро, которое он так долго искал все утро, оказалось у его ног.
Принц спешился и, держа коня в поводу, замер в нерешительности. Он был сейчас на том самом месте, куда в прошлый раз пришла за ними Марна, – но что же дальше?
Долго ждать ответа на свой вопрос ему не пришлось. Заросли за спиной у него раздвинулись, подобно тому, как расходятся тяжелые бархатные портьеры на окне, когда тянет за шелковый шнур слуга, и – он едва успел обернуться – слепая колдунья оказалась прямо перед ним.
Она вышла уверенно, словно зрячая, и принц, успевший за эти дни оправиться от шока, вызванного пугающим обликом ведьмы, содрогнулся невольно, заметив ее. После того как бежал с лесной поляны, он старательно убеждал себя, что в колдунье не было ничего особенного и испытанный им ужас был лишь следствием усталости и излишней впечатлительности, именовал ее про себя шарлатанкой, ярмарочной гадалкой, ничтожной лгуньей… пытался обмануть себя самого.
Но стоило лесной отшельнице предстать перед ним во всем своем жутком величии, в первозданной дикости своей и царственной силе, как всякое притворство сделалось невозможным. И он едва удержался, чтобы не преклонить перед Марной колени.
Что чернокнижница заметила его смятение, Валерий не сомневался. В прошлый раз она ясно дала ему понять, что читает все мысли его, как открытую книгу. И потому он остался стоять перед нею, недвижимый, безмолвный, лишь слегка наклонив голову, ожидая, пока та заговорит с ним, ощущая себя придворным на приеме у королевы.
– Хорошо, – произнесла, наконец, ведьма, и он не знал, отнести ли это к своим думам, к их встрече, или же к чему-то третьему, ведомому лишь ей одной. – Марна позвала, и ты пришел. Хорошо.
Это не удивило принца. Здесь, в этом заколдованном месте, ему казалось, ничто не имело способности удивить его или повергнуть в растерянность. Он был уверен, что знает наперед все, что колдунья скажет ему. Теперь, когда Нумедидес не может им помешать, он был уверен, что услышит от нее немало интересного. И он выжидающе поднял на Марну глаза.
Та, однако, не торопилась приветствовать наследника аквилонского престола, и лишь когда он сделал шаг по направлению к ней, предостерегающе вскинула руку.
– Остановись, принц! – Голос ее прозвучал неожиданно хрипло и пронзительно, точно крик ночной птицы. – Ты откликнулся на наш зов, но мы должны знать, что привело тебя к нам.
Валерий застыл в недоумении. К чему она клонит? А ведьма, тем временем, потянулась к нему и кончиками длинных когтей коснулась левого виска принца… и тут же отпрянула, брезгливо отряхивая руку, точно дотронулась до чего-то невыносимо мерзкого. Как если бы человек, желавший погладить нежную шелковистую шерстку щенка, наткнулся бы вдруг на осклизлую бородавчатую жабу…
– Похоть! – взвыла колдунья. – Так это похоть привела тебя к Марне?!
Принц замер, готовый от стыда провалиться сквозь землю. Он не знал – не предполагал даже, что она узнает. Он не мог и подумать…
Ему хотелось немедленно развернуться, бежать прочь – но, к ужасу своему, Валерий обнаружил, что не в силах даже сдвинуться с места, точно ноги его за это время успели пустить корни, и сумрачный лес завладел им, сделав частью заколдованной чащи.
– Ты не выдержал испытания! – Голос из-под кожаной маски звучал теперь глухо и зло. – Мы хотели знать, что движет тобой – властолюбие, долг, ненависть… Таковы чары, что наложила на тебя Марна. Они должны были возбудить самую яростную страсть из всех, что дремлют в твоем сердце.
Теперь она говорила быстро, захлебываясь, и принц не мог отвести взгляда от ее маленьких, стиснутых на груди смуглых рук. Где-то он видел эти руки… Но это было так давно. И было ли? Может, это ему приснилось?
– Эта страсть должна была привести тебя к нам, чтобы мы поняли, кем ты стал, что за пламень пылает в твоей душе, шамарец! Честолюбию мы готовы были указать путь наверх, мщению вручить меч, алчности – ключ от сокровищницы… Ко всему мы готовились, пока ждали тебя. Но вот ты здесь – и Марне нечего дать тебе. Уходи.
– Постой! – взмолился Валерий.
Он не мог вынести, чтобы она отвергла его. Чувствовал себя на пороге чего-то неизмеримо важного, что могло бы перевернуть всю его жизнь – и вот, по вине досадной нелепости, дверь перед ним захлопнули. От досады он готов был кусать себе локти. Если колдунья и впрямь намеревалась чем-то помочь ему, не может быть, чтобы из-за такой глупости…
– Постой, не гони меня! – воскликнул он вновь. Он был уверен, что она передумает. Невозможно, в конце концов, чтобы все это было зря! Невозможно! Поломается немного, чтобы набить цену, и скажет все, что хотела сказать.
Чувствуя, что ведьма почти готова уступить, он продолжал умоляющим тоном:
– Госпожа, я проделал долгий путь, чтобы отыскать тебя. Если оскорбил тебя хоть жестом или мыслью – прости! На то не было моей воли. Ты не можешь винить человека за то, над чем он не властен. Так не гневайся больше и ответь, наконец. Я хочу знать, что ждет меня в будущем и что означало странное предсказание, что ты сделала мне два дня назад. Я хочу знать, кто займет трон.
Но колдунья лишь упрямо покачала головой. Гнев ее улегся, и голос звучал теперь приглушенно, однако поколебать ее решимость оказалось Валерию не под силу.
– Мы готовы были на все ради тебя, шамарец, но ты предал нас. Ты и сам не знаешь, как предал… Ибо на тебя возложены были большие надежды. Теперь же мы видим явственно, что не тебе суждено их исполнить. Должно быть, иной придет – и из иных рук примет он помощь. Тебе же нечего больше ждать от нас, принц проклятой страны. Уходи!
– Но почему? Почему ты готова была простить ненависть, властолюбие, жажду мщения, всю низость человеческую… но не простила любви?
Ведьма опустила голову в маске.
– Все эти страсти – человеческие, шамарец. В том же, с чем пришел к нам ты, нет разума, нет стремления вверх. Один увидит Марну и узрит в ней путь к трону. Другой – ключ к сокровищнице познаний. Третий – силу, что поможет достичь цели. Но ты увидел в ней лишь тело, и ничего более. Те, другие, обретут желаемое, пусть и не так, как им мыслилось… Но для тебя, шамарец, у Марны нет ничего. – И внезапно закричала пронзительно, так что испуганные птицы, захлопав крыльями, вспорхнули с ветвей. – Уходи прочь! Уходи!
И сама развернулась и решительно двинулась с лесную чащу, ступая тяжело, устало, так что принцу не казалось больше, будто ноги ее не касаются травы. Растерянный, униженный и недоумевающий, он постоял еще немного, глядя колдунье вслед. Затем отвязал коня, вскочил в седло и, со злостью ударив его пятками в бока, понесся через лес напролом и вскоре выбрался на широкую, нахоженную тропу.
В малом тронном зале было натоплено и душно. Король Вилер только что закончил обычный прием подданных, который проводил каждую седмицу. Множество аквилонцев съезжалось со всех концов державы, дабы представить на верховный суд свои жалобы и прошения. Когда он только ввел эту традицию, вычитав о ней в древних списках, это не вызвало большой радости среди вельмож.
«Негоже королю позволять докучать себе всякому сброду», – твердили они, однако, Вилер остался тверд.
«Этот самый „сброд“, как вы изволите выразиться, почтенные месьоры, – мои подданные, и перед Судом Герольда я дал клятву быть им отцом и господином. Творить суд и милосердие – мой долг как верховного правителя Аквилонии, и если взор ваш оскорблен этим, вам лучше будет удалиться от нашего двора».
Речи эти прозвучали неожиданно твердо, даже резко, и напуганные угрозой отлучения от столицы придворные поспешили смириться, лицемерно восхваляя вслух мудрость и справедливость самодержца.
Вилер не слишком обманывался на их счет, и, впрочем, в глубине души позволял себе признать, что и ему самому эти судилища особой радости не доставляют. Отправление правосудия было делом тяжелым и неблагодарным, ибо законов в древнем государстве оказалось великое множество, зачастую противоречащих один другому; как ни суди, одна из сторон все равно уходила обиженной, – а король не мог даже найти привычного утешения в том, что судил по совести, ибо зачастую политические соображения перевешивали, и решения, что приходилось ему принимать, столь же мало удовлетворяли его самого, сколь и просителей.
К тому же, как ни старался, он не в силах был избавиться от презрения, что внушали ему эти грязные, необразованные, забитые вилланы, что являлись сюда, принося с собой запах хлева, озирались в тупом изумлении по сторонам, дивясь на дворцовую роскошь, мямлили что-то неразборчиво, часто не в силах были даже толком изложить свое дело, путаясь в словах, запинаясь, возвращаясь по десять раз к одному и тому же… Нет, речи о долге и справедливости были прекрасны, однако действительность ужасала сверх меры. И все же король терпел.
Однажды в шутку он признался Троцеро Пуантенскому, что видит в этих приемах нечто вроде искупления, однако на последовавший вопрос, за какой грех столь странным образом расплачивается властитель, последовало лишь смущенное молчание, точно король раскаивался, что сказал лишнее. Больше они никогда не заговаривали на эту тему.
Впрочем, с годами пришла привычка, и король Вилер научился даже находить определенное удовлетворение в том, что сперва заставлял себя делать лишь усилием воли, из всепобеждающего чувства долга. Ныне он смог, ни разу не зевнув, битый час выслушивать жалобы кожевенных дел мастера на городского голову, задавившего их цех поборами, и даже не поморщиться ни разу, несмотря на резкий запах, которым пропитана была вся одежда ремесленника, так что, казалось, тронный зал превратился на время в дубильный цех. Он даже вынес решение, которое, хоть и было половинчатым, должно было на время примирить враждующие стороны.
Довольным ушел от короля и мелкопоместный гандерландский дворянчик, судившийся с соседом из-за покосных лугов; и крестьяне Мередиса Тиранского, жаловавшиеся, что нарушено их право сбора сухостоя в господском лесу…
Все эти проблемы, разумеется, были совершенно смехотворны и недостойны того, чтобы их выносить на столь высокий суд, однако за годы правления Вилера аквилонцы успели привыкнуть, что могут прийти к королю за справедливостью, когда не в силах обрести ее у местных властей, и им показалось, куда легче все свои беды перекладывать непосредственно на королевские плечи. Он знал, что должен бы гордиться подобным доверием подданных… но в последнее время не ощущал ничего, кроме усталости.
Вскоре после полудня последний посетитель был принят и выслушан. Герольд трубным голосом огласил приговор короля. Писец начертал положенные слова на розовом тончайшем пергаменте, и король, приняв малую печать из рук канцлера, поставил внизу листа жирный оттиск. Придворные, в обязанности которым вменялось присутствовать на королевском суде, облегченно засуетились, обмахиваясь расшитыми золотом веерами из перьев южных птиц, – игрушка, не столь давно вошедшая в моду в Тарантии, – и начали продвигаться к выходу.
Король с трудом поднялся с трона, ухватившись рукой за резную спинку, – в такие промозглые осенние дни у него частенько ныли суставы. Придворные и слуги проводили его почтительными поклонами. Он удалился один, через небольшую дверцу за тронным помостом, не позвав никого с собой. Сегодня, как никогда, Вилеру хотелось остаться одному.
Он подумал вдруг, что в пестрых рядах придворных, что толпились вдоль стен тронного зала, не заметил ни одного из наследных принцев. Собственно, он заметил это в самом начале, но отложил эту мысль на потом, не желая отвлекаться,