однако теперь дал полную волю гневу.
С Нумедидесом у него и прежде случались споры на эту тему, – для Его Высочества, видите ли, королевский суд начинался слишком рано, чтобы он мог подняться к этому часу. Не действовали ни увещевания, ни уговоры. И лишь когда Вилер пригрозил, что отошлет племянника в родное имение, чтобы тот всерьез поразмыслил на досуге над долгом правителя перед подданными, тот, казалось, взялся за ум.
Но вот отсутствие Валерия короля огорчило не на шутку. Он был так рад возвращению принца, так приветствовал его, возмужавшего, посерьезневшего, помудревшего. Возлагал на него такие надежды… Он начал даже подумывать было, не попытаться ли в завещании своем отыскать способ обойти неизбежный Суд Герольда, перед которым, по аквилонскому обычаю, должны были предстать претенденты на престол в том случае, если у них были равные права, как у двух племянников Вилера.
Одно время королю это казалось делом решенным…
К чему оставлять на волю слепого случая и ослепленных страстями и честолюбием людей решение, которое ему самому казалось столь естественным и очевидным! Однако за последние дни, в особенности, после Осеннего Гона, отношение его изменилось.
Пожалуй, теперь он мог с горечью признаться себе, что оба принца в равной степени внушают ему тревогу. Нумедидес, что день ото дня становится все взбалмошнее и истеричнее, утрачивая, похоже, остатки власти над собой, всецело отдаваясь на волю безумных страстей и извращенных прихотей. Валерий, у которого под оболочкой внешнего спокойствия и мужественной невозмутимости, все заметнее становится внутренняя неуравновешенность, почти одержимость.
Ни один из них, в его глазах, не был достоин Рубинового Трона, и порой, как сегодня, это наполняло сердце властителя ужасом. Будущее виделось ему сплошным черным пятном, грозовой тучей, чреватой бурей, надвигающейся неотвратимо, и его собственное бессилие сводило его с ума.
Ах, если бы у него были собственные дети! Он был уверен, что своих сыновей воспитал бы иначе, с младых ногтей вложив в них все необходимое, воспитав те качества, без которых не может состояться правитель. Его сыновья… Они пошли бы по стопам отца, но без его ошибок! Они бы не оступились там, где оступился он! Они… Но что толку в мечтах и благих пожеланиях! Вилер был бездетен, и имел тех наследников, каких заслуживал.
Пожалуй, он еще должен быть благодарен Митре! Будь Валерий с Нумедидесом от его плоти и крови, – какие муки пришлось бы вынести ему тогда…
Опустив голову, король шел по узкому коридору, освещенному медными масляными лампами, не поднимая головы и не замечая ничего вокруг себя. Знакомая до последнего шага дорога… он мог бы пройти ее с закрытыми глазами. Король подумал вдруг, что был бы рад послать их всех, этих наследников, придворных, кожевенников и селян, всю Аквилонию, в самую черную из преисподен Зандры, – и посмотреть со стороны, как они будут там, без него.
Но привычная трезвость взяла верх над хандрой, и с печальной усмешкой король заметил себе, что, скорее всего, сам после смерти окажется в той же преисподней, так что едва ли сгодится на роль беспристрастного свидетеля…
И все же, за какие грехи так наказывают их боги? Если он и шел порой против законов небесных и человеческих – так то было лишь на благо его родной Аквилонии, чтобы не дать иноземным псам расчленить державу, растащить ее по кусочкам. Все, что ни делал Вилер, было посвящено лишь одной этой цели. Ничего ради себя самого… И разве боги сами не благословили его на это, когда рукою Герольда вручили ему Рубиновый Трон? Разве не по их желанию совершил он все это?
Или коварство богов таково, что они сперва толкают смертного на преступление, а затем карают его за то, что поддался их искушениям?
Утомленный, король опустился на низкую, на гнутых ножках кушетку, призывая слугу, чтобы принес вина. Он вновь ощутил ноющую боль в суставах, но теперь к ней прибавилось странное ощущение в груди, точно холодной рукой кто-то сжал ему сердце и давит, давит, не отпуская, и все труднее становится вздохнуть, и кружатся перед глазами черные круги, и боль, боль…
Неожиданно все кончилось, так же внезапно, как началось. Ошеломленный король хватал ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба, не решаясь позвать на помощь из страха, что приступ возобновится. Слугу, появившегося в дверях с кувшином вина, он отпустил одним жестом. И откинулся на подушках, боясь пошевелиться.
Но время шло, боль не возвращалась. Вилер нерешительно открыл глаза. В комнате все было по-старому, он даже поразился этому, точно ожидал увидеть на месте дворца развалины.
Горел, потрескивая, огонь в камине. Стояло на столике у двери вино.
На нетвердых ногах король подошел и налил себе немного, на самое донышко. Вкус показался ему необычным, каким-то горьким, но ощущение это тут же прошло. Он выпрямился, на всякий случай, опираясь спиной о стену. Страх почему-то ушел, он не ощущал и тени тревоги или беспокойства, хотя отчетливо сознавал, что смерть только что коснулась его своим крылом.
Сын Хагена задумчиво коснулся рукой груди, где красовался амулет с изображением солнечного лика, окаймленного попеременно изогнутыми и кривыми протуберанцами. Но священная реликвия, казалось, утратила свою божественную силу, и не дарила более владельцу ни защиты, ни утешения. Что-то нарушилось в устоявшемся порядке жизни, подумалось королю, словно дал трещину сосуд, заключавший в себе волшебную жизненную влагу.
И если прежде у Вилера еще оставались надежды, то теперь он со всей ясностью понял, что дни его сочтены.
Аой.

ВРЕМЯ СТРАХА

Валерий выбрался из леса и, нещадно нахлестывая лошадь, пустил ее в галоп по тракту, торопясь как можно скорее покинуть ненавистные места. Оскорбление, нанесенное колдуньей, было слишком сильно, чтобы думать об этом без содрогания, и потому он усилием воли заставил мысли переключиться на другое.
И тут же вспомнилась ему Релата. А, подумав о ней, он не мог не обернуться направо, туда, где на вершине холма вздымались гордые стены Амилии… и в этот миг сердце у него забилось с перебоями и перехватило дыхание. Валерий стиснул в руках поводья, не в силах поверить в то, что твердили ему глаза. И все же ошибки быть не могло. Густые клубы жирного черного дыма подымались над крепостными стенами.
Нервно хлестнув коня, принц бросился вперед.
Однако, уже подъезжая к перекинутому через давно высохший ров мосту, он понял, что опоздал. Запах гари и крови встретил его, такой сильный, что тошнота подступила к горлу, заставляя, совершенно некстати, вспомнить, что он со вчерашнего дня ничего не ел.
Запах гари и крови.
Увидев двор, залитый кровью и трупы тех, кто совсем недавно привечал его здесь, он на мгновение прикрыл глаза. О, Митра, какой же демон мог сотворить такое?
Зрелище, представшее его глазам, напоминало следы резни, устроенной в Хауране шемитами Констанциуса.
С тех самых времен в самых страшных кошмарах преследовало его то видение, но Валерий был уверен, что оставил этот ужас навсегда позади. Он надеялся укрыться от него в чистой, мирной, безмятежной Аквилонии, – но теперь все его мечты о покое разбились вдребезги. Словно что-то сместилось в его сознании. Трупы в Амилии и трупы в королевском дворце в Хауране, трупы на бесчисленных полях сражений… Все перемешалось, и крики раненых, звон мечей, треск горящего дерева, – все слилось в безумной оглушающей какофонии.
На мгновение у него закружилась голова, желудок сжался от болезненных спазмов, однако Валерий постарался взять себя в руки.
Спокойно, принц! Спокойно.
Ты в Аквилонии, и все, что ты видишь, – реально, все это происходит в действительности.
Навыки воина взяли верх, и он понял, что надлежало делать теперь. Попытаться отыскать выживших, – хотя, судя по пепелищу; это вряд ли удастся. И главное – отыскать какие-нибудь следы и понять, что произошло здесь и кто был виною злодейству.
Удачно, что он оказался здесь первым.
Воронье еще не успело расклевать павших, а голодные псы растащить их кости. Да и амилийские крестьяне, что греха таить, переждав немного, осмелятся выглянуть из своих лачуг и тоже окажутся не прочь поживиться остатками хозяйского добра.
Но кто же посмел сделать все это? Кто?
Насколько он слышал, в Аквилонии давно были уничтожены все крупные разбойные шайки, и принц терялся в догадках, пытаясь объяснить происшедшее. Впрочем, первым делом нужно сообщить королю. Вилер лучше их всех ведает, что творится в королевстве. Он разберется, что случилось в Амилии.
Лошадь, испуганную, упирающуюся, Валерий вывел за ворота и привязал к дереву на холме, в полусотне шагов от замка. Немного далековато, особенно если разбойники до сих пор здесь – хотя в этом он сомневался, – однако несчастное животное невозможно было заставить стоять смирно во дворе, где оно теряло голову от близости пламени и трупов.
Сам Валерий уже вполне взял себя в руки и теперь смотрел на открывающуюся его взору картину взглядом если и не спокойным, то достаточно отстраненным.
Во дворе замка было не меньше двух десятков трупов, большей частью стражники и прислуга, даже несколько женщин. Все зарублены мечами. Стражники большей частью безоружны. Стало быть, те, кто все это проделал, приехали как жданные гости, и охранники сами впустили их в замок.
Валерий внимательно посмотрел под ноги. Он не был обучен читать следы, но понял, что здесь побывало не меньше десятка конников.
Ненависть к неведомым убийцам заставила сжаться сердце принца. Он поднял глаза на высокие стены замка, уже закопченные, с провалившейся крышей. Из окон огромными жадными языками вырывался огонь. Снопы искр с треском взмывали ввысь. Клубы дыма застилали небо, точно траурный полог. Пытаться проникнуть внутрь не имело смысла – живых там быть уже не могло.
Валерий прошел по двору, почти до самых конюшен, которые, будучи сооруженными из дерева, уже почти догорели, оставив после себя лишь дымящиеся развалины, под которыми лишь кое-где тлел огонь. Принц с облегчением отметил, что лошадей не было видно, – должно быть, им удалось вырваться на волю, или же бандиты увели их с собой.
Непонятно, почему он так радовался за животных, когда столько людей, беззащитных, невинных, лежали в лужах крови у ног его… впрочем, он не казнил себя за эти чувства, по опыту зная, насколько непредсказуемой бывает реакция человека в подобных ситуациях. Подобные чувства были естественны, – так разум его пытался справиться с пережитым потрясением.
Однако теперь предстояло самое неприятное: осмотреть тела погибших. Возможно, хоть в ком-то из них еще теплится искра жизни, и они смогут объяснить, что произошло в замке. Возможно, ему удастся отыскать хоть какие-то улики… Однако все поиски оказались тщетными. Палачи выполнили свою работу на совесть: в живых не осталось никого. И точно так же они не оставили никаких следов своего пребывания, ничего, что дало бы ключ к разгадке.
Валерий медленно пошел к воротам, даже не оглянувшись, когда что-то с ужасающим треском обрушилось сзади, – должно быть, стропила… До сих пор он старался не думать о том, что за судьба могла постигнуть самого барона и его детей, ведь их трупов он не нашел во дворе, однако следовало признаться самому себе, что надежды на их спасение почти не было. Наверняка, бандиты с той же тщательностью прошлись и по внутренним покоям замка, уничтожая всех, кто пытался укрыться от беспощадных мечей, и где-то в недрах старинной цитадели кровавое пламя поглотило тела отважного старого воина, которым так восхищался принц, и девушки, что была с ним одну короткую ночь.
Он отвязал лошадь и забрался в седло, думая теперь лишь о том, как скорее убраться прочь из Амилии. Сердце болезненно сжималось, но он не в силах был даже ощутить скорби. Он пытался вызвать в памяти голос барона, его рассказы, смех его сыновей, горячие объятия Релагы, – но на том месте, где должны быть воспоминания, была лишь глухая, сосущая пустота.
Валерий чувствовал онемение во всем теле, странное состояние отстраненности от мира, когда все звуки и образы его доходили с опозданием и приглушенными, точно через толщу воды. Он принялся яростно нахлестывать лошадь плетью, мечтая лишь об одном – оказаться как можно дальше отсюда, забыть этот кошмар. Руины дворца маленького королевства в пустыне встали перед его внутренним взором.
Демоны Хаурана вновь преследовали его по пятам.
Где-то вдалеке заухал филин, недобро и жутко, и Ораст невольно вздрогнул, поежившись. Неприятное ощущение – он не назвал бы его страхом, однако это было нечто весьма близкое, – усиливалось еще и тем, что ближе к вечеру Марна покинула его, не сказав, по своему обычаю, ни слова о том, куда направляется и когда вернется, и он остался один в крохотном слепом домишке, в окружении мертвой чащи.
Ему было зябко и неуютно, и ощущение неловкости нарастало с каждым мгновением. Деревья, огромные, черные, со стволами, искривленными, точно спина старца, тянули к нему костистые лапы, и единственным звуком, нарушавшим тишину, был редкий шорох, когда падал на землю очередной мертвый листок. Ковер из бурых тел его собратьев покрывал все вокруг, распространяя слабый запах прелости и корицы, – странное сочетание, липкое, освободиться от которого было совершенно невозможно. Еще пахло влажной землей, остывшей золой, смолистым деревом.
Ораст, сидевший на пороге дома, чтобы не пропустить появление колдуньи, невольно поежился, думая, не зайти ли внутрь, но, представив себе затхлую сумрачную комнатенку, где после захода солнца его охватывал ужас заточенного в подземелье, предпочел оставаться на воздухе.
По правую руку его над деревьями показался месяц, узкий белый серпик, – орудие пахаря, вышедшего на черную ниву неба собрать ночную жатву. Ораста пробрала дрожь. Острое лезвие луны тянулось к его душе, и он ощущал его неземной холод совсем рядом, у самого сердца.
Жрец попытался обдумать все, что случилось с ним за последние дни, все, чему лишь предстояло свершиться. Теперь он осознал наконец, в какие бездны повергла его собственная неопытность и неосторожность, глупость и вожделение, и какие ужасные жертвы потребуются от него, чтобы поправить содеянное. Он знал, что позже неминуемо придут сомнения, насколько правомочно было задуманное, имел ли он право распоряжаться чужими жизнями и проливать кровь невинных. Он знал, что придет и страх, ибо сам он рисковал всем, вплоть до самой жизни, во имя исполнения своих планов.
Все это неминуемо, однако пока Ораст гнал прочь эти мысли, удерживая их на самой грани сознания, сознавая, что они все равно вернутся, и даже не пытаясь препятствовать этому, желая лишь одного: чтобы они пришли, когда все будет кончено, когда все будет решено, и, каковы бы ни были его страхи и опасения, путь назад окажется отрезан навсегда, и руки его исполнят предначертанное, даже когда сердце будет разрываться от боли.
Луна всходила все выше, выбираясь из черных сетей, сплетенных голыми ветвями, и понемногу Ораст почувствовал, как отступает тоска, уходят, точно бледные призраки, страхи, и самое сознание его теряет четкость и остроту.
Он остался один на один с лесом и ночью, впуская в обезмысливший мозг всю полноту сумеречной жизни, сливаясь с прохладным потоком. На несколько нескончаемых мгновений душа его, несомая черной приливной волной, расширилась вольно, взмыла ввысь, бескрайняя, неподвластная никаким законам, и опустилась на мир огромной сетью, в ячейках своих улавливая неясные, смутные образы, сгущая их усилием воли, придавая осязаемость и объем, делая доступными пониманию.
Это было сродни магическому зрению, – с той лишь разницей, что он видел не только то, что непосредственно окружало его, но и все, что находилось бесконечно далеко, как в прошлом, так и в будущем, точно сознание его вырвалось на миг в ту поразительную область, где не существует преград и различий между временем и пространством, где точка равна вечности, мгновение – миру, и познавший единое познает бесконечность.
Он видел девушку, обнаженную, златокожую, бесстыдно раскинувшуюся на шелковых простынях, лицо, запрокинутое, с приоткрытыми зовуще губами, темными кругами под огромными, жадными глазами, и признал в ней Релату, и ужаснулся ей.
Видел мужчину, грузного, седеющего, полного величавого достоинства, в алой виссоновой мантии и золотом обруче короны, и, не узнавая, дал ему имя, и преисполнился скорби.
Видел двух принцев, сошедшихся в жаркой схватке; две державы – и небеса над ними, затянутые дымом пожарищ.
Видел книгу, магический фолиант, с растрескавшимися от времени страницами, покрытыми мушиной скорописью выцветших чернил. На глазах у него они насыщались цветом, становились сперва огненно-алыми, затем густо-багровыми, переполнялись, набухали влагой, что вдруг выплеснулась на древний пергамент горячей волной и хлынула безудержно, потоками крови заливая мир, державы, правителей их, девушку на шелковых простынях с кожей цвета гречишного меда…
Видение это длилось лишь миг – и тут же началось падение в реальность, головокружительное, болезненное, но мир, в который он погрузился, который сгустился вокруг, полный земли и ветра, запахов и звуков, уже не был прежним. И Ораст содрогнулся от ужаса, ведомого лишь тому, кто заглянул в зеркало грядущего и узрел там собственную беспомощность что-либо изменить.
Где-то вдалеке вновь заухал филин.
Через несколько мгновений из лесной чащи донесся шум, едва слышный, на который в обычном состоянии Ораст едва ли обратил бы внимание, приняв его за шелест ветвей или травы, – но теперь восприятие его, обострившееся, точно у дикого зверя, обрело способность различать малейшие оттенки, насыщая их значимостью и смыслом.
Он поднялся навстречу Марне.
Как обычно, слепая ведьма двигалась уверенно и легко, и казалось даже, что ночью ей легче ориентироваться, нежели днем, но почему он так уверен в этом, Ораст не мог бы сказать наверняка. И все же, хотя она наверняка ощутила его присутствие рядом, ведьма прошла мимо, даже не замедлив шага, не кивнув в знак приветствия, и безмолвно скрылась в душных недрах крохотного домишки.
Ораст замер в нерешительности, глядя ей вслед, ощущая, как вся его чудесная уверенность в себе исчезает мгновенно, точно вода просачивается в песок, уходят волшебные видения, магия оставляет его безвозвратно, оставляя лишь золу и горький дым бессильных сожалений.
Внезапная слабость охватила его, и он пошатнулся, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Неудержимое желание лечь, прижаться к земле, ощутить ее прохладу и сырость охватило его, – но повелительный голос колдуньи мгновенно вывел жреца из забытья.
– Что ты медлишь? Поди сюда. – Точно вышколенный пес, он поспешил на зов.
Марна сидела, скрестив ноги на полу, с глубине землянки, в густой тени, куда не доставал и лучик серебристого лунного света, – бесформенное черное пятно в окружающей тьме. Когда глаза его привыкли ко мраку, Ораст разглядел, что на коленях она держала большое глиняное блюдо, на котором были разложены некие предметы, однако ничего больше, как ни старался, он увидеть не мог.
С минуту он мялся в дверях, не зная, что делать дальше, не решаясь пройти и сесть, покуда голос колдуньи, звучный и презрительный, вновь не вернул его к действительности:
– Разожги огонь в жаровне. Уголь – в холщовом мешке за сундуком. Возьмешь семь угольков и пять веток остролиста. Жаровню поставь сюда. – Жестом она указала на свободное пространство перед собой.
Ораст повиновался бездумно, поражаясь мысленно той власти, что имела над ним ведьма. Одним движением, одним лишь словом она могла лишить его воли, погасить в душе его огонь, подчинить себе и полностью уничтожить, – а он даже не в силах был воспротивиться ей. Только что, всего несколько минут назад, он был свободен, наслаждался чудесным полетом в иных мирах, познавал неведомое… и вот все это растерто в прах под расшитыми сапогами лесной колдуньи, причем она, похоже, даже не сознавала того, что делает с ним.
Или, напротив, знала прекрасно и наслаждалась, до глубины своей черной, точно ночная трясина, души. Ораст не мог сказать, какая возможность внушала ему большее отвращение. И лишь в одном он был уверен наверняка, – ни одному живому существу за свою жизнь он с такой силой не желал смерти и вечного проклятия, как этой демонице в человеческом обличье, что восседала недвижно в глубине крохотной комнаты, – воплощение мрака и мстительной ненависти.
Тем временем Марна шевельнулась чуть заметно в своем углу, и охристые отблески от разгоревшихся углей в жаровне легли на грубо выделанную маску-забрало. Ораст тревожно поднял глаза, ожидая новых указаний. Ведьма протянула к нему руку, крепкую, с удивительно гладкой, молодой кожей, опровергавшей все домыслы жреца о ее возрасте.
– Дай нам твой кинжал, – велела она коротко.
Ораст повиновался не задумываясь, и лишь в последний момент спохватился и рука его замерла на полпути. Откуда Марне известно было о кинжале, – ведь прежде он всегда был безоружен. И неужели она знает также, откуда взялся у него этот кривой клинок с синеватым лезвием и рукояткой, отделанной червленым серебром? Он нашел его в лесу, когда бежал сюда, наткнулся случайно, заметив серебристый блеск во мхе, среди корней. Но он ничего не говорил об этом ведьме. Так откуда же…
Марна повторила свой нетерпеливый жест, и, спохватившись, Ораст поспешил повиноваться, передавая женщине кинжал. Та с минуту подержала его, точно взвешивая, на открытой ладони, затем опустила на глиняное блюдо.
Теперь, в неверном свете мерцающих угольков, жрецу удалось разглядеть, что еще находилось на грубом подносе. Горстка какого-то крупнозернистого серовато-желтого порошка, несколько раздавленных лепестков пятнистого крина, до сих пор источавших слабый аромат, два или три пучка трав, доподлинно определить которые он не сумел, продолговатый кристалл, казавшийся черным в полумраке. Что-то еще было там, завернутое в пергамент, скрытое рукояткой кинжала. Любопытство оказалось не настолько сильно, чтобы одолеть страх, и он не стал всматриваться ближе.
Тем временем Марна вдруг встрепенулась, точно огромная ночная птица, пробудившаяся с закатом, развела в стороны руки, ладонями вверх, и устремила слепое лицо к небесам.
– Полночь, – промолвила она хрипло, и Орасту даже в голову не пришло задаться вопросом, откуда она, слепая, может знать это, даже не выходя из дома.
Ведьма потянулась с видимым наслаждением, так что хрустнули суставы, и наконец опустила руки на глиняное блюдо, касаясь всех находившихся там предметов.
– Пора.
Тонкой деревянной палочкой с начертанными на ней рунами, которая, как имел уже возможность убедиться Ораст, странным образом не сгорала и в самом сильном огне, ведьма пошевелила угли в жаровне, так что брызнули во все стороны искры, затем уложила поверх веточки остролиста, предусмотрительно оставленные Орастом поблизости. Потянуло пряным пьянящим дымком.
Выждав немного, ведьма принялась бросать в пламя, на вид, без всякого разбора, ингредиенты с глиняного подноса. Нежные крапчатые лепестки мгновенно почернели и обуглились, сухая трава сгорела почти без остатка, негромко потрескивая. От серо-желтого порошка пошел неприятный запах и густой дым, прямо в лицо Орасту, и он, не удержавшись, зашелся в кашле. Марна вскинула голову, точно впервые вспомнив о его присутствии.
– А ты что сидишь? – В холодном голосе звучало пренебрежение и насмешка. – Ступай прочь! Будешь нужен – придешь.
– Но госпожа… – Ораст попытался воспротивиться, однако колдунья властным жестом подняла руку, и он осекся, не смея ослушаться.
– Поди прочь, щенок!
Безмолвно повернувшись, жрец выбрался наружу.
Велико было искушение хоть одним глазком заглянуть в дом, ведь, в конце концов, Марна слепа, она может и не узнать… но страх удержал его. А, быть может, не так уж он и жаждал проведать, что на самом деле происходило сейчас в хижине.
Какое-то время там царила тишина, и вдруг послышался звон, словно разбился хрустальный бокал, затем гулкий стук, негромкий, ритмичный, – он длился бесконечно долго, сопровождаясь шорохом и притоптыванием, точно ведьма исполняла некий странный магический танец, аккомпанируя себе на барабане. Насколько Орасту было известно, в лесной хижине не было ничего похожего на барабан, ничего, что могло бы производить подобные звуки, – но какое это имело значение?
Мерный рокот неведомого инструмента убаюкивал, навевал гипнотический сон… и возможно, Ораст задремал-таки, ибо когда он вновь открыл глаза, стук прекратился, сменившись невнятицей бормочущих голосов, женских, мужских, неотличимых один от другого и в то же время явственно принадлежащих разным лицам. Они вели между собой нескончаемый спор, переругивались, то возвышаясь до крика, то вновь падая до заговорщического шепота, требовали, ласкались, убеждали, молили… точно сотни душ проклятых скитальцев собрались в крохотной хижине, переполняя ее, стремясь вырваться на свободу.
Жрецу начало казаться, что бесконечное их бормотание уже звучит у него в мозгу, и нет от него спасения, и ощутил нестерпимое желание зажать руками уши, броситься прочь, – но гомон продолжался, проникая, казалось, в самую душу, завладевая самыми сокровенными мыслями и сводя с ума. Он упал ничком на ледяную землю, тщась подавить рвущийся из глотки крик…
Когда он вновь пришел в себя, уже светало. Солнце не поднялось еще над горизонтом, однако грязно-серые разводы на небе говорили, что до утра осталось рукой подать.
Смутно, как сквозь сон, ему вспоминалось, что за ночь сознание еще несколько раз возвращалось к нему, но, должно быть, не до конца, ибо образы, что являлись пред его внутренним взором, казались слишком невероятными, чтобы быть достоверными.
Огромные тени, серые, окаймленные багровым, что вылетали из дверей дома и возвращались обратно на крыльях, тронутых синевой. Истошное кошачье мяуканье, доносившееся изнутри. Клубы зеленого дыма, не терявшие формы и не рассеивавшиеся, покуда не поднимались к самым вершинам деревьев…
Он не желал больше думать об этом. Тело его затекло после сна на голой земле, его бил озноб, кости ныли мучительно, и он все на свете отдал бы сейчас, должно быть, за горячий завтрак и пылающий очаг. Ораст поднялся, потягиваясь, – и обнаружил, что ведьма стоит напротив, в двух Шагах от него.
Он не успел даже удивиться, как ей удалось так неслышно выйти из дома, – точно она попросту материализовалась из сгустившегося мрака, – как она поманила его рукой.
– Поди сюда.
Ему показалось, в голосе ее он уловил нотки усталости. Он сделал шаг вперед, и она протянула ему кинжал.
Это был его клинок, прежний, и в то же время, иной. Загнутое лезвие осталось прежним, и рукоять, – однако теперь синеватое сияние окружало его ореолом, и, сжав его в руке, Ораст ощутил нечто странное, точно нож этот был живым, обладал собственной волей и желаниями и даже имел силу передать их владельцу.
Да, это было действительно так. Кинжал жил. И он жаждал крови. Ощущение это в первый миг парализовало жреца, и он растерялся, на миг утратив контроль над собой. Наказание за оплошность не заставило себя ждать. Нож рванулся в его руке, выворачивая запястье, и, прежде чем он успел остановить его, прочертил длинный глубокий разрез на левом предплечье.
Остолбеневший, Ораст попытался отдернуть руку – но это оказалось не так легко.
Лезвие точно впилось в рану, и ему огромного труда стоило отвести его прочь. Он взглянул на свои руки: они слегка дрожали. Он поднял голову.
Теперь он не сомневался, что каким-то образом слепая колдунья видит все, что происходит вокруг, ибо она явственно наблюдала за ним. Даже под грубой кожаной маской он чувствовал ее напряжение. Заметив наконец, что ему удалось справиться с жаждущим крови клинком, Марна кивнула задумчиво, и в голосе ее прозвучало почти одобрение.
– Неплохо. Мы знали, что ты справишься. – Она помолчала немного, словно взвешивая, сколько можно доверить жрецу. – Теперь Скрижаль получит свою жертву!
– Кровью?
Ораст и без того знал ответ, однако ощущал непреодолимое желание вновь услышать это от колдуньи. Ибо теперь, когда смутные и нерешительные планы его оказались близки к осуществлению, он не мог больше скрывать от себя, что преисполнен страха. Ему вспомнились его вечерние раздумья и нежелания впускать сомнения в свою душу… Что ж, теперь пришло их время.
И, возможно, колдунья понимала, что так гнетет его, ибо, впервые за все время, тон ее сделался мягким, словно материнским, и ему показалось даже, на губах под маской играет улыбка.
– Кровью. Кровью, жрец Митры, – прошептала она со странным вожделением. – Ибо кровь – единственный дар. Она скрепляет клятвы и создает нерушимые узы. Кровь, жертва и награда. Она одна… Но лишь та кровь достойна великого Искусства, в которой горит огонь божества. Кровь того, кто ведет свой род от одного из небожителей.
– Но почему именно Вилера?
– Ты знаешь, жрец. Лишь тот, кто был помазан на престол и освящен божественным огнем, обретает в крови своей огонь Солнцеликого Митры. И только этот огонь утолит жажду твоего кинжала и даст тебе власть над Скрижалью Изгоев. Только ему дано разрушить чары, опутавшие душу той, которую ты вожделеешь.
Она протянула руки и опустила их Орасту на плечи, тяжелые, точно мельничные жернова. Слепой лик ее приблизился к самым его глазам, и он ощутил ее горячее дыхание, и пальцы ее впились ему в плечи, точно стремясь отделить мясо от костей, так что он едва сдержал стон. Так она держала его несколько мгновений – и вдруг неумолимая хватка ее сменилась нежными объятиями.
– Ты убьешь Вилера, Ораст. Ты убьешь его – и когда руки твои будут омыты в его крови, Скрижаль станет воистину твоей, и ни тайного, ни запретного не будет в ней для тебя.
Валерий вернулся в Тарантию глубокой ночью, и немало времени пришлось ему колотить рукоятью меча в ворота, пока стражники соизволили наконец выяснить, кто там поднял шум в столь поздний час, и впустить запоздалого путника. Он бросил им пару медных монет, однако это не стерло недовольно-насупленного выражения с заспанных лиц, и принц ощутил смутную, саднящую досаду.
Для этих людей он был меньше чем никто, лишь скрепя сердце они признавали его высокое положение и оказывали требуемые почести, однако он чувствовал, что в душе они презирают его, возможно, даже насмехаются над ним. Даже когда он был солдатом в Хауране – он не знал такого обращения. Там он действительно пользовался уважением, чувствовал это в каждом взгляде… но Аквилония упорно не желала принимать блудного сына. Он и сам не знал, почему так уверен в этом – и все же ощущение это не вызывало сомнений.
Мрачные думы оставляли его всю дорогу до дворца. И по мере того, как лепившиеся к крепостным стенам домишки, – нищие грязные, облупившиеся, где даже ночью не прекращалась шумная, бурлящая жизнь, вопили младенцы, доносился шум драки или любовной ссоры – уступали место особнякам богачей, роскошным, уединенным, прячущимся в тени садов, настороженно-молчаливым, лицо принца делалось все более хмурым и напряженным.
Он не мог понять, почему, вопреки всем своим благим намерениям, не уехал до сих пор из Тарантии, почему медлит, точно ожидая чего-то, что никак не может произойти, томясь от бездействия и ощущения собственной бесполезности.
Вот и сейчас – он вновь возвращается во дворец, хотя был бы счастлив никогда более не видеть его, готовый встретить назавтра все прежние лица, провести день в глубокомысленно-пустой болтовне, бессмысленных ритуалах, придворной суете, давно утратившей для него интерес и привлекательность, в мрачных раздумьях и болезненном самокопании. Подобно иным подвергшимся пытке, он точно испытывал мучительную страсть к своему палачу, наслаждаясь собственными страданиями и не в силах отказаться от них, словно с прекращением мучений утратился бы, пусть и порочный, но все же смысл существования, и ожидающая пустота страшила сильнее всякой боли.
Неторопливо продвигаясь по темным улицам города, тишину которых здесь, в богатых кварталах, нарушал лишь стук копыт его лошади да порой – шаги стражников, совершающих второй за ночь обход, Валерий усилием воли отогнал дурные мысли. Как можно было, в конце концов, предаваться пустым раздумьям и жалеть себя – он прекрасно сознавал, что настроение это вызвано ничем иным, как унижением, что заставила его пережить колдунья, – после всего, что он видел в Амилии!
Ведь он воин, а воину надлежит действовать… однако принц не только сам не сделал ничего, чтобы выследить грабителей, но даже не сказал ничего стражникам у ворот. Подобное равнодушие менее всего пристало наследнику престола, заявил он себе строго. И дал слово завтра же найти капитана Черных Драконов.
Конечно, в былые годы он никогда не позволил бы себе такого отношения. Ночь провел бы в седле, один или с отрядом, но нагнал и покарал бы негодяев! Однако времена те давно миновали. Вспомни Хауран, сказал себе принц. Тогда ты из кожи лез вон, лишь бы спасти город и королеву – и что получил взамен? Не тебя, а варвара-северянина чествовали как спасителя, не тебе, а ему предлагала сердце прекрасная Тарамис… Так стоила ли игра свеч?
И сейчас, сказал себе Валерий, горячая купальня, ужин и постель для него стократ дороже, чем зов долга и славы.
Отчасти, конечно, он лукавил сам с собой. Дымящиеся руины Амилии не оставили его равнодушным, и рука невольно тянулась к мечу, стоило лишь вспомнить об изуродованных трупах во дворе… Однако это говорило в душе его негодование: немыслимо, чтобы здесь, в мирной, не знавшей войны Аквилонии, его настиг омерзительный запах пожарища и пролитой крови! Валерий воспринял это почти как личное оскорбление. Ибо то, от чего он так старался убежать, вновь настигло его, точно и впрямь зловещее проклятие тяготело над принцем…
Нет, повторил он, стискивая кулаки. Довольно с него войн и крови! Здесь, в Аквилонии, пусть сражаются другие. Он заслужил свой покой.
И потому, въехав во двор королевского замка, принц молча двинулся к конюшням, лишь коротко кивнув стражникам, и ничего не сказал им.
Заспанный конюх принял у него поводья, и Валерий, вопреки обыкновению, не задержавшись даже проследить, чтобы за лошадью его поухаживали как следует, углубился в лабиринт дворцовых построек, переходов, лестниц и галерей, направляясь в самую глубину муравейника, где, стыдливо прижимаясь к серому боку донжона, скрывались Алые Палаты, его пристанище на время пребывания в столице.
В эти ночные часы, когда время уже близилось к рассвету, однако даже слабой серой полоски не появилось на горизонте, и небо было безлунным, а тьма – совершенно непроглядной, дворец казался пустым, словно бы вымершим. Не ощущалось даже слабого дыхания жизни – случайного шороха, ночного вскрика, – и лишь шаги принца и скрип открывшейся двери, что он отпер большим зубчатым ключом, радуясь предусмотрительности слуг, не ставших задвигать засова, нарушили вязкую тишину.
Воздух в доме казался густым и застывшим, и Валерий на мгновение ощутил себя мошкой, плененной в куске черного янтаря. Грудь сдавило, сделалось тяжело дышать.
Поднимаясь по мраморной лестнице, что вела на второй этаж, в его личные покои, он остановился на площадке, пытаясь перевести дух, жалея, что не позвал слуг и не велел зажечь лампы.
Он и сам не знал, почему не захотел никого будить – едва ли из ложной деликатности, скорее, просто не желая говорить ни с кем, отвечать на вопросы или ждать исполнения своих приказов. Куда проще было сделать все самому… Даже горячая вода и еда могли подождать до утра. Сейчас он желал лишь одного – выхлебать кувшин вина и повалиться в постель, провалившись в глубокий сон без сновидений.
Однако даже эта простая радость оказалась ему недоступна. В недлинном коридоре, из которого три двери вели в малую гостиную, столовую и спальню, Валерий замер в нерешительности, созерцая полоску света, просачивавшуюся из-под дальней двери. Возможно, в ожидании хозяина слуги оставили лампу в спальне… однако это было маловероятно.
Они не знали, когда он вернется, – он и сам не ведал того, когда уезжал, и никого не предупредил, – а оставлять надолго масляную лампу без присмотра было слишком опасно. Он строго следил за этим, и никто в доме не осмелился бы нарушить волю хозяина.
Но тогда – кто же был там?
Проще всего, разумеется, было бы сделать шаг, протянуть руку к двери, распахнуть ее, – однако что-то мешало Валерию сделать столь простой жест. Странная нерешительность овладела им, он смотрел на золотистую полоску света перед ней, с необъяснимой опаской, точно это был обнаженный меч перед дверью, переступить через который он не решался.
Но раздумьям его был положен конец.
Дверь, чуть слышно скрипнув, приоткрылась осторожно, и Релата Амилийская, живая до боли и вызывающая в памяти совсем иной огонь, возникла на пороге.
– Это ты, мой господин? Ты вернулся? – Она протянула к нему руки, и, точно завороженный, Валерий сделал шаг ей навстречу. – Я счастлива, что мы наконец вместе.
Релата бежала из Амилии накануне ночью, ибо поняла, после отъезда принца, что не мыслит жизни без возлюбленного. Собрала узелок с вещами, оседлала любимую кобылку – подарок отца – и, оставив письмо, где просила не искать ее и простить все обиды, не спеша отправилась в Тарантию.
Должно быть, они с Валерием разминулись совсем ненадолго.
Она приехала во дворец около полудня и осталась дожидаться его в Алых Палатах. Она никого не видела и ни с кем не говорила, кроме его слуг. Она не знала ничего о той судьбе, что постигла ее братьев и отца.
Она мечтала лишь об одном – быть с Валерием рядом.
И очень хотела быть королевой.
Аой.

ВРЕМЯ УТЕХ

Вопреки обыкновению, в это утро Нумедидес проснулся с рассветом, – хотя блеклым, несмелым лучам осеннего солнца большого труда стоило пробиться сквозь тяжелый бархатный полог, отгораживавший огромную кровать принца от всего мира. Он потянулся, почесывая безволосую грудь сквозь ночную рубаху из тончайшего полотна с обшитым кружевом воротом.
Многие, вероятно, сочли бы подобное облачение неподобающим мужчине, – и, может статься, именно поэтому, опасаясь в душе насмешек, но не желая все же отказываться от милых сердцу привычек, Нумедидес до сих пор избегал продолжительных связей с женщинами, с которыми пришлось бы делить ночи и ложе, предпочитая мимолетные, ни к чему не обязывающие интрижки и объятия служанок.
Но сейчас принц не думал о женщинах, и даже облик Релаты Амилийской, неизменно сопровождавший его последние ночи, – источник самых буйных фантазий, являвшийся порой даже во сне, становясь причиной определенного беспокойства, – неожиданно померк, точно набросок углем, размытый струями дождя. Она словно бы умерла для него, вместе с той другой, на речном берегу, что была так на нее похожа, и он без труда выбросил из памяти их обеих.
И все же что-то тяготило его, смутное чувство тревоги или ожидания… Он попытался припомнить, что снилось ему перед самым пробуждением, но картины, мелькавшие перед внутренним взором, казались неотчетливыми и лишенными смысла. Кажется, что-то угрожало ему, неведомая опасность, от которой он силился спастись, – но ноги отказывали ему. Он помнил еще узкие, неосвещенные коридоры. По ним потоками хлестала вода, черная, точно кровь… Он бежал…
Нумедидес тряхнул головой, раздраженно отгоняя остатки ночного морока. День и без того предстоял хлопотный, и не было нужды отравлять его нелепыми предчувствиями.
Он отдернул тяжелый полог, с отвращением выглядывая наружу. В постели под балдахином, в мягком, теплом полумраке, он всегда чувствовал себя уютно и в безопасности, – ощущение, почти забытое с детства. Должно быть, нечто похожее ощущает зверь в подземной норе.
И каждый раз ему стоило труда заставить себя выбраться из-под бархатного полога, чтобы встретить лицом к лицу опасности внешнего мира. День за днем повторялось одно и то же. Он взял за правило вставать как можно позже, – это помогало, особенно зимой, когда он открывал глаза не раньше, чем за окнами начинало смеркаться. Вечерний мир почему-то казался ему не столь враждебный, сколь дневной, залитый холодным, беспощадным солнцем… Но сегодня он не мог позволить себе роскоши нежиться в постели. Слишком много дел ожидало его.
С усталым вздохом Нумедидес сел на постели, поежившись, когда босые ноги его коснулись холодных мраморных плит пола. Потянувшись, он нащупал колокольчик на низеньком столике и позвонил, вызывая слуг.
Они откликнулись тут же, хотя на лицах явственно читалось удивление, и сбежались, держа наготове стеганый халат, что с рассвета был уложен на особую решетку над чуть теплящейся жаровней, чтобы хранить приятное тепло, горячее вино со специями, бокал которого он всегда выпивал перед завтраком, притирания и мази для лица и тела, ароматную помаду для волос, раскаленные на углях щипцы для завивки и многое другое, без чего большинство аквилонских вельмож не мыслили своего туалета.
Отдавшись бережным заботам преданных слуг, Нумедидес наконец позволил себе расслабиться. При всей его подозрительности, в такие минуты он наслаждался блаженным покоем и, прикрыв глаза, позволял себе унестись на легких волнах в туманные бессмысленные дали, лишь краем сознания отмечая уверенные движения рук брадобрея, цирюльника или лекаря-костоправа, что нежили его, точно младенца, готовя тело принца к тяготам грядущего дня.
Против воли, ибо он предпочел бы не думать ни о чем вовсе, мысли его вернулись к вчерашнему дню, что он провел бестолково и бесцельно, в напряженном ожидании вестей из Амилии. Сильнее всего, досаждала необходимость скрывать всеми силами тревогу, чтобы никто позднее, вспомнив этот день, не мог бы сказать, будто заметил в поведении принца нечто подозрительное.
Разумеется, он не сомневался в успехе своего плана, ибо учел в нем все до мелочей и почитал совершеннейшей из ловушек, какие только изобретало коварство человеческое, – однако нельзя было пренебречь элементарной осторожностью. История знала массу примеров, когда не менее хитроумные замыслы терпели крах по вине нелепых упущений. Нумедидес был преисполнен решимости не повторить подобных ошибок.
Полные губы принца мстительно сжались, однако он тут же расслабился, ощутив, как замерло тревожно лезвие брадобрея, который испугался, должно быть, что причинил боль принцу. При мысли о власти, что он имел над всеми этими людьми, его верными слугами, которых мог возвысить или смешать с прахом по своему капризу, одним движением руки, на душе у принца слегка потеплело. Вот если бы и остальные так же трепетали перед ним!..
«Ну, ничего, – пообещал он себе с недоброй усмешкой. – Ничего, осталось недолго».
Ни один из тех, кто осмеливается сегодня посмеиваться у него за спиной – а он всех их знает наперечет! – кто пренебрегает им, не останется безнаказанным. Все они склонятся перед ним, все будут у его ног.
Амилия станет лишь испытанием.
Пробным шаром.
Но с ее помощью он поразит сразу две цели. Прежде всего, отведет непосредственную угрозу в лице старого Тиберия. Он не мог без усмешки вспомнить этого старого правдоискателя, что нагнал на него такого страха всего два дня назад. Сидел бы лучше спокойно, кормил кур! Вот куда его завела страсть совать нос в чужие дела!
И хвала Митре, что о другом источнике неприятностей – этом наглом пуантенце – уже позаботился Амальрик.
Нумедидес жалел лишь, что не мог лично присутствовать при их поединке. По рассказам придворных, то было весьма забавное зрелище…
Оставалось лишь надеяться, что к этому часу Троцеро благополучно отдал душу Зандре!
Кроме того, теперь он разделается и с Валерием.
Конечно, он не питал личной вражды к кузену – хотя в последнее время с трудом выносил его общество, – но то была совершенно необходимая жертва.
билии будет золы, песка и воды, столь необходимых в его работе.
Сам стеклодув, рыжебородый офирец с маленькими бегающими глазками, лишь пару дней как прибывший в Тарантию в надежде открыть здесь дело, был нанят Амальриком лишь накануне, – он случайно свел с ним знакомство в таверне, и, по своему обыкновению, принял решение почти мгновенно. Товар – многоцветные, переливающиеся сосуды, радужные стеклышки для витражей, изысканные дамские украшения и прозрачные чаши для вина, – пришелся посланнику по вкусу, и ему не стоило труда убедить мастера, что климат Немедии куда лучше подойдет ему. В тот же вечер довольный офирец отправился вместе со всем скарбом на север, по дороге, указанной новым хозяином.
Кто-то, возможно, счел бы подобное решение скоропалительным, и сам Бральхонт частенько корил господина за спешку, однако даже он не мог не согласиться, что начинания Амальрика, как правило, оказывались весьма успешными, будь то добыча олова и серебра в горах, кожевенное производство или ювелирные мастерские. Однако те, кто, опасливо делая знак, отвращающий демонов, шептался за спиной у него, что источником богатства барона были занятия чернокнижием и золотоварение, упорно не желали замечать очевидного.
Но Амальрик, лучше чем кто бы то ни было, знал, что означало остаться в неполных двадцать лет хозяином разоренного, запущенного поместья, не унаследовав от отца, удалившегося на закате жизни в горный монастырь Ордена, ничего, кроме кучи долгов и непомерной гордыни, не имея в жизни ни опоры, ни поддержки, если не считать упрямства и безграничной веры в свои силы. Путь, пройденный им с тех пор, он помнил до дня, до мгновения, каждый шаг, каждое падение и каждую удачу.
И не считал зазорным трижды перечесть доклад управляющего.
Куда меньше интереса вызвали остальные бумаги, – письма из Бельверуса, приглашения от аквилонских вельмож на охоту или праздничный ужин, – весь этот хлам он небрежно отмел в сторону. И совсем уж презрительно обошелся с последним посланием, – толстым свитком в бархатном, расшитым золотом футляре, с огромной алой печатью, на которой красовался герб Немедии. Послание короля Нимеда царственному собрату… Амальрик презрительно хмыкнул, отбрасывая свиток прочь и, когда тот скатился со стола на пол, легонько пнул его носком сапога из тончайшей телячьей кожи, выделки собственных мастерских.
При желании, ему не составило бы труда вскрыть послание и ознакомиться с содержимым – но это не имело смысла. Он и без того знал, о чем мог писать король Нимед. Последние дворцовые новости. Наилучшие пожелания по случаю осенних празднеств. Заверения в вечной преданности и сердечном расположении…
Пять-шесть раз за год венценосцы считали своим долгом обменяться подобными ничего не значащими грамотами, и лишь в эти дни Амальрику Торскому приходилось скрепя сердце вспоминать о своих обязанностях посланника. Однако даже подобная малость вызывала в последнее время все большее раздражение. Одно время он подумывал даже сложить с себя полномочия дуайена и подать в отставку, – до тех пор, пока его первоначальный замысел окончательно не вызрел и барон не убедился, что тот сулит ему изрядные выгоды и возможности.
И теперь, чем бы не окончилась его безумная, самоубийственная затея, в одном Амальрик мог быть уверен наверняка: в качестве полномочного представителя Немедийского двора в Аквилонии он доживает последние дни.
Однако до тех пор ему предстояло играть свою роль, и играть ее с блеском, как он старался исполнять все, за что брался, сколь бы сильно это ни претило ему. Раз уж взялся что-то делать, делай это на совесть, – эту истину он всосал если и не с молоком кормилицы, то с отцовскими побоями…
Вздохнув и поправив на груди черный кхитайский халат, Амальрик выглянул в окно. С утра вроде бы выглянуло солнце, но теперь небо было затянуто тучами, как и все последние дни, однако, похоже, время близилось к полудню, а, стало быть, он еще успеет на Малый Выход, что начинался, после того как король изволил позавтракать. Пожалуй, там удобнее всего будет вручить Вилеру послание немедийского суверена.
Потянувшись, чтобы размять мышцы, затекшие от долгого сидения, Амальрик прошел в опочивальню.
Как он и ожидал, Феспий еще мирно спал, посапывая, точно младенец, чуть приоткрыв пухлые искусанные губы.
Он лежал, свернувшись клубочком на огромной постели, – острые лопатки выпирали под тонкой веснушчатой кожей, длинные волосы золотистым ореолом разметались по подушке. Посланник отдернул тяжелый полог и грубо потряс его за плечо.
Недовольно промычав что-то, юноша натянул на себя одеяло, прикрывая глаза рукой, и Амальрик ощутил прилив раздражения. Сегодня этот жеманный красавчик не вызывал в нем ни влечения, ни даже симпатии, и барону не терпелось отделаться от него. Обычно он давал им всем второй шанс, – однако сейчас терпение его было на пределе.
– Вставай! – Он встряхнул его во второй раз. – Тебе пора!
– Оставь меня в покое. – Голос Феспия был вязким и хриплым со сна. – Чего ты хочешь? Убирайся прочь.
Амальрика обычно непросто было вывести из себя, однако грубости он не прощал никогда, – в особенности тем своим партнерам, что, проведя с ним единственную ночь, уже мнили себя вправе дерзить, уверенные, должно быть, что, дав согласию разделить с ним ложе, обрели некую власть над немедийцем. Как жестоко они ошибались!..
Впрочем, это также было частью игры. Амальрик усмехнулся, предвкушая несколько приятных минут, что, несомненно, доставят ему удовольствия куда больше, чем предшествующее соитие с трусливым, неопытным юнцом, учить которого таинствам любви оказалось совершенно неблагодарной работой.
Игра эта повторялась каждый раз, почти без изменений, он знал наизусть каждое слово партнера и свой ответ, – но она никогда не наскучивала ему. Это был ритуал, сродни служения неведомому темному божеству, который Амальрик исполнял благоговейно и с трепетом.
Прежде он не мог понять… Когда отец впервые завел с ним разговор об утехах плоти и различных видах вожделения, назвав это высшим уроком и священным таинством Черного Кречета, он счел его безумцем, рехнувшимся на старости лет от сладострастия. Его едва не вывернуло наизнанку от отвращения… Но одна фраза, брошенная отцом, заставила его задуматься. «Покорить женщину – забава для ничтожеств, – сказал тот ему. – Подчинить себе мужчину – вот истинное наслаждение!»
Подчинить мужчину. Да, старый воин оказался прав! Сломать, если потребуется, не испытывая ни жалости, ни наслаждения… Если тебе удастся достичь этого, на твоем пути не останется преград! Амальрику понадобился не один год, чтобы до конца осознать всю мудрость этих простых слов. И еще многие годы, чтобы вполне овладеть скрытой в них силой.
С тех пор барон никогда не делал тайны из своих пристрастий, – ни на родине, где подобное было в порядке вещей, ни даже здесь, в Аквилонии, где на его наклонности смотрели довольно косо. Лемурийские забавы, как это почему-то именовалось на изысканном придворном языке, не имели для Амальрика ничего общего с усладами плоти. И маленькому Феспию вскоре предстояло убедиться в этом.
– Вставай, – повторил он ему в третий раз, гораздо мягче, почти ласково. – Вставай и уходи, пока я не велел слугам вышвырнуть тебя вон.
На сей раз юнец отреагировал мгновенно. Он сел на постели, округлившимися глазами глядя на стоящего над ним барона.
– Ты сошел с ума… – В голосе его не было уверенности. Должно быть, он думал, что ослышался.
Амальрик зло усмехнулся, поигрывая кистью черного шнура, обхватывавшего его тонкую талию. Халат распахнулся на мускулистой груди, и в просвете блеснул медальон в форме хищной птицы, распахнувшей крылья.
– Боюсь, что нет, мой милый. Едва ли от твоих ласок можно было обезуметь. Для этого они недостаточно изысканны.
Краска прилила к щекам Феспия, покраснела даже шея и плечи. Он начал понимать, что немедиец издевается над ним. Не раздумывая, привыкнув мгновенно реагировать на оскорбление, он вскочил с постели, накинувшись на барона с кулаками. Однако тот с легкостью перехватил занесенную для удара руку – и, заломив запястье, с удовольствием отметил, как исказилось от боли холеное лицо юноши.
Холодным, лишенным эмоций взглядом он окинул его стройное, бледное, почти женственное в своей изнеженности тело, чуть дольше задержавшись на нижней части живота, уверенный, что внимание его не ускользнет от Феспия.
Тот и вправду смущенно заерзал, пытаясь отстраниться, но безуспешно, – хватка Амальрика оказалась железной, и малейшее движение причиняло боль. Юноша застыл перед ним, ошеломленный, забыв о сопротивлении, не думая даже прикрыться свободной рукой. Словно птаха, зачарованная змеей, он впал в ступор, не способный ни мыслить связно, ни оказывать сопротивление.
Когда Амальрик впервые осознал, насколько велика может быть его власть над себе подобными, он и сам поразился, до чего просто это дается ему. Здесь играла каждая деталь: его презрительный тон, взгляды, движения. Даже то, что он стоял одетым перед обнаженным человеком, позволяло ощутить превосходство.
И в его опытных руках эти отчаянные храбрецы и задиры, мнящие себя искушенными и пресыщенными, но совсем не знающие подлинной жизни и подлинной жестокости придворные, оказывались беззащитны, подобно наивным девочкам-служанкам, – с которыми, надо признать, они обращались ничуть не лучше, нежели Амальрик с ними самими.
Свободной рукой он легко, с задумчивой нежностью, коснулся груди юноши, нарочито медленно скользнул ниже, с удовлетворением отмечая, как, против воли, тот начинает испытывать возбуждение. Мысленно он отметил не без удовольствия, что не ошибся в своей оценке: подсознательно юнец искал унижения, наслаждался им, одновременно стыдясь и путаясь тех черных глубин, которые открывал в собственной душе. Подняв глаза, немедиец насмешливо улыбнулся Феспию, обнажив ряд мелких белых зубов.
– Похоже, тебе это понравилось больше, чем ты сам ожидал?
В ответ тот сумел лишь прохрипеть:
– Отпусти меня!
В глазах читался ужас и непонимание. Ничего особенного не произошло, – несколько слов, несколько жестов… Но внезапно юноша ощутил себя дичью в силках охотника, мышью в лапах огромной безжалостной кошки, и то, что прежде представлялось ему пусть порочной, но безопасной игрой, вдруг предстало в совершенно ином свете.
Все было иначе еще пару дней назад, когда он в шутку отвечал на ухаживания немедийца, забавлялся игрой в намеки и недомолвки, наслаждаясь атмосферой потаенного сладострастия, скрытого, почти постыдного вожделения.
Это было чуточку рискованно, чуточку забавно.
Он хотел лишь узнать, насколько далеко сам способен зайти. Он говорил себе, что желает испытать в жизни все.
Но то, что происходило с ним сейчас, не вписывалось в эти рамки. Он с мольбой взглянул на неподвижно застывшего немедийца, сурового, прямого, точно вырезанное из черного дерева изображение древнего божества.
– Чего ты хочешь от меня? – Он старался, чтобы голос его звучал твердо, но тот предательски дрожал и едва не сорвался на всхлип. – Чего ты хочешь?
– Молчи! – Окрик барона был резким, точно удар хлыста, и юноша дернулся, невольно застонав от неожиданной боли в запястье. Амальрик сильнее вывернул ему руку, почти заставляя юношу опуститься на колени. – Кажется, ты решил, что эта ночь дает тебе какие-то права на меня?
О, разумеется, он был в этом уверен! Все это время немедиец был так учтив, почти подобострастен, так увлечен! Знаки внимания, томные взгляды, двусмысленные речи… И пусть это вызывало насмешки приятелей, – из которых иные уже стали жертвами чар Амальрика и с тех пор молчали об этом, другие же в глубине души мечтали о том же, досадуя, что не на них остановил свой взгляд барон Торский, такой загадочный и восхитительно порочный, – в душе Феспий упивался тем, что происходило с ним, и, в особенности, властью, что, казалось, имел над посланником.
Но теперь, похоже, власти его пришел конец.
Он не понял еще, что, с начала и до конца, то была лишь иллюзия, обман и насмешка, и Амальрик сомневался, что он когда-либо сумеет осознать это. Уязвленная гордость не допустит дойти до глубин понимания, ибо оттуда для слабого путь будет лишь один, дальше и дальше вниз, в самые пучины безумия и деградации, – ко это не имело значения. Достаточным удовольствием был и сам процесс охоты, когда он выбирал жертву, опутывал ее силками, разорвать которые вскоре делалось невозможным, – а затем захлопывал ловушку.
Постепенно это превратилось для Амальрика в своего рода наркотик, острую приправу к унылому и зачастую бессмысленному придворному существованию. На то, чтобы завлечь в свои сети напыщенного юнца, подобного Феспию, изнеженного, ничего не знающего о жизни и о собственных желаниях, у него уходило не больше одной луны, но, как ни странно, легкость не отбивала азарта.
Ему нравилось соблазнять их, таких жаждущих быть соблазненными, одного за другим, и наблюдать затем, как прячут они глаза, случайно сталкиваясь с посланником во дворце. Нравилось бросить случайную реплику в разговоре, внешне совершенно невинную, но заставляющую того, кому она адресована, скорчиться от стыда, страшась разоблачения.
Поразительно, однако, что все они затем испытывали такой страх перед ним, – лемурийский грех, хоть и не пользовался одобрением в Аквилонии, особенно среди старшего поколения, не считался все же преступлением, а Амальрик обычно вел себя довольно сдержанно, не давая повода для скандала. Так что, скорее всего, несчастных жертв его угнетал отнюдь не сам факт, что они уступили домогательствам немедийца, и не боязнь разоблачения, но стыд при воспоминании об унижении, что пришлось пережить затем. Иные, отмечал он с удовольствием, оказывались сломлены навсегда, спивались, ударялись в дебош, меняли женщин одну за другой, ввязывались в нелепые поединки, лишь бы доказать самим себе и окружающим свою несомненную мужественность.
Над такими он смеялся от души.
В его понимании, то были не люди, – слизняки, недостойные жить на свете и дышать одним с ним воздухом. Он имел полное право обходиться с такими по своему усмотрению.
Именно затем Черный Кречет вложил в его руки сей карающий клинок.
И лишь крайне редко случалось иначе, и Амальрик по-настоящему испытывал влечение к другому мужчине. Всего дважды, на его памяти, ему не удалось взять верх над избранной жертвой, и он пасовал перед чужой силой. С одним из тех двоих они оставались друзьями до сих пор, и изредка, при встрече, – страстными и нежными любовниками.
Второй же стал его заклятым врагом.
Впрочем, если третьему подобному случаю и суждено было произойти, это случится явно не сегодня. Амальрик презрительным взглядом смерил съежившегося перед ним юношу.
Тот стоял, склонив залитое краской стыда лицо; тонкие светлые волосы скрывали его шелковистой завесой, и блики света играли в них. Он больше не пытался ни отстраниться, ни даже высвободить руку, покорно ожидая, что последует дальше.
Амальрику внезапно сделалось скучно.
Он подумал, что еще немного, и он опоздает на Малый Выход, а нужно было еще увидеться с Нумедидесом – последние дни тот что-то избегал встречи, – осведомиться о здоровье Троцеро, узнать последние дворцовые сплетни.
Столько дел, и ни одного, что принесло бы хоть какое-то удовлетворение.
С усталым вздохом притянув к себе юношу, он поцеловал его в лоб.
– Ступай, мальчик. И передай маменьке, чтобы больше не пускала тебя гулять одного. В лесу, кроме зайчиков, водятся еще и волки.
Он отпустил руку Феспия.
Растирая ноющее запястье, тот отскочил назад, затравленно глядя на барона из-под спутанных волос, и Амальрику показалось, он собирается что-то сказать, возможно, осыпать его проклятиями или угрозами, – ибо теперь, когда он оказался на достаточном расстоянии от своего мучителя, к Феспию начала возвращаться смелость, – и, не желая повторения утомительной сцены, немедиец поспешил тряхнуть взятым с подставки колокольчиком.
Несколько мгновений спустя в дверях возник слуга.
Равнодушно-презрительным взглядом смерив обнаженного, вновь залившегося густым румянцем гостя, который тщетно пытался, скрестив руки на животе, прикрыть срамные места, он низко поклонился барону.
– Вы звали меня, господин? Амальрик кивнул.
– Вели, чтобы приготовили мне парадный костюм для Малого Выхода, да поживее. У меня мало времени. – И когда слуга уже развернулся, чтобы идти, словно спохватившись, окликнул его: – Да, и проследи, чтобы нашего гостя проводили, когда он соизволит одеться. Через черный ход, разумеется.
Он вышел, даже не обернувшись, чтобы взглянуть, какой эффект произвели на юношу его слова.
Аой.

ВРЕМЯ ПРОКЛЯТИЙ

Вопреки ожиданиям Амальрика, когда перед ним распахнулись тяжелые двери, ведущие в малую приемную, король еще не покидал трапезной.
В длинной, узкой, точно коридор, зале, практически лишенной мебели – ибо никто не имел права сидеть в присутствии Его Величества во время Малого Выхода, – собрался весь цвет знати.
Здесь были просители, робкие, униженно озирающиеся по сторонам, то и дело оглядывающиеся на украшенные гербами двери, откуда должен был показаться Вилер; разряженные вельможи, пришедшие обменяться последними новостями; чинные дамы, не пропускавшие ни единого дворцового приема…
Быть увиденным здесь считалось чрезвычайно важно для каждого, ибо означало особую степень посвященности, вхожесть в святая святых, принадлежность к сонму избранных.
И лишь единицы могли позволить себе пренебречь появлением.
Заняв удобное место в нише у окна, Амальрик исподволь разглядывал приглушенно гудящих, натянуто улыбающихся придворных. Никто не знал, почему задерживается король, однако отсутствие его было тревожным знаком.
Атмосфера напряженного ожидания сгущалась в приемной.
Небрежным кивком посланник поприветствовал знакомых, на несколько же поклонов не счел нужным ответить, нарочито глядя в сторону. Это были привычные старые игры, – торговля влиянием, проверка силы, – лишь в несколько более утонченной форме, нежели те, в которые он играл чуть раньше с Феспием; они если и доставляли удовлетворение, то крайне слабое, пополам с досадой.
И все же барон Торский не был бы придворным до мозга костей, если бы не продолжал забавляться происходящим, и со злой усмешкой он сказал себе, что отсутствие юного Феспия, наверняка, не пройдет сегодня незамеченным. Многим не составит труда сопоставить очевидное… Ну что ж, барон никогда не скрывал своих пристрастий. Его репутации, в отличие от несчастного глупца, это пойдет лишь на пользу.
Он дружески кивнул принцу Валерию, с озабоченным видом вошедшему в залу, в надежде, что тот не откажется подойти и составить ему компанию, поскольку уже приметил хищные взгляды, что бросали придворные стервятники на пакет в его руках. Печать Немедии на свитке не ускользнула от их внимания, и теперь они, должно быть, горели желанием разузнать, что за вести принес посланник.
Единственной возможностью отвадить их было затеять с кем-нибудь беседу, прервать которую они бы не решились.
Ответив на поклон посланника, Валерий подошел, приветственно улыбаясь, однако улыбка вышла какой-то мрачной и не смогла разгладить глубоких морщин на лбу. От проницательного взгляда немедийца не укрылось также угрюмое выражение глаз принца, его опущенные плечи, и он едва сдержался, чтобы не потрепать Валерия по руке в знак дружеского ободрения, однако этикет не позволял и помыслить о подобном. И к тому же здесь, отметил Амальрик с внутренней усмешкой, его репутация могла сослужить дурную службу.
Не то чтобы ему не нравился Валерий, – скорее, наоборот.
С первых дней, как принц появился в Тарантии, немедиец ощутил к тому безотчетную симпатию, перерасти которой в более теплые чувства не позволили лишь обстоятельства, да сумрачная сдержанность молодого человека. Однако горький опыт с давних пор приучил барона подыскивать себе спутников лишь среди тех, кто в душе ему глубоко безразличен, и сторониться немногих, к кому он мог бы искренне привязаться, поскольку это было небезопасно.
С Валерием же он держался особенно настороже, ибо тот обладал тем редким качеством, – трепетным сочетанием ранимости и силы, почти болезненной напряженностью души, – что делало его в глазах Амальрика практически неотразимым. Вот почему так редки были их разговоры, – один раз на охоте, на королевском пиру, и вот сегодня, – и каждый раз барон затевал их со сладостным ощущением запретного наслаждения.
Принц Шамарский, впрочем, едва ли замечал, что за противоречивые чувства владеют посланником. Рассеянно теребя кружевные манжеты вишневого с черным атласного камзола, он прислонился к стене у окна, невидящим взором обводя пышное собрание.
– Вы изволите кого-нибудь искать, принц? – на учтивейшем лэйо поинтересовался Амальрик.
– А?.. – Валерий словно пробудился от глубокого сна, но тут же, сообразив, что был невежлив по отношению к собеседнику, сделал над собой усилие и выдавил на губах извиняющуюся улыбку.
– Прошу простить меня, барон, – но нельзя ли нам перейти на аквилонский? Боюсь, я не гожусь сегодня для дипломатических тонкостей.
Немедиец понимающе усмехнулся, переходя на певучий язык собеседника, в его устах, однако, обретающий странные металлические нотки.
– Разумеется, принц. Ваши желания – закон для меня.
И, заметив настороженный взгляд, что метнул на него Валерий, слегка удивленный столь изысканной любезностью, что обычно приберегалась всеми лишь для его дяди и кузена, поспешил добавить:
– Как же иначе? Вы разве не поняли, что стали моим спасителем? Иначе эти хищники… – он неприметно кивнул головой в сторону придворных, что сгрудились неподалеку, стараясь уловить хотя бы обрывки их разговора, – …давно разорвали бы меня на клочки. Они алчны до новостей, точно деревенские кумушки. Как будто один король может писать другому хоть что-то заслуживающее внимания…
Валерий чуть заметно улыбнулся и, лишь сейчас заметив пакет в руках Амальрика, сдержанно, но не без иронии поинтересовался:
– А вдруг там объявление войны, барон? Тот с деланным отчаянием развел руками.
– Из вас никогда не выйдет дипломата, принц. Иначе вы давно бы знали, что подобную весть невозможно удержать в тайне и двух минут. Король Нимед еще просушивал бы чернила на пергаменте, а в Аквилонии уже начали бы точить мечи. Сегодня же с утра слух мой радовал лишь мирный храп благородных обитателей замка, – а стало быть, едва ли вам скоро представится случай блеснуть воинским искусством.
Валерий чуть заметно нахмурился при этих словах, и Амальрик усмехнулся про себя. Он знал, что принцу не доставляет удовольствия, когда кто-то позволяет себе в столь легком тоне отзываться о его боевом прошлом, и полагал, что это может быть вызвано лишь дурными воспоминаниями, – однако некий злой демон толкал его поддразнить угрюмого собеседника. Пристальным взглядом окинув зал, где за последние несколько мгновений народу, казалось, прибавилось чуть ли не вдвое, он заметил с деланной небрежностью:
– Его Величество что-то не торопится сегодня. Должно быть, королевский повар превзошел самого себя…
На сей раз принц уже не скрывал неудовольствия, что вызвала в нем непочтительность барона. Тому даже показалось, что он собирается отойти прочь, оборвав разговор на полуслове, но вместо того Валерий лишь смерил собеседника тяжелым взглядом.
– Я нахожу ваши переходы от любезности к дерзости весьма странными, барон, – произнес он холодно. – Кажется, вам не по душе порядки при Аквилонском дворе?
В ответ Амальрик широко улыбнулся, дружелюбно, словно и не заметив вызова в голосе принца. Не так давно ему уже пришлось драться на поединке. Если это повторится, король Вилер может решить, что посланник всерьез замыслил лишить его самых преданных приближенных. И, кстати, это напомнило ему…
– Скажите, принц, – он намеренно резко сменил тему разговора, уверенный, однако, что собеседник поймет намек. – Как поживает наш друг граф Пуантенский? Я что-то не видел его сегодня.
Несколько мгновений Валерий молча смотрел на барона, не в силах решить, издевается ли тот или говорит серьезно, и как обычно, когда имел дело с немедийцем, не сумел удовлетворительно ответить себе на этот вопрос С ледяной вежливостью, пытаясь подавить нарастающее раздражение – ибо его не оставляло чувство, что собеседник его, даже в столь невинном разговоре, постоянно берет над ним верх, – он отозвался:
– Насколько мне известно, граф чувствует себя хорошо – насколько это возможно при таких обстоятельствах. Однако, – добавил он чуть погодя, не удержавшись все же от укола, – меня удивляет, что вы решились причислить себя к его друзьям.
– Почему же нет? – В рысьих глазах барона промелькнуло искреннее недоумение. – Уверяю вас, я не чувствую ничего, кроме симпатии и глубочайшего уважения к этому достойному человеку. Наш нелепый поединок был лишь недоразумением – и, должно быть, граф первым признает это, когда поправится!
– Сомневаюсь!
Это прозвучало излишне резко, однако Валерий ощутил вдруг, что не в силах больше вынести ровного, изысканно любезного тона немедийца, где в каждом слове он угадывал скрытую насмешку. И то, что он не мог разгадать ни смысла ее, ни адресата, лишь усиливало неловкость. Ему нестерпимо хотелось оборвать разговор. И останавливало лишь то, что тогда он будет чувствовать себя проигравшим, и уже окончательно. После безумия вчерашнего дня и сегодняшней ночи, это было больше, чем могло вынести его истерзанное самолюбие.
На его счастье, посланник вдруг отвернулся, вперившись взором куда-то в другой конец зала. Проследив за направлением его взгляда, принц заметил своего кузена, необычно взволнованного. Он переходил от одной группки придворных к другой и что-то возбужденно им рассказывал, размахивая руками в бархатных перчатках. В своем атласном лиловом костюме, подвязанном бесчисленными разноцветными ленточками, Нумедидес походил на важного булькающего индюка, который переваливается по птичьему двору, распугивая глупых кур и гусынь.
Огоньки масляных светильников отражались в глянцевитой поверхности его наряда, дробились и переливались, сплетаясь в замысловатые гирлянды. Казалось, что тучное тело наследника престола окружает многоцветное переливчатое сияние, а сладкий запах его духов был настолько силен, что Валерий, стоявший за пару десятков шагов, непроизвольно поморщился и демонстративно закрыл нос платком. Вскоре вокруг Нумедидеса собралась целая толпа.
– Прошу простить меня, принц, – рассеянно заметил Амальрик, не сводя с вновь пришедшего настороженных глаз.
Мгновенно он позабыл о собеседнике, и от этого Валерий лишь сильнее ощутил себя уязвленным.
– Мне нужно перемолвиться парой слов с вашим кузеном.
– Ну, разумеется, барон. Как же иначе… – Теперь уже Валерий ответил на самом изысканном лэйо, с ненавистью отмечая, однако, что Амальрик даже не заметил насмешки. И прибавил вполголоса, в спину удаляющемуся немедийцу, на самом грязном хауранском жаргоне, какой слышал лишь от наемников и шлюх в кабаках:
– Убирайся ко всем демонам, грязный пес, и пусть адские кошки заживо сдерут твою поганую шкуру!
Ему тут же сделалось неловко за свое мальчишество, хотя он и был уверен, что немедиец не мог понять его, но тот, похоже, и не расслышав его последних слов, удалился поспешно, небрежно раздвигая