лишь бы не попасться под чудовищные копыта. Воздух свертывался подобно скисшему молоку, и дождь тек вверх.
Все живое расступалось перед Богом-Оленем, ибо в гневе и ярости шагал он по владениям своим, и не было от него спасения.
В тарантийском дворце воцарился переполох.
Людская стихия, мгновения назад смиренная, оцепенелая, окаменевшая от ужаса, внимавшая происходившему затаив дыхание, враз ожила и накатилась разноцветным валом на серебряные двери, ведущие к выходу.
Вельможи и простолюдины, купцы и ремесленники, гвардейцы и придворные дамы мчались прочь, словно стая крыс, бегущих от наводнения. Они бормотали молитвы, судорожно жестикулировали, надеясь отогнать демонов, вопили, брызгали слюной, пихали друг друга, царапались, хватались за мечи, стенали и сквернословили.
Парадный зал королевского дворца, видевший величие сильных мира сего и их падение, тот, что убран был позднецветом и можжевеловыми гирляндами, окропленными медом и воском в честь Великого Митры, трещал от натиска беснующегося людского моря.
Нумедидес с презрением смотрел на толпу, обуянную паникой, и взгляд его был насмешлив.
– Куда вы, благородные месьоры, – лукаво бормотал он, – куда же вы? Служители Тьмы низринуты, враги короны повержены и втоптаны в прах. Аквилония свободна от скверны, и сила новых богов будет править здесь отныне!
Но никто не мог услышать его, даже кричи он во все горло. Шум в огромном зале не стихал. Принца не замечали. С выпученными глазами люди штурмовали закрытые двери, возле которых стояли невозмутимые гвардейцы со скрещенными алебардами. Королевский суд еще не кончился, и никто не должен был покидать эти стены без разрешения венценосца.
Нумедидес повернулся к единственному человеку, который не потерял голову во всеобщем безумии.
– Утихомирь этих глупцов, – повелел он гневно. Конан-киммериец, капитан его личной гвардии, стоял у принца за спиной, с невозмутимым прищуром оглядывая гудящую толпу.
Когда жрица-колдунья вскочила на возвышение, он один бросился на помощь принцу – но меч его оказался бессилен преодолеть магическое кольцо, которым окружила себя и свою жертву ведьма. Раз за разом клинок киммерийца ударялся о стену огня, выросшую вокруг них – но тщетно.
Преграда рухнула лишь со смертью колдуньи.
Теперь же, поймав на себе подчеркнуто отстраненный взгляд Нумедидеса, варвар понял, что это всего лишь маска, а в душе принц столь же испуган, так же как и те, внизу. Глаза принца напоминали ногти покойника.
Только что неведомая сила защитила его от неминуемой гибели. Должно быть, он уже прощался с жизнью. Хорошо еще, у него достает сил держать себя в руках, как подобает мужчине. Иной на его месте так и остался бы стоять с выпученными, точно у рыбы, глазами, хватая ртом воздух. Где уж тут овладеть беснующейся толпой?
Киммериец с насмешкой посмотрел на своего работодателя.
– Ты хочешь, принц, чтобы я утихомирил это стадо? – поинтересовался он – Изволь, я могу покричать! Воздуха в легких у меня на это хватит. Но может, лучше приказать открыть двери? Через полклепсидры они успокоятся и сами прибегут сюда, вилять хвостом перед грозным взором своего господина!
Нумедидес, не почувствовав издевки, махнул рукой.
– Ты прав, варвар! Эти ничтожные черви сейчас ни на что не способны. А королевский суд должны вершить здравые умы. Крикни стражникам – пусть отворят створки!
– Открыть двери! – громовым голосом рявкнул Конан. Несмотря на шум, его было слышно в самых дальних уголках зала.
Стражники молча разомкнули алебарды. Двери распахнулись.
И странно – толпа мгновенно притихла, точно пес, покорно замирающий у ноги хозяина. Все, как один, обернулись к могучему синеглазому воину в буром плаще.
А голос киммерийца звенел сталью.
– Его Высочество принц Нумедидес приказывает вам разойтись! Зло побеждено! Ничто не угрожает вам больше! Ступайте прочь!
Толпа замерла. А затем, покорно, точно овцы, следующие за вожаком, вельможи и простолюдины, купцы и ремесленники, гвардейцы и придворные дамы побрели к выходу.
И вскоре в зале не осталось никого.
Испуганные слуги долго не осмеливались подойти к павшей колдунье, но наконец, понукаемые киммерийцем, дрожа подчинились и вынесли из парадного зала мертвое тело.
И швырнули его, как было велено, дворовым псам.
Но собаки разбежались в стороны, дрожа мелкой дрожью, из пастей закапала слюна, а затем разом взвыли, вскинув узкие оскаленные морды.
И труп Марны остался лежать на камнях, обращенный изуродованным лицом к безучастному Небу.
Лишь тогда один из наемников Конана осмелился приблизиться к командиру и, запинаясь, доложить об ужасной находке, сделанной в коридоре, ведущем к парадному залу.
Шесть трупов их товарищей по оружию были найдены там, сраженные неведомыми злоумышленниками. Арбалетные болты торчали в их телах, разметанных по коридору. Преступному принцу и его злодею-сообщнику удалось бежать, воспользовавшись поднявшейся паникой.
На скулах северянина заходили желваки. Он едва удержался, чтобы не ударить солдата, принесшего дурные вести, но вовремя опомнился. Парень ни в чем не виноват.
Кишки Нергала! В этом проклятом городе он потерял уже больше людей, чем в иных местах за две зимы!
Или Аквилония и вправду проклята богами?
Вернувшись к Нумедидесу, он коротко доложил ему о случившемся.
Принц взбеленился. На губах его выступила пена. Казалось, с ним вот-вот случится припадок, он рухнет на пол и забьется в корчах и судорогах.
– Будь он проклят! Проклят! – хрипел Нумедидес. Глаза его налились кровью, жирные белые пальцы судорожно сжимались и разжимались, шевелились, точно копошащиеся в навозе черви. Он был страшен в этот миг.
– Кто?! – выкрикнул он, и гулкое эхо откликнулось в опустевшем парадном зале.
Кто? Кто? Кто?..
Но вопрошать о том не имело смысла. Узники бежали-и кто-то должен был поплатиться за это. С перекошенным от ярости лицом Нумедидес обернулся к Конану.
– Это ты дал ему убежать! Я уничтожу тебя! Сотру в порошок!
Киммериец взглядом ледяных глаз охватил скорчившуюся от ярости фигуру принца. Он уже собрался ответить ему длинной вереницей замысловатых ругательств, швырнуть под ноги перевязь с его гербом и, пнув на прощание эту жирную тварь, уйти прочь, как внезапно распахнулись двери в зал, и с десяток воинов ворвалось внутрь.
Потные, всклокоченные, запыхавшиеся, они являли жалкое зрелище. Цепкий глаз Конана мгновенно увидел, что по дороге добрая половина из них растеряли свои алебарды, и он неодобрительно покачал головой.
Кром! Что же творится в этой стране? И это отборная тарантийская рать! Да если бы его наемники посмели предстать перед ним в таком виде, он, не колеблясь, свернул им челюсти, а затем выгнал прочь. Не дав на дорогу ни медяка!
Принца обуревали схожие чувства. Он побагровел, жилы на его лбу надулись, грозя разорвать серебряный обруч, украшенный эмалью. Он вскочил, в ярости отшвырнув тяжелый резной стул.
– Как вы посмели ворваться в королевские покои, псы?! – Он уже не говорил, а почти визжал, брызгая слюной. – Кто дал вам право…
Гвардейцы как один человек рухнули на каменные плиты. Но взгляды их были обращены не к принцу, но к рослому северянину, стоящему у того за спиной, чья могучая фигура являла собой воплощение силы и царственного достоинства.
– Месьор, взгляните наружу! – крикнул ему один из стражников. – Мы бежали от самых Западных Ворот, чтобы предупредить вас… К Тарантии приближается огромный демон. И скоро будет здесь!
Конан кинулся к высокому остроконечному окну и с шумом распахнул цветные витражные створки.
Над пестрым морем черепичных покатых крыш, украшенных затейливыми флюгерами, вздымались чудовищные белые рога.
Цернуннос, Бог-Олень, древний правитель страны Валузии, вышел из леса.
Рдяные бельма его глаз воспринимали мир иначе, чем видят люди, и даже демоны, но Звероликий не мог не видеть, насколько изменилась его вотчина за время, пока длился его сон длиною в тысячу зим, и перемены эти были не по вкусу ему.
Как мал сделался его лес. Как ничтожен!
Чащоба, что тянулась прежде насколько хватало глаз, так что редкие просветы, встречавшиеся на бесконечной зеленой глади, подобны были островкам в безбрежном океане, ныне сузилась, сжалась испуганно перед натиском смертных.
Железом и огнем теснили они леса, рубили деревья, убивали диких слуг Цернунноса и даже братьев его, оленей. Изгнав древних своих покровителей, приносили они ныне жертвы иным богам, прежних же забыли и имена.
Такое уже случалось однажды – и жестоко раскаялись эти черви в своем безрассудстве.
Долго терпел Цернуннос. Пытался быть милостив к неразумным, что ползают по тверди земной, подобно кровососам в его густой шкуре, или личинкам на трупе мертвой птицы, и век их так же скоротечен и жизнь лишена смысла… Он даже дал часть силы своей одному из них, дабы тот вразумил своих забывчивых собратьев и миром вернул их на прошлые, истинные пути.
Но людишки оказались слишком глупы. Они не желали приветствовать повелителя. И, сколько ни ждал Бог-Олень в чащобе, не приползли к нему коленопреклоненные жрецы с чашами дымящейся крови, не бросили на забытые алтари еще теплые сердца, вырванные заживо из груди жертв, не размазали по камням их мозг.
Долготерпению Оленя пришел конец.
И когда Сын, которому дал он силу, ибо тот пробудил его ото сна, воззвал к нему, Цернуннос поднялся из чащи.
Он шел, дабы потребовать то, что принадлежало ему по праву.
Он шел, и земля содрогалась под его шагами.
Там, где вонзались копыта Бога-Оленя, появлялись колодцы. Но вода в них была ядовита.
Там, где падала с него шерсть, вырастал чертополох и молочай.
Где помочился он – стала земля бесплодна на трижды по десять зим вперед.
А куда бросал он взор – обмирало все живое.
Три деревни были на пути его, и были разорены.
Стены хижин трещали под стопами Звероликого, и рушились с грохотом, и пыль взмывала столбом там, где еще мгновение назад было жилище людей.
Рогами срывал он крыши.
Когтями крушил стены.
Скот разбегался при появлении Лесного Бога, с истошным мычанием, блеянием, хрюканием, снося изгороди и ограды. И его хозяева, обезумев, неслись вслед за животными, не видя ничего вокруг себя, спотыкаясь и падая на четвереньки, ибо все человеческое покидало их. Но острые копыта втаптывали несчастных в грязь, не различая людей и скот, и хрустели хребты их, и головы лопались, точно перезревшие плоды, и мозги и кровь окропляли черную землю.
Трубный олений рев оглашал долину.
Трубный олений рев, победный, торжествующий, донесся до стен Тарантии.
И содрогнулись стены.
Конан слышал, как воет вдали чудовище. Никогда прежде ему не доводилось слышать ничего подобного. В крике его звучали тысячи труб, слышался рык тысячи барсов, истошные вопли тысячи разъяренных фурий. Вслед за стражниками он выбежал из парадного зала Лурда, оттолкнув в сторону вцепившегося ему в плечо Нумедидеса. Принц еще вопил что-то ему вслед, пытаясь остановить киммерийца, но Конана было не удержать. Крики принца о грозном божестве, что идет принимать во владение свою древнюю вотчину, о божественном гневе и милости, показались ему бредом безумца. Должно быть, и вправду, сражение с бесноватой колдуньей повредило рассудок правителя.
Вой чудища доносился все отчетливее, и киммериец понял, что тварь уже приблизилась к городским стенам. Вбежав на конюшню, он вскочил в седло первого же попавшегося жеребца и, оттолкнув конюха, пытавшегося задержать его, во весь опор ринулся к воротам дворца.
Оглянувшись, он увидел, что еще несколько воинов из его отряда последовали за ним.
– Лучники! Лучники за мной! – прогремел Конан, проносясь мимо казарм.
Он видел, как устремились за ним солдаты, на ходу подхватывая тяжелые луки, цепляя колчаны со стрелами. Вскоре следом за киммерийцем уже скакал небольшой отряд.
Здесь не было никого из тех, с кем он впервые пришел в Тарантию, и Конан знал, что, когда бой будет окончен, сердце его будет скорбеть о павших товарищах. Они стали ему ближе, чем братья, за эти дни. Опасности сблизили их. Но теперь все они были мертвы. Невус и Жук пали от руки проклятого немедийца – он еще посчитается с этим псом! – а вскоре и Немой последовал за ними, пытаясь схватить беглеца на крыше галереи.
Остальные его парни были среди тех, кто конвоировал принца Валерия в зал суда.
Подумать только, совсем недавно врата аквилонской столицы распахнулись перед их отрядом. Сам он ехал впереди, а чуть поодаль гарцевали его братья по оружию. Он жестко усмехнулся. Воля Небес неисповедима! О чем думали эти боги, когда спасали его товарищей из лап трольха, от жара огненных демонов, от стрел и мечей амилийских колдунов? Стоило ли Бессмертным брать на себя тяготы спасения этих грешных душ, чтобы потом умертвить их одного за другим… Он вспомнил, как некоторые из них возносили молитвы Митре, и нахмурился. Горькая складка залегла между бровей.
Зачем нужны такие боги? Стоит ли попусту тратить слова на бессмысленные молитвы и окроплять их алтари соком и медом, как это делают в Аквилонии. Куда честнее его Кром, Владыка Могильных Курганов. Тот хотя бы ничего не обещает своим сыновьям, наполняя их сердце храбростью и давая в руки меч.
Трубный рев заставил задрожать землю. Со стены ближайшего дома оторвался пласт штукатурки и рухнул на мостовую, рассыпавшись в мелкую белую пыль. Конь под Конаном встал на дыбы. Киммериец железной рукой осадил обезумевшее животное.
Как тихо на улице! Люди попрятались по своим домикам и закрыли ставни. Глупцы, они и не подозревают, что неведомый демон сокрушит их жалкие убежища, словно вязанки хвороста.
Как все же тяжел воздух во дворце! Воздух интриг, предательства и подлости. Взять хотя бы его нанимателя, принца Нумедидеса. С каким бы удовольствием придушил он эту жирную жабу! Ничего, рано или поздно он все равно сделает это. Конан представил, как будет корчиться этот слизняк, когда почувствует на своем белом горле его железную хватку, и ему полегчало.
Но кто же проткнул его парней арбалетными стрелами, словно вертелами – кур. Конан не мог даже предположить, чья это работа, но отныне все теплые чувства, что питал он к аквилонскому принцу, испарились, и глухая ненависть заняла их место. Шамарец стал причиной гибели его друзей! И со временем сполна заплатит за это.
Таких долгов варвар не прощал никогда.
Но сейчас было не время для скорби или планов отмщения.
Чудовище приближалось к Тарантии.
Когда их отряд добрался наконец до городской стены, они увидели, что опоздали.
Толпа бегущих в панике горожан задержала их. Люди бежали с выпученными от ужаса глазами, с перекошенными лицами. Матери тащили воющих детей. Мужчины бежали, отталкивая женщин, топча слабых и тех, кто имел несчастье оступиться. Подобно вздувшейся реке, хлестал людской поток по узким улицам столицы.
Вид их был страшен. За крышами домов невозможно было разглядеть того, кто так напугал их, но, по ужасу их, Конан готовился к худшему.
И все же сердце закаленного воина дрогнуло, когда Бог-Олень предстал перед ним во всем своем чудовищном великолепии.
Он был не меньше двадцати локтей росту. Морщинистая кожа неведомого существа напоминала кору древнего дуба, на теле буграми вздымались чудовищные мышцы. Его лицо с красными бельмами, лишенными зрачков, пылало яростью. Он был совершенно обнажен, лишь на запястьях виднелись широкие браслеты из неведомого металла, испещренные угловатыми рунами, да мощные чресла охватывал пояс, сделанный из шкуры целого оленя. На шее, перевитой жилами толщиной с корабельный канат, мерцали торквесы в виде свернувшихся змей, а исполинскую голову венчала корона переплетенных белых рогов.
Чудовище воздело к небу огромные руки, способные выкорчевать ратушу, издав рев, от которого присели лошади и посыпалась с крыш черепица.
Конан бросил взгляд на крепостную стену, что опоясывала город, и в сердце его вспыхнула надежда. Возможно, исполин не сумеет сокрушить эту преграду.
Он отдал приказ спешиться и приготовиться к бою. Теперь оставалось только ждать.
Сноровистые боссонцы поставили на землю огромные луки, наложили стрелы и натянули тетиву, ожидая команды киммерийца. Конан покосился на их тугие колчаны. Что ж, может, их жалящие стрелы сумеют спугнуть эту тварь…
Он оценивающе посмотрел на укрепления.
Тарантийская стена была сложена из огромных каменных глыб, и ширина ее была такова, что две колесницы могли разъехаться по верху ее, не задев друг друга. Он много слышал о ее неуязвимости, говорили, что ее не могли пробить даже знаменитые катапульты офирцев.
Лесной великан ударил по ней огромным кулаком. Стена затрещала, но выдержала.
Неплохо, сказал себе Конан, пока неплохо. И, повернувшись к боссонскому лучнику, спросил:
– Как зовут эту тварь?
– Цернуннос, – пробормотал тот, пряча глаза, чтобы варвар не смог заметить в них страха, – Бог-Олень древней Валузии.
– Бог-Олень, говоришь, – хмыкнул северянин, и, чтобы подбодрить растерянных воинов, бросил, усмехаясь: – Сейчас проверим, боится ли этот Бог-Олень стрел!
Тем временем Звероликий обрушил еще один удар на стену. Звук был такой, словно рухнула скала, и Конан не поверил своим глазам – вековая каменная кладка зашаталась и задрожала. Точно серый дракон, опоясывавший город, пробудился внезапно, содрогнулся всем телом и готовился взмыть ввысь.
Но вот огромная корона белых рогов поднялась над стеной. Каменная кладка начала осыпаться, и Конан понял, что, расшатав валуны, чудовище теперь упирается в крепостную стену, надеясь повалить ее.
Он был уверен, что это невозможно!
Но на его глазах вершилось немыслимое.
Каменная кладка затрещала, огромные серые глыбы полетели вниз, вздымая клубы известковой пыли, их становилось все больше и больше… они разлетались во все стороны, и Конан едва успел схватить поводья своего скакуна на дыбы, чтобы обезумевшее животное не бросилось прочь.
Отряд попятился.
– Потроха Нергала! – прошептал кто-то за плечом у Конана. – Это что же он творит?!
Камни сыпались теперь сплошным потоком, стена рушилась на глазах, точно сложенная из песка. Грохот стоял такой, что не слышно было даже криков, и Конан подумал, что так недолго и оглохнуть.
Пыль стояла столбом, мешая разглядеть чудовище, рвущееся в город.
Лишь корона рогов сияла белизной, точно паря в воздухе.
Но вот пролом расширился, и Цернуннос шагнул в Тарантию.
Сперва в облаках пыли появились лишь очертания фигуры. Кто-то сдавленно охнул. Кто-то помянул Сета… Лишь киммериец остался невозмутим. Он был готов к худшему.
– Приготовиться к бою! – бросил он клич. Спокойствие командира подействовало на солдат. Чудовище шагнуло к ним.
– Аххей! – выкрикнул Конан команду.
Стрелы взвились и запели в воздухе роем смертоносных ос.
Чудовище сделало еще шаг.
Наметанный взгляд киммерийца разом охватил фигуру противника. Кожа Цернунноса была морщинистой и замшелой, вся в бурых пятнах гнили. Несмотря на свой гигантский рост, Бог-Олень казался приземистым, таким коротким и мощным был его бугрящийся мышцами торс. Ноги, похожие на стволы дуба, заканчивались огромными раздвоенными копытами. Руки же были человеческими, но когти на них были зеленого цвета, длинные и загнутые, точно у лесной кошки.
Лик Зверобога был ужасен, и никто, взглянув в него, не мог сдержать дрожи отвращения. Корневища опутывали его голову вместо волос, и острые кусты рогов высились над ними. Вместо рта чернел провал, утыканный редкими желтыми пнями зубов. Красные бельма глаз, лишенные зрачков, пылали яростью.
Киммериец содрогнулся от отвращения.
С замирающим сердцем следил он за полетом длинных острых стрел – не тонких охотничьих, но боевых, каждая из которых, выпущенная умелой рукой боссонца, способна пробить стальные доспехи ратника. Хоть одна должна была поразить чудовище!
Жалящие стрелы нашли цель. Три ударились чудовищу в грудь. Две – в лицо. Остальные – в ноги и руки.
Но ни одна не причинила вреда.
Все они отлетели прочь, словно щепочки, брошенные неумелой рукой ребенка.
По команде киммерийца лучники выпустили еще залп.
Исполин отмахнулся от смертоносных жал, как отмахивается олень от мошкары. Мощной дланью ударил он себя в грудь.
И взревел.
От рева этого содрогнулись дома, покосились крыши. Люди в панике зажимали уши, чувствуя, как лопаются барабанные перепонки. Лошади вставали на дыбы, хрипели и рвали поводья.
Рев чудовища ураганом смел отважных воинов.
Цернуннос бросился на них.
Укрывшись в простенке дома, Конан смотрел, как топчут огромные копыта то, что оставалось от его отряда.
Зверобог бушевал.
Ничтожные людишки, что осмелились встать у него на пути, жестоко поплатились за дерзость. Кровь их залила мостовую. Лошади их пали, пронзенные рогами лесного бога. Луки, сломанные в щепы, валялись повсюду.
Торжествуя победу, Цернуннос издал другой глас, возвещая укрывшимся от гнева его, что повелитель Валузии идет к ним.
Дорога была известна ему.
Тот, Кто Первый Преклонил Колена, звал своего господина. Там, на холме, где высилась эта странная каменная гора, откуда доносился аромат свежей крови, он ждал своего бога.
Тяжело ступая, Цернуннос двинулся на зов.
Копыта Оленя крошили камень мостовой. Мощные руки походя обрушивали стены домов и сносили крыши. Он ненавидел эти каменные пещеры, где заперлись его рабы от гнева божества. Он разрушит их все, до основания.
Он запретит смертным жить в этих клетях. Как в прежние времена, лес сделается их вотчиной. Лес, где Цернуннос возобновит свою охоту, загоняя их, точно дичь. Лес, где Зверобог будет убивать…
Конан вполголоса выругался. Эта тварь раздавила его скакуна. Он оглянулся – нет ли где коня. Но вокруг только дымились руины домов, а на каменном крошеве, красном от крови, беспорядочно валялись трупы.
К киммерийцу подбежали два уцелевших воина в помятых доспехах. Один сжимал в руке копье с блестящим наконечником. Другой меч.
Северянин усмехнулся. Странные все-таки эти аквилонцы. Прилаживают себе на копья золотые наконечники, вместо того, чтобы позаботиться о безопасности столицы и укрепить крепостной вал. Он был уверен, поддерживай они ее в порядке, и чудовищу нипочем было бы не расшатать стену.
Конан смахнул с волос белую пыль и прищурился. Похоже, этот красавец направляется прямиком во дворец. Что ж, там, по крайней мере, есть ров с водой, на дне которого огромные шипы, говорят даже, из клыков дракона. Насчет достоверности последнего варвар сильно сомневался, но надеялся, что укрепления сумеют защитить Лурд от опасности.
– Пошли за ним, – махнул он воинам. – Не выпускать эту нежить из виду!
Но упустить из виду Зверобога было сложно. Огромная фигура виднелась издалека. Похоже, лесной колосс забавлялся тем, что срывал с домов черепичные крыши. Вот уж будет работы кровельщикам, усмехнулся про себя Конан.
Вместе с двумя уцелевшими воинами Конан бросился в погоню за чудовищем. Он бежал, что было сил, но Бог-Олень стремительно уходил вперед, и киммериец мог стать лишь бессильным свидетелем бесчинств, творимых разбушевавшимся демоном.
Он видел, как рушились дома под его напором, как гибли люди, пытавшиеся укрыться в них.
Он видел, как какой-то смельчак, пытаясь защитить жену и дочь, прятавшихся у него за спиной, подскочил к Богу-Оленю и полоснул его мечом по ноге.
Клинок разлетелся на куски, точно стеклянный. Осколки брызнули во все стороны. Но утративший страх безумец не отступал. Конан видел, как схватил он кинжал и вонзил его в голень гиганта.
Бог-Олень на мгновение замер. Кровавые бельма полыхнули огнем.
Он опустил чудовищную длань – и зеленые когти смяли грудную клетку несчастного. Тот испустил предсмертный вопль, сменившийся хрипом. А Цернуннос, отбросив жертву, поднес руку к пасти и с наслаждением принялся слизывать кровь.
Конан слышал, как выворачивает наизнанку лучника рядом с ним. Привычный ко всему, закаленный в боях боссонец не выдержал… Да он и сам едва сдерживал подступающую к горлу тошноту.
Сузившиеся по-кошачьи глаза Конана проводили удаляющееся чудовище. Он был прав – тварь идет ко дворцу, но выбирает окольный путь, по широким улицам.
Там, где легче пройти. И где гуще толпа.
Но были и другие пути, по узким улочкам, где и двоим было не развернуться – зато они шли прямо к цели. Там он и перехватит лесную нежить!
Нельзя позволить ему и дальше бесчинствовать в Тарантии!
Подав знак боссонцам, Конан бегом бросился в лабиринт городских закоулков. У него не было определенного плана действий, он полагался на инстинкт. Но железная воля вела его вперед, не давала отступить.
Он должен остановить Цернунноса!
В самом начале широкой дороги, что вела на холм, к королевскому дворцу, возвышался храм. Был он не так велик и роскошен, как Храм Тысячи Лучей в Южном городе – но то было излюбленное святилище тарантийской знати, и потому подношения стекались сюда обильные, и жрецы не были обижены дарами. Храм Восшествия, как называли его, был оправленной в золото жемчужиной в тиаре Солнцеликого.
Ступени розового мрамора вели к нему. Два огромных нефритовых льва в два человеческих роста охраняли вход в святилище; рядом несли службу храмовые стражники, держа наперевес копья с золотыми наконечниками.
Приближающегося Зверобога они узрели издали. Сперва о нем возвестили бегущие в слепом ужасе толпы горожан, остановить которые не смогли никакие увещевания жрецов. Орущий, воющий, ревущий людской поток тек мимо них ко дворцу. Почти весь город собрался уже у стен Лурда. Даже отсюда видно было, что площадь перед дворцом черным-черна от людей. В самом же городе не осталось почти никого.
Жрецы Солнцеликого оказались храбрее прочих, хотя, завидев чудовище, бежали и многие из них. Но верховный жрец храма Гарен – сухощавый старик с выскобленным черепом – бесстрашно выступил Цернунносу навстречу.
– Остановись, демон! – воззвал он, воздев руки к небу.
На жреце было парадное одеяние, синее, расшитое парчовой нитью, на плечах – белая плащаница, скрепленная заколкой в виде солнечного диска, на голове – золотая тиара. Тысячи глаз были прикованы к нему, слуге Солнцеликого. Кто сможет остановить чудовище, если не он!
– Остановись, презренный! – выкрикнул он вновь, чертя в воздухе Знак Митры – свастику солнцеворота.
Двое жрецов со смятенными лицами, что жались позади, бросая испуганные взоры на стремительно приближающегося Бога-Оленя, торопливо подали ему свернутую ткань.
– Именем Митры взвываю к тебе! Остановись! Жрец развернул сверток. Это оказался покров алтаря с вытканным золотой нитью изображением Подателя Жизни. Служитель вытянул руки вперед, загораживаясь образом своего бога, точно щитом.
– Изыди, нечисть! Узри облик истинного бога – и изыди!
Цернуннос, не замечая воплей служителя Митры, шел прямо на него. Земля сотрясалась под тяжестью его шагов, и жрец, потеряв равновесие, вдруг упал на колени. Толпа ахнула. Где-то заплакали дети и женщины.
Суровый старец силился встать, сжимая в костистой руке покров с солнечным кругом.
– Именем Митры, заклинаю тебя остановиться!
Цернуннос был уже совсем близко. Чудовищное копыто нависло над распростершимся на земле жрецом – Зверобог на мгновение замер…
– Изыди, демон!
Жрец бессильно плюнул на стопу чудовища.
Копыто опустилось. Фонтаном брызнула кровь. Упавший покров окрасился алым.
И вдруг чудовище взревело. Но теперь это был крик не торжества, а боли.
С яростной жестокостью принялось оно топтать павшего жреца – покуда от того не осталось лишь кровавое месиво. Но вопль, полный ненависти и муки, все так же рвался из глотки гиганта.
Конан видел это. Они подоспели как раз вовремя.
Выходит, божество не так уж и неуязвимо, мелькнула в голове мысль.
Ему вспомнился рассказ, слышанный им в таверне, будто бы на охоте Осеннего Гона этот самый Цернуннос предстал перед дворянами в Валонском лесу и был изгнан принцем Нумедидесом с помощью амулета Митры. В тот раз киммериец не придал этой истории особого значения, ибо чего только не услышишь после нескольких кружек крепкого вина, но теперь уверенность его поколебалась. Он своими глазами видел, как взвыл демон от боли, когда образ Солнцеликого Митры попал ему под копыта.
Кром, во всех этих храмовых побрякушках не больше святости, чем в его кошельке. Но почему же так взвыл этот урод?
Он повидал в своей жизни немало богов, демонов и прочей нечисти, порожденной злобным Хаосом. И насколько он помнил, все они чего-нибудь да боялись. Но эта тварь появилась на свет задолго до того, как был зачат первый из хайборийских богов. Его багровые бельма наверняка видели еще гибель Атлантиды. Может, он и вправду неуязвим? Иначе как ему удалось протянуть столько тысячелетий?
Конан оглянулся вокруг. Куда подевались все эти слуги Митры, Эрлик их побери! Хоть бы один попался на глаза. Глядишь, и подсказал бы, как одолеть Лесного Демона!
А где все хваленые дворцовые колдуны? Где эти прирученные чернокнижники? Правда, их чары годятся только для того, чтобы свести бородавку на заднице благородного нобиля. Но где знаменитые аквилонские рыцари, где Черные Драконы во главе с бесстрашным Альвием? Попрятались по щелям, словно крысы!
А Цернуннос все ревел. И взбешенный болью, которую причинил ему жрец, он в ярости боднул огромными рогами навершие портала храма.
По мрамору побежали трещины. А обезумевший Зверобог принялся крошить ровные ряды абсид, мять камень ступеней, сшибать вершины нефов. Огромные ручищи обхватили одну из статуй льва, своротили с пьедестала и швырнули вниз. С грохотом покатилось изваяние по ступеням, пока не разбилось вдребезги в самом низу, покрыв все вокруг себя нефритовыми черепками.
Вдалеке за спиной киммериец слышал завывания жрецов – укрывшись в глубине храма, они молили Митру о спасении. Наконец он получил ответ – куда же подевались служители Огненноликого.
А Зверобог, расправившись и со второй статуей, принялся за колонны, украшавшие фронтон святилища. Примерившись, он обхватил ручищами первый столб, огромный, в четыре человеческих роста, и принялся раскачивать его, точно выкорчевывал дерево. Жилы с корабельный канат толщиной вздулись у исполина на шее, мышцы взбугрились на руках и ногах, лик исказился от натуги и злобы, желтая пена выступила на вывороченных губах.
Поднатужившись, он сорвал колонну с места и швырнул ее оземь. Мраморный столб раскололся на восемь частей, и куски его покатились по лестнице, следом за поверженными львами.
За вторую колонну чудовище принялось иначе. Теперь оно не пыталось вырвать ее из земли, но, напротив, толкало внутрь, уперевшись рогами. Конан не знал, есть ли предел неимоверной силе Зверобога – но она превышала все виденное им доселе.
Колонна пошатнулась. Трещины паутиной разбежались у ее основания. И медленно, как падает срубленный дровосеками дуб, колонна рухнула внутрь храма. Истошные вопли донеслись изнутри, и киммериец понял, что задело кого-то из жрецов.
Пора было с этим кончать!
Холодная ярость опалила киммерийца. За те дни, что провел он в Тарантии, столица Аквилонии успела полюбиться ему. Он привык к ее неумолчному шуму, неугомонной веселости, к радушию жителей, проникся уважением к их отваге и невозмутимости, с которой встречали они любые напасти.
Этот город не был ему родным – но Конан почувствовал, что готов защищать его до конца. Никакая нежить не посмеет стереть с лица земли его Тарантию!
Внезапно, словно что-то толкнуло его, он оглянулся на дорогу, ведущую к королевскому дворцу, и с изумлением увидел, как скачет им навстречу от Лурда одинокий всадник. Орлиный взор киммерийца опознал в грузной фигуре, мешком сидящей в седле, наследного принца Нумедидеса.
– Нергал его побери! Тоже мне герой нашелся!
Варвар сплюнул сквозь зубы.
Должно быть, принц, окрыленный победой на ведьмой, решил потягаться силой с чудовищем. Он и раньше-то не блистал умом, а теперь, должно быть, после схватки во дворце у него и впрямь что-то сдвинулось в голове!
Будь прокляты все эти смельчаки-неумехи, лезущие на рожон!
Конан огляделся по сторонам. Против Цернунноса должно найтись оружие.
Огонь, подумалось ему вдруг. Странно, что никто не догадался раньше…
Свистящим шепотом он подозвал двоих боссонцев, жестом указывая в глубину храма, туда, где горели светильники из обожженной глины. Хмурые лучники кивнули. Три тени неслышно скользнули в темный зев святилища.
А Цернуннос тем временем принялся за третью колонну. Он явно не намеревался останавливаться, пока не разрушит храм до основания.
Широко расставив ноги, уперевшись, так что острые копыта оставляли глубокие борозды в камне, Зверобог пытался вывернуть из земли третий столб. Крыша храма, лишившись поддержки с одной стороны, угрожающе трещала, и жрецы в храме выли от страха, сознавая, в какую ловушку загнали себя.
Один из служителей, потеряв голову от ужаса, ринулся вперед, обгоняя троих солдат, осторожно крадущихся к чудовищу с пылающими светильниками. Конан пытался удержать его… Но с тем же успехом можно было пытаться остановить сбесившуюся лошадь.
Размахивая деревянным образом Митры на тонком древке, какие жрецы выносили на торжественные процессии, человек в белом одеянии ринулся вперед, прямо на Бога-Оленя.
– Митра, спаси нас, избави от скверны лесной! – кричал он.
Незрячим взглядом красных глаз демон вперился в него. Он нагнул голову. Острые белые рога поддели несчастного, и кровь его заструилась по ним.
Цернуннос поднял голову. Труп жреца все так же висел, распятый, на его рогах. Кровь текла по звериному лику бога. Жирный, раздвоенный на конце язык с наслаждением слизывал алые капли…
Конан с яростным криком бросился на демона и, не добежав нескольких шагов, метнул в него лампу, полную горящего масла. Боссонцы повторили его маневр. Снаряд одного ушел в сторону, и пламенник разбился о колонну, но зато два других нашли цель. Киммериец, успевший отпрыгнуть в сторону, затаив дыхание наблюдал. Если план его сработает…
Оба светильника разбились, угодив один в бедро, другой в бок Цернунноса. Кипящее масло потекло по грубой замшелой коже. Пламя стремительными язычками взмыло вверх по оставленным маслом дорожкам.
Сейчас!..
Киммериец сжимал рукоять меча, бесполезного в борьбе с демоном, но придававшего ему уверенности. Огонь разгорался! Вот уже зарделся мох, покрывавший ноги лесного исполина. Еще немного – и тот вспыхнет, как факел, весь объятый пламенем!
Но огонь зашипел и погас так же внезапно, как и разгорелся. Точно чудовищный порыв ветра задул его. Зверобог даже не заметил этого, не ощутил ни малейшей боли, как когда тот отчаявшийся смельчак пытался ударить его мечом.
Конан нахмурился. Что же делать, если эту тварь не берет даже огонь?
Обернувшись, он увидел, что Нумедидес почти уже достиг храма. Но на подъездах к святилищу конь его внезапно заартачился. Как ни нахлестывал его принц, скакун храпел и упирался, дрожа всем телом, и ни плетка, ни уговоры не могли заставить его двигаться вперед.
Киммериец усмехнулся, наблюдая за ним. Лошадь оказалась куда умнее хозяина…
Наконец Нумедидес спрыгнул на землю, оставив бесполезное животное, во весь опор устремившееся назад, к замку, и побежал вверх по ступеням. Он размахивал руками и что-то кричал на бегу – но ветер относил его слова.
Цернуннос, как ни странно, услышал его. Он прекратил раскачивать колонну, на мгновение замер, а затем всем телом развернулся навстречу принцу. Тот продолжал выкрикивать что-то несвязное, простирая руки к Владыке Леса.
Стиснув зубы, Конан следил за ним. Сейчас этого глупца постигнет та же участь, что и остальных… Он презирал этого жирного болвана – но долг повелевал его спасти!
Мозг киммерийца быстро перебирал варианты. Чудовище не было неуязвимым – он видел это собственными глазами. Однако ни сталь, ни огонь не способны были причинить ему вред.
И все же вой Цернунноса, исполненный адской боли, до сих пор стоял у него в ушах. Тот закричал, когда раздавил жреца, несущего изображение Митры.
Так что же заставило это чудовище взвиться так, будто он наступил на раскаленный уголь? Тем более, что он явно не заметил бы и горящий дом, попадись он ему под ноги. Так что? Не образ же Солнцеликого, в конце концов?
Конан на мгновение задумался, но глаза его продолжали зорко следить за Нумедидесом.
Второй жрец тоже размахивал ликом Пресветлого, но Цернуннос отправил его в Небесные Чертоги и не поморщился. Однако у него был амулет из дерева. А у первого?
Алтарный покров, расшитый золотой нитью! Брошь на плече и высокая тиара – тоже из желтого металла.
Конан на миг замер, почувствовав, как заколотилось сердце. Кром! Похоже, эта тварь боится золота!
Вот и в таверне говорили, что Нумедидес изгнал Цернунноса. Чем? Магическим оберегом. Но тоже золотым!
Конан захохотал. Сейчас ты попляшешь у меня, Рогатый!
Если только он не ошибся… Ну а если и ошибся, так Нергал с ним! Лучше уж погибнуть, чем вот так стоять и смотреть, как бесчинствует лесная нежить.
Так он подбадривал себя, стараясь отогнать дурные мысли. Умереть на поле боя, конечно, почетно. Это конец, достойный мужчины. Но одно дело погибнуть с мечом в руках, и совсем другое так, как эти жрецы! Но смерть под копытами Зверобога была слишком страшной, чтобы задерживаться на этой мысли.
Он бросил прощальный взгляд на жмущихся позади боссонцев.
– Не трусьте, парни! Выберемся! Не в таких переделках бывали!
Но, судя по их отчаявшимся, побледневшим лицам, даже слова капитана не могли придать им бодрости.
Конан махнул им рукой.
И, подхватив ритуальное копье с золотым наконечником, оброненное во время панического бегства одним из храмовых стражей, устремился к чудовищу.
Нумедидес тоже был там.
Конан слышал на бегу, как взывает он голосом, в котором не было ничего человеческого:
– Цернуннос! Цернуннос! Ты пришел, Цернуннос! Он не знал, чего хочет принц от лесного божества, как надеется одолеть его, но киммерийца это и не волновало. Он был весь сосредоточен на битве, где любой промах мог стать роковым, где все решала сила первого удара. Он словно сам обратился в копье, летящее к цели…
И нанес удар.
Золотой наконечник копья пронзил плоть, которую не могли пробить ни мечи, ни стрелы боссонцев, с той же легкостью, с какой входит в масло раскаленный нож Цернуннос с пронзительным воплем, точно вырвавшимся из глоток десяти тысяч оленей, обернулся к Конану. И тот с яростью ощутил, что копье его застряло в мясистой плоти.
Он не мог выдернуть его!
Киммериец рванул древко на себя, но в этот миг Бог-Олень дернулся, надвигаясь на нового противника, руки его с длинными когтями судорожно замолотили воздух у самого лица Конана – и тот отпрянул. В руках его осталось бесполезное древко без наконечника.
Все происходило, точно во сне.
Крики Нумедидеса за спиной Зверобога сливались с воем самого чудовища, точно боль их была едина. Огромная длань устремилась к киммерийцу, желая прихлопнуть его, словно муху. Он отскочил в сторону.
Но споткнулся о камень, отлетевший от колонны. Потерял равновесие. Упал. И увидел над собой гигантское раздвоенное копыто, грозящее раздавить.
Варвар едва успел откатиться в сторону. Копыто ударило в землю в том самом месте, где только что была его голова.
А разъяренный демон не унимался. Любой ценой готов он был сокрушить того, кто причинил ему такую боль. Мельком северянин заметил, что из раны у Оленя на бедре сочится густая зеленая сукровица.
Еще удар, и еще. С каждым разом уворачиваться становилось все труднее.
Цернуннос нагнулся и ударил его рогами.
Огромные острия прошли в каком-нибудь сенме от тела Конана. Со стороны казалось, будто на воина рухнул огромный белый куст. Ловко вывернувшись из-под чудовищного сплетения рогов, варвар отпрыгнул в сторону. Теперь он знал, что делать.
Бросив взгляд налево, он заметил огромную деревянную дверь, что вела в центральный неф. Ее красно-коричневая поверхность была покрыта искусной резьбой в виде солнечных лучей.
Конан сделал обманный жест, и пока Цернуннос поводил огромной головой, – ринулся к двери.
Только бы успеть! Он встал, сжав в руках меч, словно приготовившись к бою.
Зверобог захрапел, взрыл мрамор огромным копытом, и нанес стремительный удар рогами туда, где стоял варвар.
В последний миг Конан метнулся в сторону. Огромные рога слегка задели его, распоров кожу, с хрустом вошли в мягкое дерево двери и крепко завязли в нем.
Плененный Цернуннос заревел, стараясь разбить дверь в щепы ударами копыт.
Всего несколько мгновений, сказал себе Конан. У тебя, приятель, есть всего несколько мгновений. И их становится все меньше.
Еще одно золотое копье валялось неподалеку от чудовищных копыт. Надо изловчиться схватить его и не подставить себя под удар.
Разгадав намерения своего врага, Цернуннос взмахнул огромными мускулистыми лапищами. Киммериец в отчаянии попытался выставить меч – но клинок разбился, едва коснувшись чудовища, и руки его до самых плеч пронзила острая боль.
Теперь он был безоружен.
Стиснув зубы, киммериец продолжал свой танец смерти. Трижды уходил он из-под удара, но каждый раз зазор между жизнью и смертью становился все уже. В последний раз рог Зверобога зацепил его в прыжке, и бедро, задетое острым копытом, вспухло мгновенно, и штанина набухла от проступившей крови.
Конан попробовал ступить на раненую ногу, и едва удержался от крика.
Боль сковала его движения. Теперь он погиб! Через мгновение Лесной Демон разнесет дверь, и тогда – конец!
Внезапно истошный крик донесся до киммерийца сзади:
– Конан! Держи!
Он обернулся. Один из боссонцев, выступив из укрытия, швырял ему копье третьего стражника. Золотое копье.
Цернуннос также заметил это. С трубным ревом он вывернул дверь из петель, что есть силы ударил ею по оставшейся колонне. Деревянная рама треснула посредине и грохнулась чудовищу под ноги. Но Бог-Олень ринулся вперед, намереваясь разделаться с противником, прежде чем смертоносное оружие окажется у него в руках. Превозмогая боль, киммериец увернулся от нового удара рогов Бога-Оленя – и одновременно, вытянув руку, поймал на лету брошенное ловкой рукой копье.
В тот же миг он развернулся к Цернунносу. Голова того еще была опущена: демон опустился почти на четвереньки, когда бил противника рогами. Звериный лик его оказался совсем рядом.
Превозмогая отвращение и боль в раненой ноге, киммериец со звериной грацией нырнул вниз, уклоняясь от торчащих рогов. Осознав опасность, демон пытался отпрянуть…
Но золотой наконечник копья впился ему прямо в глаз.
Лик Бога-Оленя исказился. Он поднял руки, стараясь выдернуть копье – но Конан, не выпуская древка из рук, налег сильнее, проталкивая оружие все глубже и глубже, пока не пронзил самый мозг чудовища.
На несколько бесконечных мгновений оба противника застыли.
А затем лесной великан рухнул на мраморные ступени храма, увлекая за собой последнюю из оставшихся колонн.
С чудовищным грохотом покосилась и обрушилась крыша святилища. Конан и двое боссонцев чудом успели выскочить из-под обломков. Но жрецы Митры остались погребены навеки, вместе с телом поверженного божества.
Пошатываясь, киммериец оперся о плечо лучника. Медленно они двинулись вниз по ступеням. И поравнялись с Нумедидесом, без чувств рухнувшим оземь, в тот самый миг, когда копье Конана поразило свою цель.
– Возьмите принца! – велел ратникам киммериец. – Отнесите его во дворец. Носилки можете соорудить из плащей…
– А как же вы, капитан? Конан пожал плечами.
– Доберусь как-нибудь. Встретимся во дворце. – С отвращением он проследил, как укладывают на самодельные носилки жирного уродливого принца и, сплюнув себе под ноги, отвернулся.
Он наконец принял решение.
…В Лурде киммериец прямым ходом направился к казармам, надеясь застать там местного лекаря. Пусть подлатает ему бедро и еще пару царапин, которые остались у варвара в память о схватке с лесным чудищем – а то нелегко придется раненому в дороге! Однако планам этим не суждено было осуществиться.
На полпути к казармам Конану навстречу устремился, тряся бороденкой, один из советников Нумедидеса. Встав у северянина на дороге, он повелительным жестом вскинул руки.
– Стой, варвар, ты должен пойти со мной!
Тот смерил тщедушного советника презрительным взглядом. Обижать старика не хотелось, но он слишком устал, чтобы покорно сносить дерзости.
Могучая длань отодвинула старикашку в сторону.
– Поди прочь, приятель. Я не в том настроении, чтобы вести светские беседы.
Тот закудахтал рассерженно.
– Принц Нумедидес желает видеть тебя, варвар! Немедленно!
– В таком случае, – отчеканил Конан, – можешь передать ему, что больше он не увидит меня никогда. Моя служба на этом закончилась.
Наемник презрительно отвернулся. Он не желал больше иметь дела с бесноватым властителем, не вызывавшим у северянина ничего, кроме омерзения и гадливости. Пусть подавится своим золотом, в конце концов! Аквилония не последнее место, где нужны добрые клинки. Но в других державах к солдатам удачи хотя бы относятся с должным уважением, а не пытаются помыкать ими, как мальчиками на побегушках!
Все это, не стесняясь в выражениях, он высказал советнику. Тот побледнел, предвкушая, должно быть, грядущее объяснение с Нумедидесом.
– Но как же так… – залепетал он, вцепившись Конану в рукав, тщетно пытаясь задержать дюжего наемника. – Принц нанял вас!..
– А теперь пусть наймет кого-нибудь другого! Конан был непреклонен. Аквилония – славная страна, но такому правителю служить его больше не заставит и сам Кром.
– У него теперь есть Черные Драконы. Месьор Альвий с радостью возьмется за любое поручение Его Высочества…
Болезненная гримаса исказила лицо советника. Он огляделся по сторонам в тревоге – но никто и не думал подслушивать их разговор. Наемники из отряда Конана были неподалеку, точили мечи, кидали кости или просто болтали, но хотя порой и бросали заинтересованные взоры на капитана, недоумевая, что понадобилось от него советнику принца, однако находились слишком далеко, чтобы подслушать их. И старик трагически зашептал:
– В этом все дело, варвар. Месьор Альвий бежал из столицы – и большинство Драконов с ним.
Потроха Нергала! А он-то гадал, куда подевались эти ублюдки, пока он со своими парнями бился с Цернунносом… Подлые трусы! Предатели! Конан нахмурился.
– Та-ак, – многообещающе протянул он. – И куда же направились эти доблестные воины? Что-то не верится, чтобы попросту разошлись по домам…
Советник удрученно кивнул.
– Ты верно понял, киммериец, – отозвался он со вздохом. – Его Высочество услыхал известия, когда вернулся во дворец, и с ним опять случился приступ… – Конан не смог сдержать усмешки. – Фельон Тауранский, бастард короля Вилера, объявил себя законным наследником престола. Он поднял мятеж. Несколько провинций уже присоединились к нему.
Варвар присвистнул. Похоже, в Аквилонии назревала гражданская война!
Сперва это не поколебало его решимости. Его дорога вела в другую сторону от Аквилонии – и точка.
Но тут же вспомнил. Где восстание – там, наверняка, встретятся и старые знакомцы, Валерий Шамарский и немедийский барон Амальрик. Не может быть, чтобы эти стервятники не слетелись на запах крови!
А с этими двумя у Конана были свои счеты.
– Ладно, – повернулся он к советнику, с нетерпением ожидавшему, какое решение примет варвар. – Мы выступим, когда принц отдаст приказ.
Нетерпение внезапно овладело кимерийцем. Дорога звала его. И в зове этом слышался стук копыт и пение клинков.
Аой.

ВРЕМЯ ВЫБОРА

Амальрик Торский выздоравливал. Всякий, кому, как Ринальдо, довелось бы увидеть его еще день назад, заглянуть в безумные, подернутые белесой пленкой глаза, коснуться посеревшей, липкой от пота кожи, услышать натужное, прерывистое дыхание, воззвал бы сегодня к Митре, благословляя Солнцеликого за свершившееся чудо. Ибо ничем иным как чудом это и назвать было нельзя. Не было у аквилонских лекарей-коновалов снадобий, а у монахов и жрецов – таких молитв, чтобы возможно было вернуть к жизни человека, перешагнувшего в своей агонии за черту, где не осветит уже путь надежда, и дыхание жизни не коснется идущего.
И все же исцеление свершилось.
Немедиец лежал спокойно, дышал ровно и глубоко, как дышит нормальный, здоровый человек во сне, когда его, к тому же, не мучают ни ночные кошмары, ни даже угрызения совести. Кожа порозовела, и лишь виски чуть блестели испариной. И менестрель уже не сомневался, что проснется он совершенно здоровым.
Дорога до Амилии вспоминалась ему сущим кошмаром. Барон держался, не подавая признаков усталости, пока они не выбрались из Тарантии – но затем силы оставили его.
Рана, нанесенная ему киммерийцем, оказалась неопасной, и Амальрик стойко превозмогал боль, но усталость сломила его. Ближе к полудню они устроили привал у какой-то речушки, и немедиец заснул мгновенно, как подкошенный рухнув на землю, а проснулся весь в жару, снедаемый лихорадкой.
Ринальдо не знал, что и делать. Бросить барона и искать помощи казалось немыслимым. Он был уверен, что, вернувшись, не застанет немедийца в живых. Но и помочь ему он был бессилен.
Между тем, состояние раненого стремительно ухудшалось. Он метался и кричал в бреду, то порывался вскочить и бежать куда-то, то пытался наброситься на менестреля – один Митра ведает, откуда брались у него силы. Один раз ему удалось схватить Ринальдо, и он едва не задушил его… Следы на шее до сих пор болели. И поэт содрогался невольно, вспоминая это безумное лицо и горящие бешенством глаза.
Совладать с бароном было невозможно. Приступы наделяли его нечеловеческой мощью… Счастье еще, что продолжались они недолго. И затем барон валился, обессиленный, и вновь засыпал – пока лихорадка не принималась за него вновь.
Это продолжалось до самых сумерек, и вконец отчаявшийся Ринальдо уже не знал, к каким богам взывать, чтобы кошмар этот наконец закончился.
Не раз мелькала у него мысль попросту бросить умирающего, раз уж помочь он ему бессилен, и не милосердие, но малодушие удерживали его. Барон мог еще поправиться, и тогда у менестреля не будет защиты надежнее, ведь посланник, по крайней мере, у себя на родине, слыл человеком Могущественным. Остаться же сейчас одному, без покровителя, без средств к существованию, казалось поэту страшнее смерти.
И потому, уповая на чудо, он оставался с бароном.
Вот только проку от него было немного. Он ничего не смыслил в медицине, никогда не выхаживал раненых, да и вообще, предпочитал не иметь дела с больными, опасаясь заразы. И потому все, на что он был способен, это удерживать Амальрика, когда очередной приступ одолевал его, чтобы тот не сотворил с собой худого, да смачивать в речной воде и укладывать на пылающий лоб холодную тряпицу, когда у раненого начинался жар.
Немудрено, что время до вечера показалось ему бесконечным.
Но когда солнечный диск коснулся чернеющего вдали гребня леса, барон внезапно открыл глаза.
– Пить… – прошептали потрескавшиеся губы. Ринальдо торопливо подал ему флягу. Немедиец с жадностью припал к сосуду, и вода заструилась у него по подбородку.
Напившись, он откинулся на траву.
– Где мы? – спросил он слабо. – В Амилии? Где Марна?
Ринальдо мог лишь развести руками.
– Мне не ведомо, кто эта женщина, о которой говорит месьор, – отозвался он. – И мы еще не доехали до Амилии. Вы были не в силах продолжать путь.
Амальрик прикрыл глаза. Ринальдо думал, что он вновь заснул, но неожиданно барон, застонав, сделал попытку приподняться на локтях.
– Помоги мне, – прохрипел он. – Нужно осмотреть рану…
Для Ринальдо настало самое страшное.
Он не выносил вида крови. Всегда. С самого детства. Но выдать свой страх перед немедийцем не позволяла гордость.
Неуклюже он попытался задрать рубашку, но ткань, пропитанная кровью, намертво присохла к ране. Сбегав за водой, менестрель трясущимися руками смочил ее и, как велел ему барон, рванул рубаху что было сил, ухватившись за край. Зажмурившись, чтобы не видеть того, что творят его руки.
Вид раны был ужасен. Края ее были пунцовыми, воспаленными, кровь принялась идти с новой силой.
Побледневший Амальрик долгое время молчал, и хотя лицо его не выражало ничего, менестрель был уверен, что он боится. У него и самого все тряслось внутри. Теперь он не сомневался, что немедиец умрет.
Внезапно барон произнес уверенно, точно речь шла о чем-то совершенно естественном.
– Рану придется прижечь. Справишься?
Не сознавая, что делает, Ринальдо судорожно затряс головой. Амальрик криво усмехнулся.
– Ничего. Разведи костер.
С перепугу менестрелю никак не удавалось высечь искру – но вот крохотный желтый огонек заполыхал в ночи.
Ринальдо видел все, как во сне.
Вот немедиец, кряхтя и морщась от боли, приподнялся на локте. Достал из ножен кинжал. Сунул его в костер. Лезвие накалилось докрасна. Амальрик взял кинжал за рукоять, несколько Мгновений смотрел на него – и внезапным, резким движением поднес клинок к бедру. Раздалось шипение, запах горелой плоти, и Ринальдо отвернулся.
Его тошнило.
Обернувшись, он увидел, что Амальрик лежит, раскинувшись на траве. Лицо его оставалось каменно-спокойным.
Лишь через несколько мгновений менестрель понял, что немедиец лишился чувств.
Превозмогая тошноту и страх, он заставил себя сделать то, что казалось ему необходимым. Обмыть края раны, перевязать ее осторожно, разорвав на повязки чистую рубаху, найденную им среди вещей Амальрика; закутать барона как можно теплее; подбросить дров в костер.
И все же к утру он понял, что раненого не спасти.
Ночи в это время года были в Аквилонии слишком прохладными. Холод уносил жизнь барона вернее, чем болезнь. К утру его вновь начало лихорадить.
И тогда Ринальдо принял решение.
Они ничего не выгадают, оставаясь здесь, у реки, где не видно ни единого человека, да к тому же тянет сыростью от воды. Необходимо было любой ценой добраться к людям.
Но барон не сможет сидеть на лошади. Значит, Ринальдо придется отправляться за помощью одному.
Он уже взнуздывал свою кобылу, когда вдруг слабый, но все такой же властный голос остановил его.
– Мы поедем вдвоем!
Он обернулся. Барон смотрел на него, и во взгляде его была ненависть. Он был уверен, что Ринальдо собирался бросить его!
Менестрель вернулся к раненому. Должно быть, страх остаться одному вернул его к жизни. На бледных щеках играл румянец, глаза лихорадочно блестели.
– Мы поедем вдвоем, – повторил он упрямо. Дорога до амилийского леса заняла у них вечность. Но Амальрик ни разу не пожаловался, не застонал.
Когда бы Ринальдо не обернулся к нему, он видел лишь мертвенно бледное лицо, упрямо стиснутые губы и глаза, горящие яростью.
Менестрель не осмеливался даже подать голос…
Но вот лес, что, казалось, последние два поворота клепсидры не приближался, но, напротив, ускользал от них, точно заколдованный неведомым чародеем, наконец приблизился, надвинулся на путников, грозный и неприветливый, во всей своей сумрачной красе. Они въехали под тенистые своды.
Теперь Амальрик поехал впереди. Маленький менестрель не мог понять, как удается ему находить дорогу в этой чащобе, среди бурелома и непроходимых зарослей, где каждое дерево казалось похожим на соседнее, тропинки путались, точно кружево, и каждый шаг словно возвращал их на то же самое место, откуда они начали путь. Он сперва пытался запомнить, как они едут, сориентироваться в лесной пуще – но вскоре осознал всю тщетность этих стараний.
Как вдруг что-то блеснуло впереди, точно серебро, и лесное озеро открылось их восхищенным взорам.
Ринальдо хотел спешиться и напоить коней, но Амальрик остановил его.
– Это еще не конец дороги. За нами должны прийти. Менестрель со вздохом повиновался. Необъяснимый страх удержал его от расспросов.
Они ждали долго, и барон начал подавать признаки тревоги – впервые за все время, что поэт знал его.
– Что-то случилось, – услышал Ринальдо его бормотание. – Она должна была выйти к нам.
Внезапно он застыл в седле, точно прислушиваясь к чему-то. Затем вытянул вперед руку, делая какие-то пассы. И вдруг воскликнул:
– Митра! Она убрала защиту! Но что же могло случиться?
Менестрель с изумлением посмотрел на своего спутника. Должно быть, у немедийца вновь начался бред. Путешествие в седле отняло у него последние силы… Но барон в этот миг не был похож ни на больного, ни на безумца. Взгляд его был ясен, а речь тверда, только он казался возбужден сильнее обыкновения.
Внезапно он сделал менестрелю знак и направил коня в обход озера. Ринальдо последовал за ним.
Теперь немедиец ехал куда медленнее, выбирая дорогу и тщательно осматриваясь по сторонам, точно он никогда прежде не бывал в этой части леса – что было нелепо, если верить его словам, что они ехали к женщине, хорошо ему знакомой. И Ринальдо наконец решился спросить:
– Месьор, простите мое любопытство, но кто такая эта Марна?
Он не мог поверить, чтобы у могущественного немедийского нобиля не нашлось иных союзников, кроме загадочной лесной отшельницы. Когда барон говорил о том, что она единственная способна помочь им, воображение поэта создало образ таинственной возлюбленной, горделивой, прекрасной и могущественной. Грешным делом, он даже принялся слагать стансы в ее честь… Но невозможно было посвящать стихи старухе, которая только и может жить в столь странном месте.
Барон долго не отвечал на его вопрос.
– Ты скоро все узнаешь сам, – произнес он наконец с трудом, и Ринальдо понял, что даже столь малое усилие потребовало От него напряжения. Лишь нечеловеческая воля удерживала барона в сознании.
Вот почему, как никакому дворцу, обрадовался он, когда наконец узрел впереди на поляне крохотную покосившуюся избушку без окон. Он готов был, подстегнув коня, устремиться вперед – но что-то удержало его.
Менестрель вопросительно взглянул на Амальрика. Тот был бледен, как мел, пот ручьями стекал по лицу, и в глазах застыло отчаяние.
– Все пропало, – прошептал Амальрик. – Ее здесь нет!
Силы оставили его. Голова безвольно поникла. И Ринальдо ничего не оставалось, как взять бразды правления в свои руки.
Он не знал, кто такая эта Марна, чье отсутствие так поразило барона, но полагал, что она не обидится, если в ее отсутствие они воспользуются гостеприимством ее жилища.
Он помог барону спешиться – тот буквально сполз с седла – и отволок его на себе в избушку. Внутри было чисто и сухо. Постелью служила охапка сухой травы, куда Ринальдо и уложил раненого. Большой сундук в углу сразу привлек его внимание – но он не осмелился пока заглянуть внутрь.
Амальрик просил его нагреть воды, и Ринальдо, как заботливая нянька, исполнил его волю. Однако, когда он вознамерился осмотреть рану, уже ощущая в душе призвание лекаря – ибо кто, как не он, в конце концов, спас барона там, у реки, кто с таким несравненным мужеством… барон неожиданно отослал его прочь.
И слова его прозвучали резко и непочтительно, точно он обращался к слуге, а не к одному из величайших пиитов Аквилонии.
– Ступай прочь и закрой дверь. И не смей подходить к дому, пока я не позову тебя!
Надувшись, Ринальдо вышел, не сказав ни слова. Закутавшись в плащ, он всю ночь просидел у костра, заливая свои горести вином, оставшимся в одном из бутылей, что прикупил он у стражников, пока дожидался барона.
Обида на людскую несправедливость захлестывала его.
Кто, как не он, спас барону жизнь! Кто тащил его на себе всю дорогу! Кто отдавал ему последнее! А теперь тот обращается с ним, как с собакой. Как с последней, презренной собакой…
Захмелев, он заснул у костра и проснулся под утро, весть дрожа от лютого холода.
С земли тянуло сыростью. Лунный свет погребальным саваном окутывал черные мертвые деревья. Сова ухала вдалеке, точно кликала беду. И странные звуки доносились из покосившегося домика на краю поляны.
Превозмогая любопытство, менестрель на цыпочках приблизился.
Неразборчивое бормотание, стоны, вздохи… Похоже, барон вновь бредит.
Мстительной радостью наполнилось сердце поэта. Умрет – ну и пусть. Сам виноват! Он, Ринальдо, не подаст этому неблагодарному ни глотка воды!
Однако когда из-за двери его окликнули, менестрель суетливо поспешил на зов. Что ни говори, а барон оставался его покровителем…
Переступив порог, он замер в нерешительности. Амальрик сделал ему знак приблизиться.
В лунном свете, проникавшем в дом через дверной проем, лицо барона казалось особенно бледным и осунувшимся, точно маска смерти уже сковала его черты, и менестрель едва удержался, чтобы не сделать знак, отвращающий зло. Но глаза на застывшем лице жили отдельной жизнью, и взгляд их в предрассветном сумраке казался особенно пронзительным.
– Я получил добрые вести, – прошептал он голосом сухим и ломким, точно осенние листья. – Скоро нам следует ждать гостей. Тебе приятно будет встретить старых знакомцев, Ринальдо.
Яркий солнечный свет лился в распахнутую дверь, и в сиянии дня внутреннее убранство лесного скита казалось почти праздничным, так что когда Амальрик открыл глаза, он даже не сразу вспомнил, где он. Сколько не бывал он у Марны, он никогда не видел ее жилища таким. Точно ведьма намеренно окружила это место чарами, не пропускавшими ни яркий свет солнца, ни свежесть ветра, ни заливчатую радость птичьих трелей.
Обреченная на вечный мрак, она весь мир пыталась погрузить в сумерки злобы и отчаяния.
Как чудно было оказаться в жилище колдуньи без ее угнетающего присутствия! Все здесь казалось иным сегодня. Он наслаждался свободой, точно школяр, удравший с урока сурового наставника.
Амальрик потянулся на ложе из душистых трав, так что хрустнули кости, с наслаждением ощущая себя живым. Последние два дня вспоминались непрерывным кошмаром, отрывочным бредом. Олени вновь гнались за ним, погибал под копытами верный Зверь – потом барону казалось, это его топчут их копыта – или он несся куда-то, вцепившись в оленьи рога, с одной лишь мыслью удержаться, не упасть…
Сколько ни бился, он не в силах был отличить реальность от видений, вызванных лихорадкой. Правда ли, что наемники преследовали их? И чье лицо видел он во мраке, очнувшись? И эта страшная боль, пронзавшая тысячами кинжалов… Он не помнил.
Но, должно быть, руки его оказались умнее рассудка. Не вставая с ложа, он видел раскрытый сундук ведьмы и разложенные рядом сокровища. Никто, кроме него самого не мог рыться в вещах Марны. Должно быть, он сделал это ночью, в поисках снадобья, что могло бы излечить его.
Приподнявшись, Амальрик обнаружил, что не испытывает боли – осталась лишь слабость. Да еще жажда мучила его, но с этим можно было потерпеть.
Внимательным взором окинул он содержимое сундука колдуньи, в беспорядке сваленное у его ложа. Большая часть этих вещей была хорошо знакома ему – именно это и помогло барону, даже в том сумеречном состоянии, в котором находился он накануне, без труда разобраться, что здесь к чему, и отыскать нужное.
Стигийские хрустальные пирамидки, Амальрик помнил, он использовал, чтобы сконцентрировать энергию – иначе у него никогда не достало бы сил сосредоточиться настолько, как это требовалось для успешного исцеления.
Вот эти розоватые корешки он жевал, чтобы придать ясность мысли и не впасть в забытье – именно от них теперь такая сухость в горле, но это было лишь незначительной ценой.
Серый порошок, завернутый в промасленную тряпицу, барон использовал, чтобы посыпать затянувшуюся рану… жаль, дрогнула рука, и большая часть просыпалась на пол. Теперь драгоценные крупинки уже не собрать.
А серебряное зеркальце и свечу он взял уже под утро, чтобы связаться с самой Марной, ибо тревога снедала его.
Разговор их был кратким – Амальрик слишком обессилел, чтобы долго поддерживать связь; однако главное колдунья успела сообщить ему.
– Мы в Тарантии, немедиец, – звучал в ушах его голос. Он не осмелился спросить, что она делает там. – Ты не сумел обуздать оленьего выкормыша – мы сделаем это за тебя. К вечеру будь готов встретить нас.
– Ты вернешься одна? – спросил он чародейку, и тут же пожалел о нелепом вопросе. Ему прекрасно известно было, что «мы» ведьмы не означает никого более.
Но сейчас Марна неожиданно замялась.
– Возможно. А возможно и нет. Принц Валерий, должно быть, навестит нас.
Он не стал спрашивать ее ни о чем больше. Если чернокнижница считала нужным, для исполнения своих планов, освободить из темницы второго принца – он не намеревался препятствовать ей в этом. Валерий, насколько было известно барону, отныне такой же враг Нумедидесу, как и он сам. Если даже ничто более не объединит их – этого будет достаточно. Вот почему он с такой радостью сообщил менестрелю эту весть.
Амальрик избегал пока строить планы. Многое будет зависеть от Марны. Ее дар ясновидения вернее подскажет им путь борьбы с Нумедидесом.
Но и корить себя за допущенные просчеты также не спешил. Смертным свойственно ошибаться. И любые, самые надежные планы, могут завести в тупик, если удача отвернется от тебя. И тем более, если против тебя восстанут сами боги.
Барон никогда не поддавался отчаянию. Бесконечное нытье о прошлых ошибках, самокопание и самобичевание были равно чужды его натуре. Он признавал лишь конкретные задачи, и ради их исполнения готов был положить все силы; но если неудача постигала его на избранном пути, он отходил в сторону, выбирал иную дорогу – и продолжал преследовать цель с цепкостью гончей.
Чувствуя, как силы стремительно возвращаются к нему, Амальрик сел и аккуратно принялся укладывать сокровища ведьмы обратно в окованный железом сундук. Помимо знакомых предметов, он обнаружил массу магических приспособлений, вид которых мало что говорил ему. Амулеты, посвященные неведомым богам, пучки странно пахнущих трав, заткнутые тряпицей фиалы. Лишь книги возбудили его интерес, в особенности одна, тяжелая, в переплете из человеческой кожи… это барон определил с первого взгляда.
Однако стоило ему открыть таинственный фолиант, как мгновенно приступ дурноты подкатил к самому горлу, начертанные киноварью значки закружились перед глазами кровавым водоворотом – и он едва успел захлопнуть книгу, пока вихрь безумия не поглотил его.
Дрожащими руками он отложил толстый том подальше. Ему хорошо известно было, что это означает. Книга давала ему понять, что у нее уже есть хозяин, и тайны ее не могут быть раскрыты постороннему. Хотя барон и впервые встречался со столь сильным заклятьем, опасность была очевидна, и у него не было желания искушать судьбу. Даже браться за книгу больше не хотелось. На пальцах осталось ощущение чего-то липкого, неприятного… точно он измазал их в полузасохшей крови.
Стремясь отделаться от неприятного ощущения, барон вышел за порог дома. Осенний лес встретил его сияющей прохладой, и он с наслаждением подставил лицо солнечным лучам..
А когда опустил голову – то наткнулся на изумленный взгляд Ринальдо. Маленький менестрель разглядывал его, точно призрак, явившийся с Серых Равнин.
– Ме… месьор… – выдавил он с трудом. – Вы здоровы? Но…
Амальрик поневоле рассмеялся. Ужас поэта был слишком комичен, чтобы сердиться на него.
– А ты уже собрался отправить меня к Митре? Менестрель помотал головой.
– Нет, месьор, но… Еще вчера вы не держались на ногах! Я едва дотащил вас сюда…
– Вот и славно!
Ничто сегодня не могло испортить Амальрику настроения. Побывав одной ногой в могиле и чудом вернувшись к жизни, он готов был любить весь мир.
– Надеюсь, кроме моего бренного тела, ты не забыл прихватить чего-нибудь поесть? Я умираю от голода.
Приближаясь к Амилии, принц Валерий Шамарский не мог избавиться от дурных предчувствий, и чем дальше, тем тоскливее становилось у него на душе. Несмотря на все заверения жреца, что злодейка-ведьма мертва и не сможет встать у них на пути, опасения терзали его душу, и даже коню, казалось, передалось его нежелание двигаться вперед. Вороной жеребец, один из тех двух, что они с Орастом выпрягли из кареты Нумедидеса, оказался строптив, и шаг у него был неровный, нервный, так что ехать верхом на нем было сущим наказанием. И это лишь увеличивало досаду принца.
Спутник его молчал почти всю дорогу, ограничиваясь лишь самыми необходимыми замечаниями, и не обращал ни малейшего внимания ни на что вокруг. Валерий видел, что жрец совершенно не умеет держаться в седле, и конь у него ничем не лучше его собственного – однако за всю дорогу он не услышал от Ораста ни единой жалобы или даже просьбы передохнуть. Точно какая-то неодолимая сила гнала его вперед.
Валерий мог лишь гадать, что так понадобилось жрецу в жилище ведьмы. Возможно, там осталось нечто, привязывавшее его к чернокнижнице, и он жаждал освободиться от тлетворного ее влияния…. Принц хоть и страшился колдунов, но в тайных делах их смыслил мало, и потому готов был допустить любое объяснение.
Хвала Митре, с дороги они свернули, не доезжая до Амилийского замка, и сразу углубились в лес. Орасту, должно быть, также не хотелось оказаться вблизи этих унылых развалин, навевающих столь мрачные воспоминания.
Против воли, Валерий вспомнил о Релате.
Он до сих пор не мог простить себе, что бросил девушку одну. Разумеется, у него не было иного выхода – и все же он ощущал ответственность за нее. Она была так наивна, так беззащитна… Без его покровительства она пропадет в этом жестоком мире! Принц дал себе клятву, что первое, что он сделает, как только появится возможность, – это найдет способ вызвать Релату к себе. Он представил ее радость при встрече, сияющие счастьем глаза – и улыбка, помимо воли, озарила худое изможденное лицо.
У озера они с Орастом спешились и пошли дальше, держа лошадей в поводу. Жрец шел уверенно, безошибочно выбирая дорогу – но принца вдруг начали терзать сомнения.
– Ты уверен, что ее там нет? – не удержавшись, спросил он, и, сознавая, как по-детски звучит его вопрос, добавил извиняющимся тоном – Я понимаю, что это звучит недостойно принца крови – но никто в этой жизни не внушал мне такого ужаса, как эта слепая вещунья. И я не могу отделаться от ощущения, что кто-то дожидается нас там, впереди…
Ораст оглянулся на Валерия со странным выражением, точно хотел что-то сказать, но усилием воли заставил себя сдержаться. Они прошли еще с десяток шагов – и вдруг жеребец Ораста заржал, призывно, громко. И чужая лошадь откликнулась издалека.
Беглецы застыли. Лицо Ораста вытянулось, кровь отхлынула от лица. Валерию еще никогда не доводилось видеть, чтобы человек так менялся в считанные мгновения. Он открыл рот, чтобы успокоить жреца – как приветственный возглас донесся до них, разрушив напряженную тишину:
– Месьоры! Я рад приветствовать вас. – Знакомая фигура показалась в просвете между деревьями, и Валерий в изумлении узнал Амальрика Торского. – Едва ли уместно с моей стороны предлагать вам гостеприимство жилища, мне не принадлежащего… И все же добро пожаловать.
Он поклонился церемонно, точно они с принцем встретились в Малой приемной, на Выходе короля, и Валерий на миг поразился даже, что посланник говорит по-аквилонски, а не на лэйо. Впрочем, он сразу сообразил, насколько абсурдна эта мысль.
Но еще большее потрясение ждало его впереди. Рядом с Амальриком показался другой человек, и Валерий, не веря своим глазам, узрел перед собой своего менестреля.
– Барон… Ринальдо… – только и мог пробормотать он. – Но как ты оказался здесь?
– Это долгая история! – Голос Амальрика звучал весело и беззаботно,