одре. Или твой хозяин вспоминает о небожителях лишь тогда, когда молится даровать ему здоровье, богатство и славу?
– Да что вы говорите такое, матушка! – растерялся пуантенец. – Месьор всегда служил примером веры. Он приносил жертвы подателю Жизни. Небу не за что гневаться на него.
– Что ты знаешь о путях господних, южанин, – усмехнулась жрица. – Но довольно слов! Отвори дверь и пропусти нас к графу!
Стражник удивленно оглянулся вокруг. Как странно. Почему она говорит «мы»? Разве она пришла не одна? Хотя кто их разберет, этих митрианок! Живут, как отшельницы, в дальних монастырях. Все у них не как у людей…
– Мне строго-настрого приказано никого не пускать без доклада, – проворчал он. – Я знаю, что слуг Митры велено пропускать везде. Но поймите, тут особый случай! Граф еще не оправился от болезни.
– Тем лучше! Мы поможем встать ему на ноги!
Должно быть, в храме Митры она занимает не последнее место, подумалось стражнику. Возможно даже, наставница послушниц. У него у самого мать ушла в монастырь после смерти отца – он кое-что слышал об обычаях митрианок и слегка побаивался их. Правда, у него на родине все по-другому. По крайней мере там человек не будет говорить о себе «мы», словно он пришел с компанией приятелей.
А эти митрианки… Странные они, сказать по правде. Называют себя «матерями», и ведут соответственно, точно и впрямь все мужчины на свете – их сыновья. Сыновья непослушные, строптивые, которых не исправишь иначе как хорошей поркой.
И эта, видать, не лучше прочих своих сестер.
Часовой усмехнулся в усы.
– Да на что вам наш хозяин, матушка? – сделал он последнюю попытку. – В Пуантене у себя граф, может, еще и жертвует храмам, но здесь, в столице…
Он многозначительно подмигнул, словно намекая на ряд обстоятельств, обоим собеседникам известных, но о которых вслух все же говорить было небезопасно.
Казалось, он готов болтать так до бесконечности, обрадованный возможностью хоть немного развеять скуку. Служба в последние дни шла вяло. Раненый, граф никуда не выезжал, эскорт был ему не нужен. А стоять на часах у дверей, где ни в кости не сыграть, ни словом ни с кем не перемолвиться – тоска смертная.
Пристройка, гордо именовавшаяся Пуантенским Павильоном, где находились покои графа, в действительности представляла собой приземистую обветшавшую башню всего в три этажа высотой, на самых задворках королевского дворца.
Здесь и в самые шумные дни было необычайно тихо. Не долетал сюда ни уличный гул, ни суета основных покоев. Липы, которыми засажен был крохотный, убранный серым гравием дворик перед павильоном, шелестели остатками листвы, неудержимо напоминая о сельской жизни.
Даже пахло тут как-то не по-городскому.
Иной, возможно, усмотрел бы намеренное оскорбление в том, что во дворце ему отведен столь непрестижный угол, – однако Троцеро Пуантенского подобные вещи не задевали. Он ценил уединенность своих покоев. И, скорее всего, не подозревал даже, что кто-то из стражников может не разделять его пристрастий.
– Так что, матушка, попытайте лучше счастья в другом месте, – закончил с добродушной усмешкой вояка. – Благословите нас на прощанье – и ступайте себе прочь.
В иное время, возможно, гневное ворчание, донесшееся из-под низко надвинутого капюшона, насторожило или даже рассердило бы стражника. Но он отстоял полдня на часах, его разморило от безделья, и сейчас, когда день уже клонился к вечеру, душа жаждала покоя. Негодование монашки лишь позабавило его.
– Матушка… – примирительно начал он.
Но женщина не дала ему договорить. Голос ее, низкий и хрипловатый, буквально сочился ядом, когда она отчеканила:
– Не зови нас матушкой, болван! Любая честная мать, имея такого сына, как ты, почла бы за благо утопить его во младенчестве и ежечасно возносила бы хвалы Митре, за то, что он дал ей силы сделать это!
Эге! А она оказывается злюка! Вон как разошлась… И как только Митра терпит таких сварливых служительниц?
Будь пуантенец понаблюдательнее, он сообразил бы, что эта неожиданная, ничем не оправданная вспышка гнева едва ли может быть направлена на него лично, и скорее всего, он, сам того не ведая, послужил лишь поводом для странной гостьи выплеснуть затаенную ярость. Однако жизнь солдата едва ли располагает к философствованиям, и единственное, что ощутил стражник, было удивление, а затем испуг. Набожный сын набожной матери, он не хотел бы настроить против себя одну из святых сестер.
– Прошу простить, если оскорбил вас ненароком, добрая мать, – произнес он с достоинством, стараясь не выдать охватившего его смущения. – Однако мне строго приказано не пускать тех, кого граф сам не приглашал. У него почти никто и не бывает.
– Так и что же? – Тон женщины чуть заметно смягчился. Она приняла извинения стражника. – Откуда тебе знать, что он не ждет нас?
Столь простая мысль не приходила ему в голову. Воин почесал голову под шлемом.
– Да мне, вроде, никто не говорил…
– Ну так спроси! – рявкнула жрица, явно теряя терпение.
Про себя стражник пожалел несчастных послушниц, вынужденных изо дня в день терпеть ее нрав.
– Сходи и спроси, примет ли он настоятельницу храма Святой Фредегонды Шамарской?
Ого! Она и вправду не простая монахиня… Как знать, может, сиятельный граф и вправду ждет ее. Может, ее специально позвали попотчевать раненого целебными бальзамами?
По правде сказать, о Святой Фредегонде стражнику ничего не было известно. Однако жрица говорила уверенно, и спорить с ней было непросто. К тому же, Митра их ведает, этих шамарцев. У них все не по-человечески. Где еще в Аквилонии додумаются записывать в святые обычных людей, пусть и потрудившихся во славу Митры, – да еще ставить храмы в их честь?!
Пожав плечами, он приоткрыл левую створку двери, более узкую и легкую, которую единственную отворяли для менее важных посетителей.
– Тарван, – кликнул он приятеля, меланхолично кидавшего кости в крохотной приемной у дверей. – Скажи там, пусть передадут графу… Монашенка его спрашивает – из храма Фредегонды.
– Фредегонды Шамарской, – процедила женщина, и он послушно повторил:
– Да, Фредегонды Шамарской.
О чем-то это имя говорило ему, но он никак не мог припомнить… Да тут еще напарник, которому явно лень было двигаться с места, пустился в пререкания. А этого он уже стерпеть не мог.
– Тарван, клянусь Митрой! Оторви задницу от лавки, если не хочешь получить тумаков! Ты мне еще спорить будешь. Пошел вон, кому сказано!
Он удовлетворенно проследил, как тот неохотно встал и двинулся к двери, ведущей в личные покои графа.
– Да поживее давай, – пробурчал он ему вслед и обернулся к терпеливо ожидающей в коридоре настоятельнице.
Должно быть, подсознательно он ожидал от нее похвалы. Она до такой степени напомнила ему мать, что невольно хотелось угодить ей, добиться одобрения. Однако он был разочарован. Из-под капюшона не донеслось ни звука. Должно быть, еще сердится, невольно подумал пуантенец.
Нет, ну до чего же она напоминала ему мать!
В неловком молчании они дождались возвращения Тарвана. Стражник отметил с удивлением, как торопливо тот бежит к ним.
– Сказал пригласить войти, – объявил стражник запыхавшись.
В голосе было недоумение. Должно быть, что-то странное услышал он от графа.
Про себя первый стражник подумал, что надо будет расспросить напарника, как только уйдет монахиня. Что-то необычное было во всей этой истории.
А пока он с почтением отворил перед женщиной дверь. Лишь в последний миг он спохватился, чтобы не открыть и вторую створку, – это было бы уже слишком.
Но почему-то ему стоило большого труда не сделать этого.
Царственной походкой женщина вплыла в приемную. Тарван поспешил за ней.
Часовой со вздохом затворил дверь и вернулся на свой пост, с ненавистью озирая тихий пост, где никогда ничего не происходило.
Но если бы ему хоть однажды довелось побывать в далекой мглистой стране, что лежала к востоку от Аквилонии, то он никогда бы не впустил странную гостью, ибо мигом заподозрил бы неладное.
Ряса на таинственной гостье была немедийская.
Троцеро, граф Пуантенский, принял гостью в малой приемной, примыкающей к его опочивальне.
Ему стоило трудов подняться с ложа, но не в его правилах было принимать женщину, не приведя себя в надлежащий вид.
Тем более ту, что произнесла столь странные слова.
Малая приемная ничем не напоминала остальные покои Лурда, где знаменитая аквилонская роскошь буквально сочилась из всех щелей. Это была скупо обставленная зала, темная и холодная, убранство и атмосфера которой ничуть не располагали к сердечному общению. Из мебели здесь было лишь господское кресло церемонное, с высокой деревянной спинкой и подлокотниками в форме грифонов, где и восседал сейчас граф, и еще один неудобный стул напротив, куда, не дожидаясь приглашения, уселась монашка, и небольшой столик, на котором не было сейчас ни угощения, ни вина.
Над камином красовался фамильный щит Пуантенских властителей. Обшитые дубовыми панелями стены были увешаны оружием и боевыми штандартами. Все в малой приемной настраивало на деловой разговор, короткий и не всегда приятный.
Однако сейчас, похоже, граф отнюдь не спешил поскорее завершить беседу и даже просто прервать молчание. Впившись взглядом в лицо гости, он точно пытался угадать ее черты под капюшоном. Лицо графа, бледность которого не мог скрыть даже загар, словно бы окаменело. Как зачарованный, Троцеро не сводил с гостьи взгляда. Наконец решительным движением, будто разрушая опутавшие его чары, он подтянул повыше волчью шкуру, укрывавшую ему ноги, и отвел глаза.
– Госпожа моя, – произнес он хрипло, делая над собой заметное усилие.
Казалось, ему стоит большого труда сохранить власть над собой.
– Я называю вас госпожой, а не сестрой, ибо вижу – ваше облачение скроено по бельверускому образцу. Но в Немедии нет женских обителей Солнцеликого. Стало быть, вы обрядились в чужое платье, чтобы беспрепятственно проникнуть ко мне. Что же все это значит?
Гостья молчала.
Граф повторил попытку.
– Имя, пользуясь которым вы проникли ко мне, также требует объяснений. Я жду!
Женщина, сидевшая напротив, словно бы и не ощутила напряжения, сгустившегося в комнате. Она сидела, выпрямившись, преисполненная собственного достоинства, точно королева, дающая аудиенцию придворному.
И не спешила отвечать на вопрос хозяина.
– Ты нервничаешь, Троцеро, – произнесла она наконец, когда граф уже готов был повторить свой вопрос, уверившись, что гостья его не услышала.
Слабая насмешка проглядывала сквозь внешнее равнодушие.
– И ты постарел. Мы видели это в дыму остролиста. Но наяву все куда отчетливей.
– Госпожа…
Граф зашелся в кашле. Приступ этот, казалось, совершенно лишил его сил, и следующие слова он произнес задыхаясь, так что они прозвучали почти мольбой.
– …госпожа, ваши речи мне странны. Имя, что вы назвали – оно заставляет предположить вещи, в которые я не осмеливаюсь поверить. Скажите же, что привело вас ко мне!
Женщина чуть заметно передернула плечами. В голосе ее слышалось теперь неприкрытое презрение.
– Похоже, к старости ты стал труслив, Троцеро. Иначе ты никогда не позволил бы немедийскому волку взять верх над собой. Где твоя твердая рука, не знающая промаха? Где упрямый взгляд и горделивая осанка? Твои глаза потускнели. Былой пыл в них угас. Немощь одолевает тебя, Троцеро! И от нее некуда спрятаться.
Пуантенский нобиль нахмурился. Похоже, эта карга издевается над ним. Его рука потянулась к колокольчику.
Гостья покачала головой.
– Еще не время звать слуг, Троцеро. Наша беседа только началась. Взгляни на нас получше! Разве тебе ничего не напоминают эти руки?
Она вынула из просторных рукавов ладони, и пуантенец невольно вздрогнул, увидев непомерно длинные когти. Это не укрылось от пришедшей.
– Ты кривишься, Троцеро! Тебе противно видеть наши пальцы, обожженные Черным Пламенем Нергала. Вспомни, ты когда-то покрывал их поцелуями – каждый ноготок – и шептал при этом слова любви…
С губ графа слетел чуть слышный стон.
От лица его отхлынула кровь. Ужасающая бледность залила похудевшее лицо, сделав похожим на привидение. Казалось, еще немного, и он лишится чувств.
– Да, я старею, – прошептал он сам себе. – Чувства обманывают меня! Глаза и слух насмехаются надо мной. Невозможно, чтобы ты была ею. Той, что была мне дороже всего на свете. Той, что подарила мне краткий миг любви и жизнь, полную страданий… Она умерла, и воды Тайбора поглотили ее прекрасное тело. Прочь, нежить! Ведьма, явившаяся терзать мою память! Кто из моих врагов послал тебя?
Желтая фигура вскочила.
– Да, Троцеро! Ты прав. Ведьма! Ведьма из глубин мрака. Ведьма, бросившая вызов самому Сонцерогому. И ты любил эту ведьму!
Троцеро застонал, схватившись за раненый бок.
Митра, за что ты гневаешься на меня? Неужели ты вызвал из глубин Преисподних призрака, чтобы напомнить мне о том, что я почел бы за благо забыть навсегда! За что ты караешь меня? Не возносил ли я тебе обильные жертвы из златорогих тельцов, не окроплял ли вином и можжевеловым соком твои алтари, не искоренил ли зло культа Асуры, ради твоего торжества?!
Эта старая, страшная ведьма не может быть той, которую я любил без памяти! Та ушла навсегда, и я похоронил ее в своем сердце молодой и прекрасной. Так неужели через двадцать зим моя любовь вернулась ко мне в виде старухи с морщинистой кожей?
О, как несправедливы боги!
– Прочь! – прохрипел он. – Прочь, кто бы ты не была! Нельзя дважды сорвать с ветки плод! И не может воскреснуть то, что умерло.
Его собеседница усмехнулась.
– Как видишь – может, Троцеро. Прошлое нельзя убить! Оно живет вместе с нами. И старится вместе с нами. Юнец, вспоминающий о детских годах, совсем не то, что старец, грезящий об утраченной юности. Прошлое таково, каким мы его видим, пуантенец!
– Но зачем, зачем ты здесь? И как могло случиться, что ты жива? Или ты призрак той, что звалась…
– …Мелани. Потом Фредегондой Антуйской. А ныне зовется Марной!
Граф вскочил с кресла, позабыв о ране. Чувства, обуревавшие его, были так сильны, что он упал на колени и зарыдал.
– Мелани, моя Мелани! Теперь я вижу, что это ты! Но как могло случиться такое? Должно быть, я зря сетовал на гнев богов. Небожители услышали мои молитвы, что я не уставал твердить двадцать зим, и вернули мне тебя! Я узнаю твой голос, твои руки, твой прямой стан. Все эти годы не изменили тебя, Мелани, и я по-прежнему люблю мою принцессу.
Марна отстранилась и глухо промолвила:
– Не стоит обманывать себя, Троцеро. Ты любишь не нас… не меня, но свою любовь ко мне. Именно ее ты пестовал с заботой матери, нянчащей свое дитя. Все эти годы ты упивался собой и любовался своим чувством. Гордился своей верностью погибшей возлюбленной, смаковал то, что не завел себе новую подругу. Но случилось ли это оттого, что ты так любил дочь Хагена?
– Да, да я любил тебя больше жизни!
– Нет, Троцеро! Ты только прикрывался воспоминаниями, чтобы оправдать то малодушие, с которым прожил все эти годы. С детства ты был слаб и боязлив и таковым остался и доселе! И все твои хваленые подвиги – ничто иное, как желание доказать себе и другим, что ты отважный воитель, а не хилый последыш, трясущийся в своей спальне от звука шагов палачей Алоизо, любовника твоей матери. Будь честен перед собой хотя бы сейчас.
Огромным усилием воли граф взял себя в руки.
Он поднялся с колен, чуть поморщившись, почувствовав, как сукровица от вновь открывшейся раны пропитывает его камзол и, подойдя к креслу, тяжело опустился в него.
Пошарив трясущейся рукой в кармане, он нащупал небольшую сулею – плоскую бутылочку – и, откупорив ее, сделал большой глоток.
Лароченское вино, перемешанное с целебными травами, растеклось огнем по жилам, взбодрив его и придав ясности уму.
Он посмотрел на дочь короля Хагена, и взор его был по-прежнему ясен.
– Наверное ты права, Фредегонда, – вздохнул он, – моя любовь умерла вместе с тобой. Но ты воскресла, пусть в другом обличье и под другим именем, а ей суждено быть погребенной навеки под гнетом прожитых лет. Зачем ты пришла ко мне? Ведь не для того же, чтобы усомниться в моих былых чувствах?
– Ты прав! – подтвердила Марна, и графу показалось, что она едва сдерживает слезы. – Не время говорить о мертвых, поговорим лучше о живых!
– Ты хочешь говорить о…
– О нашем сыне, Троцеро. О принце Валерии, которому так и не суждено стать королем! Вспомни, как я двадцать зим назад открыла тебе тайну его рождения. Вспомни, и тут же забудь, ибо тайна эта должна быть погребена вместе с нами. Никто не должен узнать, что Валерий Шамарский – не принц, а сын простого пуантенского дворянчика!
Троцеро покачал головой.
– Не стоит унижать меня, Фредегонда. Нет моей вины в том, что граф Антуйский был бесплоден, словно суглинок, не напитанный дождем. Но я до сих пор не понимаю, как ты могла скрыть от мужа…
– Не вспоминай его всуе! – воскликнула Марна. – Не время говорить об этом. Скажи, ты не открылся ему, моему сыну…
Троцеро отрицательно покачал головой.
– Нет. Чуть было не открылся, но Митра удержал меня от соблазна. Лучше ему не знать о том, что родимое пятно у него под левой ключицей – знак принадлежности к пуантенскому роду. Ибо этот темный извив, что напоминает очертания нашего фамильного герба, играющего леопарда, передается всем без исключения мужчинам Тулушского рода.
– Ты раньше не говорил мне об этом, Троцеро, – задумчиво пробормотала Марна.
– Не знаю, зачем я сказал тебе об этом сейчас. Может, потому, что этот знак на теле может послужить доказательством, что Валерий мой сын.
– Кому ты собираешься доказывать это, Троцеро?
– Герольдам Пуантена! Если Валерию не суждено занять Рубиновый Трон, то он должен быть провозглашен моим наследником, и после того, как я уйду в Чертоги Митры, стать владыкой Юга. Моя смерть будет спокойной, если я буду знать, что скипетр моей родины в надежных руках. Конечно, Пуантен это не Аквилония, но если присоединить к нему Зингару и Аргос, как давно мечтали сделать мои предки, то…
– Вздор! – оборвала его колдунья. – Если наследнику Хагена не суждено надеть на чело Золотой Обруч, то пусть он годы свои проведет в скитаниях и поисках мудрости! Это куда лучше, чем стать жалким князьком ленной марки задворках державы!
– Валерий наследует кровь Хагена лишь по женской линии! – вспылил граф. – Но в жилах принца течет и кровь отца!
– Да, да, кровь его отца, – отозвалась задумчиво Марна, – но довольно об этом. Поговорим лучше о том, как помочь нашему сыну!
– Нашему сыну, – эхом отозвался граф, – плоду нашей любви…
– Любви, – фыркнула Марна, но в голосе ее прозвучала неожиданная теплота. – Ты все тот же неисправимый пуантенский болтун! О какой любви, скажи на милость, ты говоришь через тридцать лет?!
Граф воспринял вопрос всерьез и ответил не сразу.
– Я всегда любил и буду любить тебя, Фредегонда, – произнес он наконец едва слышно. – Должно быть, именно любовь к тебе спасает меня сейчас от помешательства. Сколько бы лет не прошло, для меня ты всегда была и будешь прекраснейшей и желаннейшей из женщин. И что бы ты не говорила о моих чувствах, как бы не насмехалась над ними, я знаю одно – с каждым мгновением, проведенным с тобой, они воскресают вновь. Они оттаивают, словно можжевеловая ветвь, принесенная с холода в тепло дома. Слыша твой голос, видя твою фигуру, вспоминая твои жесты…
– О-о… Да ты хоть знаешь, о чем говоришь?! Впервые за все время в голосе женщины прозвучало неподдельное чувство. Затаенная, мучительная боль.
Дрова в камине вспыхнули с неожиданной, противоестественной силой, и граф невольно дернулся, чтобы искры не попали на платье.
– Знаю! – ответил он твердо. – И готов кровью подписаться под каждым своим словом. Я люблю и всегда буду любить тебя, дочь Хагена!
– Глупец!
Ярость была теперь в голосе женщины. Ярость, порожденная нечеловеческим страданием.
– Ты говоришь, я прекрасна! Обещаешь любить меня вечно! Так взгляни, кого ты хочешь любить!
С этими словами она рывком отбросила капюшон.
И поднялась, встав так, чтобы свет от камина падал ей на лицо.
Граф бросил взгляд и отшатнулся.
Ее голову полностью закрывала безглазая маска из грубо выдубленной коричневой свиной кожи, такой толстой, что напоминала деревянную. Чудовищное забрало с двумя прорезанными овалами на месте ноздрей и рта было лишено отверстий для глаз и держалось посредством двух широких, перекрещенных на затылке ремней, наглухо притороченных к заскорузлой коже, было ясно: она никогда не снимает своего жуткого украшения.
Марна захохотала.
– Ты снова боишься, пуантенец. Боишься, хотя видишь перед собой всего лишь маску. Что же ты скажешь, когда узришь то, что скрывается под ней!
Троцеро закусил губы. Он знал, что увидит то, что его воспаленный разум не сможет вместить в себя. Что ж, если это окажется свыше его сил, то лучше умереть так, встретив через двадцать зим свою любовь, чем медленно угасать в своем родовом поместье.
– Ну, Фредегонда! Ну же, ну…
Марна резким движением разорвала кожаные ремни на затылке, содрала маску и бросила ее в огонь.
И Троцеро не мог не поразиться ее нечеловеческой силе. Сам он, пожалуй, несмотря на мускулистые руки, не смог бы вот так, шутя, снести пару ремней из толстой кожи, будто они сработаны из тонкого шелка.
– Посмотри на меня, Троцеро Пуантенский, – прошептала она хрипло. – Посмотри на свою Мелани. Тебе нравится, что она сотворила с собой?!
В алых отблесках очага изуродованное шрамами лицо ее казалось новой, еще более уродливой маской. Живого места не было на некогда атласной коже, которую поэты уподобляли тончайшему фарфору. Следы давних ожогов, язвы и рубцы… И даже глаза не жили на этом лице. Лишь сейчас Троцеро увидел, что очи его возлюбленной мертвы. Белые немигающие бельма.
Она была слепа.
– Мелани… – Он потряс головой, не в силах поверить тому, что видел перед собой, однако не отвел взгляда. Напротив, он всматривался в лицо ее с новой жадностью, точно надеялся под уродливой завесой шрамов различить ангельский лик былой возлюбленной, или прочесть в них карту дорог, по которым довелось ей странствовать.
– Мелани, – повторил он чуть слышно.
То, что было некогда ее губами, искривилось в презрительной усмешке. Зубы однако, оставались жемчужно-белыми, ровными, как он и помнил их, – и это делало ее улыбку особенно жуткой.
– Да, Мелани, – подтвердила женщина, вновь накидывая капюшон. Он едва успел заметить, как много седины в ее волосах. – Теперь то, что осталось от Мелани, зовут Марной. И ты тоже называй меня так.
– О, я не смогу!
– Сможешь, – возразила она зло. – Еще как сможешь. И не вздумай жалеть меня, слышишь?!
– Я не знаю…
Весь во власти противоречивых чувств, граф сам не знал, что думает и что говорит. Вопросы рвались у него с языка – но он не решался раскрыть рта. Жалость боролась с отвращением. Любопытство – со страхом, ибо он боялся того, что мог услышать от женщины, которая не была больше Мелани. Он боялся ее саму.
– Я не знаю, что и думать. Но я все равно…
– Нет! – Она не дала ему договорить, и голос ее сорвался на крик. – Нет! Не смей говорить, что любишь меня. Или ты пожалеешь об этом!
– Да уж, пожалуй, – грустно промолвил Троцеро, смотря в огонь, где языки пламени пожирали жуткую личину.
– По правде говоря, не прошло и дня за эти двадцать зим, чтобы я не жалел об этом. Но так уж, видно, судил мне Митра.
Он развел руками, но неловко оборвал свой жест, вспомнив внезапно, что женщина перед ним слепа и не может видеть его. Чтобы скрыть смущение, он спросил невпопад:
– Но ты, должно быть, устала с дороги. Может быть, вина? Или подкрепиться немного?
Марна покачала головой. – Мне ничего не нужно, Троцеро. И тебе лучше бы не видеть, как я ем и пью.
Она криво усмехнулась.
Он вспомнил невольно, что ему показалось мельком, будто у нее не хватает лоскута кожи на левой щеке, и его передернуло.
– Спроси лучше о чем-нибудь. Я же вижу, ты хочешь узнать, как все это произошло.
Слово «вижу» прозвучало особенно дико в ее устах. Троцеро умоляюще взглянул на бывшую свою возлюбленную в нелепой надежде, что все это лишь шутка, дурной сон, который вот-вот кончится. И она вернется к нему, нежная и прекрасная, как прежде.
Но он знал, что это невозможно. И куда больше пугали его шрамы не явные, обезобразившие ее лицо, но те, что, он чувствовал, испещрили ее душу.
– Марна!
Он точно попробовал это имя на язык и, к удивлению своему, обнаружил, что ему куда легче называть ее именно так. Это создавало некую дистанцию между ними. Притупляло боль в груди, от которой готово было разорваться его сердце.
Он спросил первое, что пришло в голову.
– Но ты же… Как же ты добралась сюда одна?
– Свет не без добрых людей. Любой готов помочь слепой жрице за благословение. – Она хмыкнула. – Жаль, они не знают, что благословение мое хуже проклятия.
Про себя Марна подумала с усмешкой, что сказал бы верный, прямодушный Троцеро, если бы увидел, кто принес ее во дворец. Забавно было бы показать ему…
Но это могло стоить ей его поддержки, а она все еще нуждалась в нем. Он был последней ее надеждой. И к тому же, у нее в запасе было еще достаточно известий, способных его огорошить.
Жалости к Троцеро она не испытывала. Как, разумеется, и любви. Она никогда не любила его по-настоящему. Детская влюбленность, которая, судя по всему, так много значила для него, была давно забыта. И ни одного мужчину в своей жизни она не любила так, как любила магию.
Так что все эти разговоры о чувствах были нелепы и смехотворны. И все же почему-то она злилась на Троцеро. Возможно, потому что он упрямо пытался разбудить в ней то, что давно умерло, напоминая ей обо всем, что было погребено в памяти ее под толстым слоем праха и пепла.
Горечь их она ощущала сейчас в горле.
И со злостью, точно намеренно желая причинить боль, бросила:
– Ты опять трусишь, старик. Ты бродишь вокруг да около и боишься говорить о главном. – Она помолчала, собираясь с мыслями. – Раз так, я избавлю тебя от необходимости задавать вопросы. Слушай.
То наводнение в Шамаре не было случайным. Ты знаешь, я занялась чернокнижием вскоре после рождения сына… Так вот. Это было первой моей попыткой управлять стихией самостоятельно. Если не считать мелочей, попыткой вполне успешной.
Не знаю, что помешало мне – собственная неловкость или происки Солнцерогого, который решил покарать меня за сношения с силами Тьмы. Я и до сих пор не знаю ответа. Мне ведомо лишь то, что воды Тайбора взбунтовались после древних заклинаний, сорвавшихся с моего языка…
– Что?!
Троцеро не смог сдержаться, так чудовищно прозвучали ее слова.
– Три сотни человек утонули при наводнении. Затоплены были целые деревни. Погибли люди, скот, посевы! И ты говоришь об этом так спокойно, точно… точно…
Он не находил слов.
Гнев его не затронул ведьму. Казалось, она даже получает удовольствие от этого.
– Это были всего лишь крестьяне. – Она дернула плечами в знак презрения. – Да и я сама поплатилась немало.
Она невольно поднесла руку к обезображенному лицу.
– Эти ожоги – плата демону Мизраху. Слуге Черного Сета. Он откликнулся на мой призыв, чтобы раздвинуть водяной вал и спасти меня и нашего сына. Только мы вдвоем уцелели.
Она повернулась к огню и задумчиво посмотрела на пламя.
– Когда наводнение спало, демон доставил мальчика во дворец. Таково было условие. Через пару поворотов клепсидры его нашли, успокоили и отогрели. С тех пор он воспитывался в Тарантии, а Вилер заменил ему отца.
– Но почему, почему ты взяла тогда с меня клятву, что я сохраню тайну? Почему не разрешила мне открыто объявить себя отцом Валерия? Тогда бы он не изведал холодности Лурда, а жил бы в неге и довольстве на родине своих предков! Как ты могла поступить так с нашим сыном, Марна?
Она скрестила руки, и на мгновение, видя ее со спины, графу показалось, что перед ним стоит его прежняя возлюбленная. Пусть ее фигура утратила девичью стройность и приобрела женскую статность. Все равно перед ним стояла дочь Хагена.
Но вот Марна повернулась, и иллюзия разбилась, словно стеклянный кубок, брошенный на каменный пол.
– Он наследник Хагена, Троцеро! И должен был с юных лет идти по дороге королей. Пусть тернист и нелегок этот путь, но иного нет! Кровь королей обязывает! Велит приносить себя в жертву, ради величия державы.
А Хаген всегда хотел видеть Аквилонию, простирающейся от Пустошей Пиктов до гирканийских степей, а может и до самого Кхитая. Тебе не понять этого, пуантенец! Жалкий ленник – ты живешь лишь заботами своего крохотного удела…
– Но это ты заставила меня присоединить этот крохотный удел к проклятой Аквилонии.
– Да, и ты должен благодарить меня за это. С тех пор, как Пуантен стал частью державы, самое его существование приобрело смысл! Что значат наши личные страсти перед судьбами мира?
– Ты помешалась на власти, Марна! – взъярился Троцеро. – Посмотри на себя, что дала тебе эта власть? Ты пожертвовала всем: красотой, любовью, материнским счастьем ради собственного тщеславия. И теперь ты хочешь сказать, что счастлива?!
– Да, я счастлива! – произнесла Марна, едва сдерживая рыдания. – Счастлива, ибо пожертвовала всем ради сына и Аквилонии. Тебе не ведомо, как это сладостно – жертвовать… Да, я заплатила своей красотой и зрением демону Мизраху за услугу. Разве этого мало? Вполне достойная цена!
– Цена за что?! – Выкрикнул граф в отчаянии. – За что ты заплатила так дорого? Чего добилась такого, чего не было у тебя прежде? Зачем, Мелани!
– Власть, Троцеро, – отозвалась она просто. – Власть такая, что и не снилась тебе, и всем вам, называющим себя правителями в этой земле.
– Ты сама не понимаешь, что говоришь. – Троцеро сокрушенно покачал головой. – Все это какой-то чудовищный обман. Ты говоришь о власти – но где же она? Ты была государыней целого княжества и оставила все это ради некоей призрачной, эфемерной «силы». В чем твоя власть? Где ты была, когда мы вершили судьбы этого мира на поле брани? Ты лишь тешишь себя иллюзиями, Марна! Признай это!
Невольно он, должно быть, старался ранить ее, надеялся отомстить за ту боль, что она причинила ему. Но, казалось, его неверие в ее силы ничуть не задело колдунью.
– Тебе хотелось бы увидеть мою силу, – произнесла она с ласковой снисходительностью. – Лучше и не проси об этом. Есть вещи, слишком опасные для простых смертных, чтобы будить их из простого любопытства. А что до иллюзий… Откуда тебе знать, не был ли ты окружен ими всю жизнь? Ибо никогда не решались дела королевств на полях сражений. В спальнях, да! В кабинетах монархов, может быть! Но и это, чаще всего, им только казалось. В крохотной избушке, в лесной глуши вершились судьбы Аквилонии! И все было бы так, как задумала я… Я! Слышишь, Троцеро! Все было бы так, если бы безумец не воскресил древних богов, перед мощью которых меркнет все. Но это еще не конец, Троцеро. Слышишь – это не конец!
Надменной гордостью зазвенел ее голос.
– Именно так, а не иначе, Троцеро, чтобы там ни думали вы все! Я – знаю! И мне нет дела, известно ли это кому-либо еще.
Но граф слишком давно знал эту женщину – даже если с трудом узнавал ее сейчас, и путался, каким именем называть – чтобы не уловить затаенного страдания под нарочитым высокомерием.
И он ответил не словам ее, но той боли, которую чувствовал в них.
– Ты не пришла бы ко мне, Мелани, если бы все обстояло именно так.
По тому, как она дернулась чуть заметно, он понял, что попал в цель.
– И дело даже не в том, что тебе понадобилась помощь того жалкого червя, каким ты меня считаешь… Нет! Тебе наскучила безвестность, и ты возжелала признания!
Наступило молчание.
Троцеро поймал себя на том, что не осмеливается даже шелохнуться, точно опасаясь, что любое его движение способно вызвать взрыв.
Ведьма первой нарушила безмолвие.
– Ты никогда не перестанешь удивлять меня, Троцеро. Плечи ее опустились, царственная осанка исчезла. Она подошла к стулу и повалилась на жесткое сидение, случайно задев свою клюку, прислоненную к стулу. Та упала, и резкий звук заставил графа вздрогнуть.
Теперь перед ним сидела просто усталая немолодая женщина, сломленная заботами и горестями. Впрочем, иллюзия длилась недолго. Марна вновь распрямила спину. Во всем виде ее теперь явственно читался вызов.
– Да, мне нужна твоя помощь. Иначе я не пришла бы, ты прав. – Теперь уже она старалась ранить его, но он воспринял это как признак слабости и был прав. – И ты поможешь мне!
– Да, я помогу тебе, Марна! – вздохнул граф. – Разве я мог когда-нибудь отказать тебе? Говори.
Но она молчала, и он воскликнул, пораженный, что не догадался сразу.
– Ну, конечно, ты уже говорила! Валерий. Ты же за этим пришла?
Женщина сокрушенно кивнула.
Совершенно нелепое желание выговориться, облегчить душу перед единственным человеком, способным понять ее и простить, было невыносимо… но она преодолела его. Ни к чему Троцеро знать, на что она пошла ради того, чтобы сделать Валерия королем Аквилонии. Даже для его безграничной преданности и любви подобные откровения могут оказаться непосильным испытанием. Да и разве способен мужчина понять все, на что способна женщина ради своего ребенка!
Честь. Мораль. Все эти благоглупости, эти пустые, лишенные смысла слова они ставят на первый план – не сознавая главного. Нет, Троцеро ни к чему этого знать.
– Нашему сыну грозит опасность, – сказала она просто. – И ты должен его спасти.
С минуту Троцеро обдумывал ее слова, что-то взвешивая в уме.
– Все не так страшно, как тебе кажется, – заметил он наконец. Голос его звучал ободряюще. – Ничего с нашим мальчиком не случится. Хотя, – улыбнулся он, – я рад, если ты думала иначе. Это подарило мне встречу с тобой, и, несмотря ни на что, я благодарен судьбе.
Марна пропустила эту неуместную галантность мимо ушей.
– Все куда страшнее, чем кажется тебе, – отозвалась она в тон его словам. – Гораздо страшнее, поверь.
– Не знаю, что ты там вообразила себе о силе, которой якобы обладаешь, – усмехнулся пуантенец, – но оставь дела государства тем, кто в них хоть что-то смыслит! Двор никогда не позволит, чтобы хоть волос упал с головы принца. Кто же осмелится пролить кровь наследника престола? Об этом нечего и думать!
– Двор ничего не решает, – невозмутимо сказала она. – И кивает покорно на все, что скажет Нумедидес. Можешь забыть об этих паяцах.
– Вздор!
Троцеро не в силах был примириться с услышанным. Слова Марны показывали, что она осведомлена о делах дворцовых не хуже, чем он сам. Но как такое возможно в том монастыре – или лесном ските, где, по ее словам, она провела эти годы?
– Нумедидес не осмелится пойти против кузена. Раз Вилер не оставил завещания, судьбу королевства должен решить Суд Герольда, а это суд Митры. И людскому вмешательству он не подвластен.
Марна со свистом втянула в себя воздух, точно пытаясь сдержать рвущееся с языка ругательство.
– Кто из нас двоих слеп, Троцеро? – прошипела она зло. – Или мозги твои настолько размякли к старости, что ты не в состоянии разглядеть виселицы, даже когда тебя сунут башкой в петлю?! Какой Суд Герольда? О чем ты говоришь? Неужто ты думаешь, Нумедидес доведет дело до честного поединка? Мой сын в тюрьме! В тюрьме, Троцеро, и ему грозит смерть!
Голос ее сорвался на крик.
Ему и прежде доводилось видеть ее в таком состоянии, когда гнев и отчаяние были слишком сильны, чтобы она могла совладать с ними, – и он всегда терялся перед напором ее чувств. Вот и сейчас, беспомощный, он мог лишь слабо пробормотать:
– Мелани, прошу тебя, не преувеличивай. Я знаю, что Валерия взяли под стражу по ложному обвинению. Но никто всерьез не верит, что он виновен. Не пройдет и нескольких дней, как его выпустят на свободу. Если нет, то я лично пойду к Нумедидесу и потребую…
– Замолчи! – Слова его, вместо того чтобы успокоить Марну, лишь подлили масла в огонь ее ярости. – Замолчи, или я вырву твой глупый язык! Как можешь ты не зреть очевидного?
– О чем ты говоришь?
Изумление его было искренним, и Марна неожиданно успокоилась, по крайней мере, достаточно, чтобы объяснить:
– Верит кто-то в виновность Валерия или нет, уже не имеет значения. Они не верят – но они осудят его. Осудят и казнят! Если только мы не освободим его.
– Я сделаю все, что ты пожелаешь, Мелани, – отозвался старый воин немедленно. – Но я по-прежнему не могу понять, почему ты так настаиваешь на невозможном. Никогда еще в Аквилонии не казнили принцев крови. Никто не осмелится…
– О, да, – прервала она его презрительно. – Яд в бокале или стрела в спину были нам куда привычнее.
Слепая, она не видела исказившегося от боли лица графа.
– Но на сей раз можешь мне поверить. Валерий будет признан виновным и казнен. Нумедидес добьется своего.
Троцеро покачал головой.
– Не могу поверить. Ведь Валерий любим народом. Он кумир гвардейцев. Драконы готовы за ним в огонь и в воду.
– А тебе известно еще меньше, чем я думала… В голосе Марны звучало сожаление.
Ей захотелось рассказать своему бывшему возлюбленному о том, какая древняя сила завладела Нумедидесом и направляет все его поступки, что силе этой невозможно противостоять обычными способами, и с ее помощью он способен добиться всего, чего пожелает. Но, мгновение поразмыслив, решила не обременять графа излишними знаниями.
Разум его не был подготовлен к восприятию сверхъестественного. Это могло лишь вызвать недоверие к ее словам. И она решила поискать более доступных объяснений:
– За то время, что ты лежал раненый, во дворце многое изменилось. Расстановка сил совсем не та, что прежде.
– Как такое возможно?
– Нумедидес взял на службу отряд наемников. Фактически, весь дворец в их власти. Твой хваленый Альвий и чихнуть не может, чтобы кто-то из них не оказался у него за плечом и не пожелал доброго здравия…
Троцеро вспомнил, что командир Черных Драконов был в числе заговорщиков, и содрогнулся.
– Невозможно, – побелевшими губами прошептал граф.
Но почему ему не донесли об этом? Как посмели оставить в неведении?!
Точно читая его мысли, Марна заметила:
– Твои слуги щадят тебя, граф. А может, были попросту подкуплены. Должно быть, и в твоей свите есть предатели. Немедиец неплохо поработал, готовя заговор. Вот только не успел воспользоваться его плодами…
– Так значит я все же был прав! Этот проклятый немедийский пес?
Граф вскочил с кресла, точно намереваясь броситься немедленно на поиски посланника, но приступ жестокой боли скрутил его пополам, и он со стоном опустился в кресло.
– Забудь о нем! – Марна пренебрежительно махнула рукой. – Если он так волнует тебя, то знай, что он достаточно поплатился за свою самонадеянность. Волк умерщвлен оленем – Нумедидес рассчитался с ним.
– Нумедидес?! Быть не может! Этот слизняк…
– Еще как может.
Ведьма ожесточенно скрипнула зубами.
– Вы все считали его ничтожеством, признайся! Никто не удосужился даже проследить, чем он занят, – а он набирал потихоньку сторонников, готовился к захвату власти. И покушение на Вилера оказалось ему на руку. Он сориентировался быстрее, чем мы могли бы ожидать. А теперь он слишком силен, чтобы пытаться его остановить.
Она обняла себя руками за плечи, точно ей внезапно стало холодно.
– Его уже не остановить, – прошептала она обреченно.
Острая, точно клинок, жалость пронзила сердце графа. Больше всего ему бы хотелось прижать ее к груди, утешить поцелуями… Но перед ним была уже не его Мелани. И он не был уверен, что сможет поцеловать ее нынешнее лицо.
Однако что-то он еще мог для нее сделать.
– Не уверен, насколько ты убедила меня, – произнес он как мог рассудительно. – Но я уже сказал и повторю хоть тысячу раз: я сделаю все, о чем ты не попросишь. И с радостью отдам жизнь ради нашего сына.
– Надеюсь, так далеко не зайдет, – равнодушно произнесла Марна.
Кроме судьбы Валерия, ничто не заботило ее по-настоящему.
– Слушай внимательно, Троцеро! Когда его поведут на суд…
Аой.

ВРЕМЯ ВОСПОМИНАНИЙ

Вернувшись в опустевшие покои Амальрика Торского, ставшие ее временным пристанищем, Марна устало опустилась на кушетку, стоявшую в кабинете барона, и, сделав над собой усилие, постаралась стереть из памяти разговор с Троцеро.
Более всего она досадовала на ту бурю чувств, что граф пробудил в ней, – чувств, о которых она давно позабыла и возрождение которых не сулило ей радости. Единственной страстью ее до сего дня была тревога за сына и непомерное честолюбие.
Но теперь она не узнавала сама себя.
Пуантенец изменился, и в то же время остался прежним. Встреча их напомнила Марне обо всем, что было утрачено ею на избранном тернистом пути, и едва ли не впервые она усомнилась в том, насколько верным был ее давнишний выбор.
Все, что совершила она, было содеяно ради блага сына. Но сын обманул ее надежды! Он вырос совсем не таким, каким ей хотелось видеть его. Без следа той внутренней силы, что отличала его отца.
О, мой Валерий!
Думать о нем было слишком мучительно. Возможно, она сама повинна в том, каким стал ее сын. Она покинула его, когда он более всего в ней нуждался. Не воспитала его, не передала того, что должна была бы передать.
Пожертвовав всем, чтобы обеспечить его будущее, она собственными руками лишила сына того, в чем он сильнее всего нуждался. Отдав за обладание магической силой все, что имела: зрение, красоту, титул и богатство, – Марна лишь сейчас осознала, что своими руками расколола чашу, которую намеревалась наполнить доверху плодами своего колдовского искусства.
Жертва оказалась напрасной; цена – слишком высокой.
Нет! Она не имела права думать об этом сейчас.
Невозможно, чтобы так было в действительности! Это говорит в ней усталость и отчаяние.
Да, у Валерия есть свои слабости, – но у кого их нет! И то, что она потерпела поражение сейчас, не означает еще, что битва проиграна.
Она спасет сына. И подарит ему трон!
Приободрившись, Марна поспешно перевела мысли свои в другое русло, опасаясь, как бы отчаяние вновь не захлестнуло ее. Магические чувства, куда более сильные, чем обычное человеческое зрение и слух, показывали, что во дворце все затихло. Должно быть, наступила ночь. Она и не подозревала, что задержалась у Троцеро так надолго.
Колдунья усмехнулась, довольная собой.
И не могла даже вообразить, что в этот самый миг, в тишине своих покоев, Троцеро Пуантенский дает волю слезам, которых не лил уже тридцать лет, оплакивая их погибшую любовь – и ее, женщину, убежденную, что никакая цена не может быть слишком высока за то, что она жаждала получить…
Внезапно находиться одной в опустевших покоях барона сделалось дочери Хагена невыносимым. Прежде, в лесу, она могла по нескольку лун не видеть ни единой живой души и нимало не страдать от этого. Одиночество не мучило и не пугало ее. Но здесь, в Лурде, беспорядочное бурление жизни ощущалось во всем: в доносящихся снаружи голосах и смехе, запахах готовящейся пищи, в шелесте шагов.
И безлюдная башня не казалась пустой.
Она несла в себе отпечатки бесчисленного множества душ, постоянно снующих здесь, со своими заботами и радостями, горестями и надеждами. И слепая колдунья обостренным магическим чутьем ощущала их явственно, как муравьев, ползущих по коже.
Нет, если уж ей суждено пережить бессонную ночь, то пусть иные призраки окружат ее.
Призраки далекого прошлого.
Ступая неслышно, точно сама обратившись в тень, колдунья вышла из башни и, пройдя крытой галереей, что соединяла апартаменты посланника с правым крылом дворца, вступила в парадные покои Лурда.
Она не была здесь более тридцати зим.
Если о чем и сожалела ведьма в этот миг, так лишь о зрении, отнятом у нее Митрой, ибо ныне она лишена была возможности взглянуть на сам дворец, увидеть, насколько изменилось убранство покоев за эти годы, насладиться видом дорогих сердцу мест.
Магия давала ей возможность только ощущать людей, их приближение, настрой, угрозу, исходящую от них. Перед внутренним взором ее создавался облик человека, но то было скорее выражение его истинной сути, нежели личина, которую он показывал миру изо дня в день.
Так, сын почему-то всегда виделся ей усталым седовласым старцем, хотя Марна сознавала, что ему всего тридцать две зимы от роду; Нумедидес являлся прежде в облике вислогубого шута – ныне же оленья морда затмила в нем человеческие черты, и лик его сделался нестерпим взору; в голосе немедийского барона слышался ей птичий клекот, и сам он напоминал кречета, готового безжалостно рухнуть с небес на добычу – но пылу его недоставало рассудочности, и самое коварство его было лишь бессмысленной жестокостью стервятника.
Однако ведьма могла лишь гадать, что узрела бы, доведись ей взглянуть магическим зрением на тех, кого знала прежде.
На отца, например.
Наугад она свернула в какую-то залу и, ощутив впереди открытое пространство, восстанавливая в памяти план дворца, догадалась, что перед ней одна из малых королевских приемных. Женщина застыла в дверях.
Как странно, что ноги привели ее именно сюда.
Кто-то, должно быть, слуга, взволнованно осведомился, не может ли чем помочь святой матери. Марна невольно вздрогнула. Ах, да, проклятая ряса все еще была на ней! Опуская пониже капюшон, чтобы ненароком не обнажить изуродованные черты, она глухим голосом отослала непрошеного помощника прочь.
Ее немедленно оставили в покое.
Чувства подсказывали колдунье, что появление в покоях дворца митрианки вызывает недоумение, но час был поздний, слуг вокруг оставалось все меньше, да и те, кто спешил мимо по своим делам, достаточно набегался за день, чтобы не проявлять недолжного любопытства.
Она могла быть спокойна, что ее не потревожат.
Неспешно, почти нерешительно, Марна ступила в залу, и первый же шаг вернул ее на тридцать с лишним зим назад, в то забытое ныне время, когда даже не Фредегондой звалась она – но Мелани. Память возвращала ее в тот день, когда они расстались с отцом. Ни один из них еще не знал, что это навсегда. Они прощались в этой комнате.
Здесь. На том самом месте, где стояла она сейчас.
Сосредоточившись, Марна сумела даже различить собственный, едва уловимый отпечаток.
И полустертый след отца.
– Ты сделаешь то, что я велел тебе, Мелани! – грохотал в покоях голос Хагена, так что огоньки свечей трепетали, точно под порывами ветра.
Огромного роста, широкоплечий, без единого седого волоска в бороде, венценосец и к зрелым годам не утратил пыла, отличавшего его в юности, и по-прежнему наводил священный ужас на домочадцев.
Юная Мелани, сжавшись в комочек – так пугали ее лишь гроза и отцовский гнев – не смела поднять глаз на короля.
– Ты избавишься от проклятого ублюдка и останешься здесь!
У нее едва достало сил покачать головой.
– Я уеду к мужу, отец. Он ждет меня.
– К мужу?! – В голосе Хагена звенел металл. – Как мило с твоей стороны наконец вспомнить о нем! И ты надеешься, он примет тебя такой?
Девушка надменно пожала плечами, как всегда, когда вспоминала о графе Антуйском. Кровь королей текла в ее жилах, и, как ни страшилась она аквилонского владыки, покорная униженность никогда не отличала ее.
– Орантису нужен Шамар, особенно теперь, когда Антуя разорена чумой. Супруг мой примет меня с распростертыми объятиями.
– Ты забываешься, дочь! – Строптивость Мелани вывела короля из себя. – Я даровал тебе Шамар – и в моей власти отнять его! Серьен не откажется присоединить такой славный кусок к своим будущим владениям!
При упоминании имени брата глаза принцессы вспыхнули ненавистью.
– Лучше бы ты отдал Тауран Вилеру, отец! Я всегда говорила тебе – Серьен не способен управлять провинцией. Королевская орифламма не для него! Он слишком мелок для этого! Пожалуй ему отряд лучников, и он будет счастлив!
– Молчи! – Рык Хагена потряс стены. – Ты еще смеешь давать мне советы! Ты, непокорная… В последний раз говорю я тебе – смирись! Избавься от младенца. Останься в Тарантии. Иначе изведаешь всю полноту отцовского гнева!
– О-о, – протянула Мелани то ли испуганно, то ли насмешливо. – Если гнев этот таков же, какова отцовская любовь, то я заранее трепещу, мой повелитель! Но мое решение неизменно. Я вернусь в Шамар, к Орантису, и ребенок мой родится там.
Хаген захохотал, но смех его прозвучал фальшиво.
– Ты никогда не заставишь мужа поверить, что дитя от него! Всей Аквилонии известно, что супруг твой бесплоден, как срезанный колос. У ложа его знахарок и лекарей сменилось едва ли не больше, чем девок, с которыми этот несчастный надеялся доказать свою мужественность. Как сможешь ты убедить его, что носишь его ребенка?
– Это моя забота.
Страх оставил Мелани. Она стояла гордая, непоколебимая, и царственная стать ее не могла не внушать восхищения. Король даже отступил на шаг, мгновенно залюбовавшись ею, но принцесса, поймав устремленный на нее взгляд, с такой ненавистью вперила взор в отца, что он невольно отвел глаза.
Это была ее первая победа.
– Орантис согласится со всем, что я скажу ему, можешь мне поверить. К тому же, Шамару необходим наследник. Особенно теперь, когда жена Серьена разродилась сыном. Так что не надейся убедить меня, отец.
Король заскрежетал зубами. В былые дни он не постеснялся бы собственноручно отхлестать плетью непокорную дочь, но теперь время было не то.
И грубой силой тут едва ли можно было что-то решить.
– Что ж, – заставил он себя произнести почти спокойно. – Если решение твое твердо – поезжай. Но можешь мне поверить, Мелани, ты совершаешь ошибку. Помяни мои слова, когда лишишься и провинции, и мужа, и останешься одна, с бастардом на руках. Не надейся тогда, что кто-то из нас протянет тебе руку помощи. И даже твой пуантенский хорек не даст тебе приюта.
Ему почудилось, в глазах дочери мелькнула тень страха, и король воспрял духом. Ему удалось-таки запугать строптивицу! Немного ласки теперь – и он добьется своего.
– Мелани, – начал он нежно и, приблизившись к дочери, попытался обнять ее за плечи.
Она резко отстранилась, и рука короля повисла в воздухе. Хаген сделал вид, что не заметил этого.
– Мелани, любовь моя! Единственная. – Он говорил теперь почти шепотом, увещевательно, чувствуя, что вот-вот сопротивление будет сломлено. – Ты же знаешь, я не могу жить без тебя. Вспомни, как счастливы мы были до этой размолвки! И разве не дал я тебе все, чего могло бы пожелать твое сердечко? Провинцию в наместничество, хотя прежде я и помыслить не мог дробить королевство на части; но ты захотела этого – и получила свою долю Аквилонии. Мужа, покорного и незаметного, который не докучал бы тебе своим вниманием. Украшения, почет, богатство. Я дал тебе все, Мелани! А ты? Ты отказываешься единственный раз исполнить мою волю! Ты бросаешь меня, Мелани, после всего, что я сделал для тебя!
С ужасом принцесса увидела слезы на глазах отца, и это ранило ее сердце. Решимость ее поколебалась… Но в тот же миг она вспомнила, чего требовал от нее Хаген, и в глазах ее помутилось, и гнев испепелил остатки жалости.
Она расправила плечи.
– Не уговаривай меня, отец! Все бесполезно. Мое решение твердо, и я не изменю его. Ребенок родится в Шамаре, а после унаследует твой престол. Чего бы это не стоило мне, я этого добьюсь. Ты знаешь, я сдержу слово.
Король покачал головой. Теперь в голосе его не было и следа притворной нежности. Неблагодарная дочь отвергла его любовь, презрела заботу и участие, которыми он готов был окружить ее. Она заслуживала той участи, что ждала ее впереди.
– Ступай прочь с моих глаз, Мелани, – отчеканил правитель. – Я даю тебе три седмицы, чтобы одуматься. Поезжай в Шамар, если так хочешь этого, взгляни в последний раз на провинцию, которой вскоре лишишься. Навести мужа, который никогда не сумеет дать тебе того, что необходимо моей дочери для счастья… Посмотри на все это. Поразмысли. И возвращайся ко мне. Это мое последнее слово.
Тяжелым шагом король двинулся к выходу. Стены малой приемной разом сузились, нависая над девушкой, точно своды пещеры, в любой миг угрожая раздавить ее. У самых дверей Хаген обернулся. Долгим сумрачным взором окинул он застывшую в неподвижности дочь.
Своенравную. Надменную. Любимую.
– Я буду ждать тебя, Мелани, – сказал он ей на прощание. – Помни, я буду ждать…
Должно быть, он и впрямь любил ее. Ловя отголоски давних страстей, бушевавших когда-то в этих самых покоях, Марна могла думать об этом без гнева и пристрастия.
Он был ее отцом и любил ее.
Она убила его, чтобы не дать погубить своего ребенка.
О, она знала Хагена лучше, чем кто-либо из живущих. Лучше, чем мать, которую он свел в могилу своим равнодушием и жестокостью, хотя та боготворила самую землю, по которой ступал ее венценосный супруг. Лучше, чем Серьен, подлиза и ябедник, дрожавший, когда тень отца падала на него. И уж конечно, лучше чем Вилер, видевший в короле лишь героя, лишенного человеческих слабостей и недостатков, мифическую фигуру, наподобие Кулла, которому он так стремился подражать.
Когда бы они знали то, что известно было ей…
Хаген был великим королем – но и чудовищем. Держава была его единственным божеством, он жил лишь ею, и все мысли и чувства правителя были об Аквилонии.
Она для него была высшей милостью и наградой. Она заменяла мать, супругу и дочь.
Но во всем, что касалось страстей человеческих, король был слеп, неукротим и жесток, точно бык на арене, раздразненный зингарскими пикадорами. Если случалось ему пожелать чего бы то ни было, он шел к цели напролом, не считаясь ни с законом, ни с моралью, ни с чувствами ближних.
Никакая преграда не останавливала его.
Мелани, единственная из детей Хагена, была в этом похожа на него. Лишь она осмеливалась дать отцу отпор. Ей одной удавалось добиться от него всего, чего она могла бы пожелать. Братья шутили, что сестра их – ведьма, околдовавшая короля, так что он готов исполнить любую ее волю.
Они были недалеки от истины.
Настояниями дочери, правитель Аквилонии разделил свою державу на три вотчины, в каждой из которых поставил наместником одного из детей; каждому было обещано, что это лишь временно, и после смерти короля тот, кто покажет себя наиболее достойным, унаследует Рубиновый Трон.
Так Мелани достался Шамар.
Конечно, отец не во всем уступал ей. Он изгнал пуантенского наследника, едва заметил, что между юношей и Мелани зародились нежные чувства: правитель ни с кем не желал делить любовь дочери. Потому и супруга он ей избрал такого, что не мог даровать ей счастье материнства.
Королю невыносима была мысль, что ребенок может стать для Мелани дороже родителя.
Она терпела все. Терпела куда больше, чем мыслимо было терпеть женщине, и такое, что вызвало бы трепет ужаса, доведись кому узнать об этом. Но ей эта ноша была не в тягость – вплоть до того рокового дня.
До того дня, как Мелани узнала, что в чреве ее зреет новая жизнь, и отец повелел избавиться от ребенка.
Тогда она поняла, что не в силах больше терпеть.
Однако отъезд из Тарантии ничего не решил. Она слишком хорошо знала Хагена, чтобы поверить в его смирение. О, он мог говорить ей все, что угодно, усыплять ласковыми речами, как он один умел это делать – но в душе она знала.
Король не найдет покоя, пока не вернет ее.
Удар мог настигнуть ее внезапно, так, что никто и никогда не сумеет доискаться, откуда он исходил. Неведомая рука подсыпет щепотку порошка без цвета и запаха в питье или в еду королевы. Или придворный маг наложит заклятье… У нее был лишь один ребенок. А способов заставить ее потерять его – тысячи.
Битва была заранее проиграна.
Король не желал, чтобы у дочери его появился наследник, значит, он найдет возможность уничтожить младенца. Даже если ей удастся выносить дитя, жизнь его будет в постоянной опасности.
У нее была единственная возможность помешать этому. Поразить руку, несущую смерть.
Сперва эта мысль была лишь порождением гнева и страха, никакого реального намерения не стояло за ней. Воистину, Мелани и помыслить не могла о том, чтобы действительно причинить зло отцу.
Но он угрожал не только лишить ее ребенка – он хотел отнять у нее Шамар! А этого она потерпеть не могла. Жить до самой смерти на милости мужа, в нищете и безвестности? Стать приживалкой венценосного брата? Об этом невозможно было и помыслить!
Мелани слишком привыкла к роскоши двора, где была единственной королевой, к турнирам, что устраивались в ее честь, к балам, где царила лишь она одна. К власти, наконец.
Как могла она отказаться от этого?
Но разговор с отцом ясно показал его намерения: его устраивало лишь безоговорочное повиновение. Шамар он использовал, как гарантию того, что дочь останется покорна его воле; в противном случае она лишится дарованной власти.
Нет! У Марны и сейчас сжимались кулаки, так что длинные ногти впивались в ладонь, стоило ей вспомнить ярость, охватившую ее тогда.
Шамар принадлежит ей! И не будет принадлежать никому другому!
Ради этой цели любые средства были хороши.
Мысль привлечь на помощь чернокнижников пришла не случайно.
Ее ленная марка издавна славилась как провинция, где ведьмы и колдуны чувствуют себя вольготно. Прежние правители привечали их, да и сами не брезговали различными опытами, так что в наследство наместнице досталась обширнейшая библиотека манускриптов и оборудованная лаборатория.
Колдун Каледиус стал ее наставником.
Не без улыбки вспоминала Марна чернокнижника. Пусть к старости он обезумел настолько, что оборотнем-вервольфом принялся рыскать по окрестным селам, задирая крестьян, точно овец, – но он был полезен ей как никто другой. Смерть Хагена была обставлена им так ловко, что никто даже не заподозрил неладного, и случилась настолько внезапно, что король не успел изменить завещания.
Вопреки его замыслам, Аквилония так и осталась расчлененной натрое. Но уже тогда Мелани, после коронации получившая имя Фредегонда, знала, что вскоре державе вновь предстоит стать единой.
Ибо сыну ее предстояло воссесть на трон империи, а не жалкой провинции на задворках мира.
Сын.
Валерий.
Сейчас она не желала думать о том, как подвел он ее, но лишь пыталась отыскать в облике его знакомые черты. Но в нем было так мало от его отца и от нее самой.
Так мало!
И все же она возведет его на трон. Чего бы это не стоило ей! Иначе труд и страдания долгих тридцати зим пройдут впустую. И все жертвы ее будут напрасны.
Подумав, что слишком уж задержалась в малой приемной, Марна медленно направилась к двери. Она не знала, куда идти. Стояла глубокая ночь – погрузившись в воспоминания, она утратила чувство времени – и почти весь дворец был в ее распоряжении.
Все здесь будило память.
В каждом вздохе ветра звучали знакомые голоса. Она могла бы бродить здесь до бесконечности, уходя все дальше по извилистым дорожкам лабиринта воспоминаний, пока наконец не ушла бы так далеко, что возвращение стало бы невозможным…
Прошлое звало ее.
По этим коридорам бегали они взапуски в братьями, невзирая на окрики наставников, сшибая на бегу слуг с подносами, разодетых вельмож и дам. Здесь Вилер с Серьеном дрались на игрушечных мечах. Там, за тяжелым парчовым занавесом, в укромной нише, впервые позволила она Троцеро поцеловать себя…
Каким радостным и беспечным было их детство! И как дорого пришлось им заплатить за ту давнюю безмятежность!
Вилер, любимый брат, так похожий внешне на короля Хагена, но не унаследовавший ни его жестокости, ни властолюбия. Он стал первой ее жертвой.
Фредегонда чувствовала в тот день, как сердце ее разбивается на части. И сейчас, если постараться, она могла бы отыскать в памяти дворцовых стен облик брата, каким тот был, до того, как она наложила на него венец безбрачия… и плакать по нему вновь и вновь.
Но в слепых глазах Марны не было слез. Митра испепелил их своим огнем. Она не станет оплакивать брата.
Каледиус посоветовал ей не причинять Вилеру вреда. Он единственный мог сохранить королевство в целости, покуда не подрастет Валерий, законный наследник аквилонской короны. Ни Серьену, ни Орантису об этом не стоило и мечтать!
А потому жизнь Вилера была священна.
Но брат ее не должен был иметь детей! Никто не мог встать между ее сыном и троном. Единственное заклинание сделало свое дело.
У Фредегонды оставался последний противник.
Маленький Нумедидес, вечно сопливый, орущий, от одного вида которого маркграф Серьен, его собственный отец, кривился, точно от зубовной боли. Он был таким хилым, болезненным, что никто не верил, что он доживет хотя бы до пяти зим. Лекари отчаялись хоть чем-то пособить этой беде.
И Фредегонда, которая сама лишь недавно стала матерью, не решилась сделать роковой шаг и умертвить чарами сына Серьена. Жалость к Госвинте, его жене, грустной забитой толстушке, взирающей на мир с вечным страхом, удержала колдунью.
Как она жалела об этом теперь!
Она подарила Нумедидесу жизнь.
Но по совету того же Каледиуса сделала все, чтобы и кузен ее сына не мог претендовать на то, что принадлежит Валерию волею небес. Нумедидес остался в живых, но чары, что она навела на мальчика, были подобны капкану, приманкой в котором стала корона Аквилонии.
И если случится такое, что не ее сын, а Нумедидес возложит на главу свою золотой обруч, Заклятье Осени пробудится, подобно тигру, мирно спящему в зарослях, до той поры, пока не потревожит его охотник.
И тогда принцу не долго останется торжествовать победу!
Время в его теле убыстрит бег. Каждый день, прожитый им, станет луной, луна – зимой, а зима – веком. Нумедидес состарится мгновенно – магия Фредегонды сведет его в могилу быстрее, чем он успеет зачать наследника.
Видят боги, древние и нынешние, она не хотела убивать никого больше!
Избавившись от непосредственной угрозы в лице Хагена, Фредегонда готова была смиренно ждать, пока не настанет ее время. Пока Валерий не подрастет и не будет готов взять то, что принадлежит ему по праву крови.
Но ей не позволили… Людская алчность и злоба помешали ей, не дали отойти в сторону.
Будь они прокляты во веки веков!
Из-под капюшона митрианки донеслось сдавленное рычание, и благо, что рядом не оказалось никого, кто мог бы услышать ее.
Она не знала, как удалось братцу Серьену прознать, чем занимается она в уединении своего замка. Должно быть, подкупил слуг, чтобы те доносили ему – такого вполне можно было ожидать от этого маленького мерзавца и соглядатая! Он принялся угрожать ей… Ему было мало Таурана! В ту пору в Аквилонии борьба с колдунами набирала силу, и этот выкормыш свиньи был уверен, что заставит сестрицу потесниться в своих владениях.
Он плохо знал ее!
Руками Орантиса, своего супруга, Фредегонда сделала все необходимое. На сей раз отвар цикуты, а не колдовство, сотворил свое черное дело.
Но исполнители были намеренно небрежны. Они оставили следы – однако не те, что могли бы привести к королеве. Фредегонда не сомневалась, что Вилер заподозрит недоброе.
Знала она и о том, что горячий нрав брата и его понятия о чести не позволят оставить зло безнаказанным.
Ей оставалось только ждать.
Правда, она не удержалась, чтобы не пособить Вилеру, хотя бы в малости. В конце концов, понятие чести семьи было не чуждо и ей. Всякий поднявший руку на потомка Хагена, должен был поплатиться…
Чтобы помочь брату отомстить, она лишила супруга магического Оберега, хранившего его презренную жизнь. Кривой Илений, местный ювелир, изготовил искусную копию талисмана, которую она и положила в шкатулку вместо настоящего.
Правда, когда боевой рог позвал графа в бой, на защиту Венариума, обнаружилось, что исчезла и изготовленная Фредегондой подделка – и тайна этой пропажи тревожила колдунью и по сей день; сколько ни секла она слуг, правды от них добиться так и не удалось.
Затем амулет вновь появился на прежнем месте – видно тот, кто брал его, вернул, испугавшись гнева королевы.
И история эта была забыта.
Гораздо больше тревожило Марну то, что истинный Оберег Кулла так и не попал в руки ее сына.
Со времени смерти мужа она вернула подлинный талисман на прежнее место, в ожидании дня, когда сын, став королем Аквилонии, сможет носить его по праву. Подделку же она со всей торжественностью вручила Вилеру, когда подписывала отречение от шамарского трона, в знак полной преданности новому сюзерену.
Брат был растроган до слез. Он был так уверен, что отныне сделался неуязвим для врага… Фредегонда смеялась над ним в душе.
Наивный глупец!
Как будто она могла бы отдать в чужие руки подлинную реликвию. Как плохо все же знали ее братья!
Но затем случилось непредвиденное. Должно быть, она и впрямь слишком долго испытывала гнев Солнцеликого, о чем не уставал предупреждать ее Гретиус. Хотя как тогда похотливому жрецу удавалось самому коптить небо так долго, было для Марны загадкой.
Наводнение.
Все, случившееся тогда, помнилось ей крайне смутно. Крики, боль, надвигающаяся стена воды, от которой, казалось, не было спасения. Плач маленького Валерия. Ее упрямая борьба со стихией. Ледяные струи. Мизрах, явившийся на помощь, когда у нее уже не оставалось надежды на спасение. Кровь, что отдала она демону за свое спасение…
Отныне ей не было пути назад. Обезображенная, несущая на себе печать проклятия Митры, Фредегонда не могла вернуться ни в Шамар, ни в Тарантию. Ее появление, прежде всего, стало бы гибельным для сына.
Отпрыску ведьмы никогда не занять аквилонский трон – это она понимала без слов.
И потому, как ни разрывалось первое время ее сердце, Фредегонда, ставшая Марной, ни дня не жалела о принятом решении. Стоило разве что пожалеть о том, что подлинный Оберег Кулла, оставшийся в ее покоях во дворце, так и не попал к законному наследнику.
Подлый Гретиус, да пожрут псы Преисподних его печень, похитил амулет, на который давно уже точил свои гнилые зубы!
Марна оказалась бессильна воспрепятствовать ему.
Лишь недавно, когда немедиец рассказывал ей о происшедшем в последний день Осеннего Гона, узнала колдунья о судьбе талисмана. Оберег послужил изгнанию Цернунноса – что ж, и это было неплохо. Похищенное сокровище не пошло жрецу на пользу.
Марна криво усмехнулась изуродованным ртом.
Как долго шла она к этому дню! Через столько смертей! Через столько разрушенных судеб! Но она не сожалела ни о чем. И если бы Сет-покровитель даровал ей возможность прожить жизнь сначала, лишь одно она изменила бы в тех днях.
Без тени жалости, точно ядовитую гадину, выползшую погреться на камнях, раздавила бы она Нумедидеса!
…Покалывание в затылке – словно тысячи ледяных иголочек вонзились внезапно в мозг – вывело колдунью из забытья, и она была благодарна немедийцу, который своей попыткой установить ментальный контакт вернул ее к реальности. А не то она так и осталась бы бродить навеки по Серым Равнинам собственного прошлого, окруженная тенями дорогих усопших, которые ныне были ближе ее сердцу, чем любой из живущих.
Но Амальрик напомнил ей о тревогах дня сегодняшнего, что также скоро станет минувшим. И Мелани с Фредегондой вновь отошли в тень, уступая дорогу Марне, так что одна только Марна, слепая ведунья, наконец снявшая маску, отозвалась на его призыв.
И он даже не знал, что разговор их слышит кто-то еще.
Аой.

ВРЕМЯ СУДА

Что слаще: вкус уже одержанной победы или лишь предвкушение ее?
Принц Нумедидес – единственный наследный принц Нумедидес – почти уже король Нумедидес! – поставил ноги на деревянную скамеечку, чтобы склонившемуся перед ним пажу удобнее было застегнуть золотую пряжку на остроносых сафьяновых туфлях, и откинулся в кресле, наслаждаясь последними минутами спокойствия перед грядущей суетой. Только что от него ушел королевский канцлер, которому отданы были распоряжения насчет грядущей казни преступников.
Ушел пятясь и низко кланяясь, тщетно пытаясь скрыть дрожь старческих рук с враз проступившим рисунком вен.
В задумчивости Нумедидес уставился на висевший на стене перед ним гобелен с изображением медведя, заваливающего круторогого оленя.
Или наоборот.
Возможно, это олень пронзал рогами противника? В последнее время почему-то Нумедидес все чаще ловил себя на том, что разглядывает искусную шпалеру, не переставая размышлять об этом.
Если вглядываться в гобелен достаточно долго, начинали происходить странные вещи. Удивительно точный, вытканный до мельчайших деталей безвестными мастерицами, рисунок внезапно расплывался в сознании, накатывал приливными волнами, с каждым разом захватывая все больше, поглощая его целиком. И вот уже Нумедидес точно сам оказывался на лесной поляне, и это его кости трещали и ломались в яростной схватке, его жилы рвались от непосильного напряжения.
Он чуял приторный запах крови. Слышал предсмертный хрип врага.
Нескончаемой была эта схватка, и вечной – его ненависть. Вот только странно, что никогда заранее он не мог предугадать, кем ощутит себя на этот раз: медведем или оленем. Рога или когти станут его оружием?
Точно дрался он с самим собой!
Вот и сейчас морок грозил охватить его, стоило лишь подумать об этом, – но усилием воли принц отогнал наваждение.
Туалет его был закончен.
Все было готово.
Паж подал и помог закрепить перевязь с фамильным мечом, по праву теперь принадлежащим ему, и неслышно отошел в сторону, ожидая распоряжений.
Все было готово.
Где-то далеко, в башне, томился неизвестностью узник, бывший брат будущего короля, но ему недолго оставалось ждать…
Все было готово.
Окинув взглядом свою фигуру в огромном, от пола, зеркале из полированного серебра, Нумедидес кивнул, удовлетворенный увиденным. На челе все еще сияет, стягивая непокорные кудри, серебряный обруч, отделанный эмалью, но скоро, очень скоро его сменит корона Аквилонии. И плечи укроет пурпурный, подбитый горностаем бархат…
Это Вилер не любил подобной роскоши, считал ее излишней, едва ли не недостойной. Вызывающей.
Но при нем, Нумедидесе, все будет иначе.
Жаль только, Оберег Кулла не смог принц надеть на шею, ибо любое прикосновение к золотому диску все так же невыносимой болью жгло пальцы, но и это было лишь досадной мелочью, неспособной омрачить торжества.
Непобедимая мощь Бога-Оленя стала отныне щитом Нумедидеса. Пока Цернуннос на его стороне, ничто не могло причинить вреда правителю Аквилонии.
Так на что ему эта жалкая игрушка, украденная в детстве у доверчивого кузена? Безделица, которой этот глупец намерился отогнать вервольфа?
Он вспомнил, как торжествовал, когда ему удалось сорвать с бесчувственного тела брата драгоценный амулет. Как долгие годы он прятал заветную реликвию в медной форме для печенья, которую стащил на кухне…
Был ли в этом смысл? Что дал ему Оберег Кулла – ничего!
Нет, отныне мощь Нумедидеса иной природы! Не жалкий огненноликий божок, но истинный Властитель Леса оберегает своего слугу. И на его алтарь будет брошен проклятый валузийский талисман, после того как кузнецы расплющат молотом ненавистный солнечный образ!
Но что если не ждать кузнецов, а уничтожить уродливый диск с изображением Солнцерогого прямо сейчас? Пожалуй, это будет достойной жертвой Цернунносу перед грядущим.
Не хуже тех, что он принес ему раньше…
Принц вспомнил изломанное тело деревенской девки на берегу и поежился от удовольствия. О, как приятно было терзать ее мягкое белое тело! Как сладостно было сомкнуть свои мощные длани на ее гусином горле!
Жаль только та, другая ускользнула от них!
Релата Амилийская.
На лицо будущего короля набежала туча. Как посмела эта грязная продажная девка умереть, после того как он