торжествующего короля, затем произнес негромко:
– Что будет угодно от меня Вашему Величеству? Я понимаю – вы обвиняете меня в измене. Точнее, не в измене, ибо я не являюсь подданным Аквилонии, но в некоем зломышлении против вашей державы и вас. Так ли это? Прикажете ли, чтобы я немедленно пал на свой меч?
Выражение ликования исчезло с лица правителя. На миг он испугался, не зашел ли слишком далеко. В его планы входило показать надменному немедийцу, что он по-прежнему способен взять над ним верх. Возможно даже, унизить немного… но отнюдь не лишать его жизни. Для этого барон был слишком ценным орудием. Задумавшись, Вилер попытался решить, какой рычаг окажется сейчас наиболее подходящим, чтобы удержать контроль над немедийцем. Возможно, все же стоило сыграть на тщеславии…
– Аквилония опустела, – произнес он с затаенной печалью, негромко, так, чтобы не спугнуть напряженности, воцарившейся в полутемной комнате, но привлечь внимание Амальрика.
Тот поднял голову. Затравленное выражение вора, пойманного с поличным, еще не исчезло из его глаз, однако в них зародилась уже искра надежды. Но он еще не решался задавать вопросов…
– В Аквилонии не осталось мужчин, – продолжил Вилер тем же полушепотом. – В лице Тиберия мы потеряли одного из последних.
В знак разделенной скорби посланник склонил голову, однако, потянувшись к нему, король неожиданно резким жестом заставил его поднять подбородок. Он заметил, как ощутимо дернулся при этом немедиец, – должно быть, движение это пробудило неприятные воспоминания, – но не убрал руку. Чуть прежде Амальрик показал ему, как легко может покорить его собаку. Теперь же ему предстояло убедиться, что хозяин Зверя способен стать хозяином и ему… И когда он увидел то, что желал, в глазах человека напротив, король Вилер удовлетворенно кивнул головой.
– Да, – прошептал он почти про себя. – Ты не можешь быть моим сыном – значит, ты должен стать карающим мечом. Ты разрушишь все, что было мне дорого, ибо не способен созидать.
Он внезапно ощутил, как ледяной пот заливает ему глаза, – это вновь подступала проклятая лихорадка, что подтачивала постепенно его силы, стремительно сводя суверена в могилу.
– Создаст другой. И будет он иной крови, в которой нет гибельной заразы…
– Но почему?
– На роде нашем – проклятие. – Вилер отпустил наконец немедийца и устало вытер пот шелковым платком, который неизменно носил теперь с собой. – Проклятие… Я ощутил его действие на себе, в полной мере…
Он прикрыл глаза, точно пытаясь укрыться от картин ужаса, встававших перед его внутренним взором.
– Теперь чашу предстоит испить моим наследникам. Но все будет разрушено. Слышишь, немедиец? Все!..
Голос его сорвался на последнем слове, и он мгновенно устыдился подобного проявления чувств. Это лихорадка делала его слабым! Она отбирала остатки власти над собой… Однако сейчас, глядя на немедийца, он понял, что взрыв этот сослужил ему службу. На лице барона был благоговейный невопрошающий ужас и готовность повиноваться, как у внимающего сивилле.
Перед ним – хотя бы на мгновение – был не заклятый враг, но преданный раб.
– Но чем я могу помочь Вашему Величеству? Если есть хоть что-то…
Вилер досадливо помотал головой. Приступ отпустил его неожиданно быстро, и теперь он чувствовал обычную слабость и сонливость. Однако сперва необходимо было закончить…
– Ничем, мой друг. – Он усмехнулся, вновь назвав его так. – Делай, что делал, и будь готов к неудачам. – Он усмехнулся с неожиданной злостью. – Проклятие ширится. Так круги расходятся по воде от брошенного камня. Если не поостережешься, оно захлестнет и тебя. Но ты идешь избранным путем. Свернуть не дано никому… Мне тоже не удалось тогда…
Он закашлялся внезапно, натужно и хрипло, слабея на глазах. Амальрик даже не шевельнулся, чтобы помочь ему, хотя в серых глазах застыла боль, и, заметив это, король не смог сдержать радости. Значит, выбор его оказался верен.
– Ты станешь пламенем, что испепелит гниль.
– Я не понимаю, государь! Почему вы говорите мне все это? Неужели из-за того, что сегодня меня обвинили облыжно в убийстве аквилонца? Но, слово чести….
Вилер слабо махнул рукой. Даже столь незначительный жест требовал сейчас слишком большой затраты сил. Рука его упала, и под пальцами он ощутил густую шкуру волкодава. Это неожиданно придало ему сил. Его последний друг…
– О, нет! Не пытайся увести разговор от главного, когда собственный язык предал тебя. И не пытайся теперь казаться глупее, чем ты есть – ты лишь заставишь меня разочароваться в тебе… Хотя, неважно… – Он вздохнул обреченно. – Ты едва ли поймешь меня. Для этого нужно познать одиночество тирана. Яд тирана. Тебе не понять того, что так кристально ясно мне. Я хотел лишь, чтобы ты понял – я знаю.
На побелевших губах появилась неожиданно лукавая усмешка.
– Даже когда я буду в могиле – ты будешь вспоминать и думать: он знал. Знал обо всем, что случится. И он хотел этого. Тебе не удастся обмануть меня, даже после смерти.
По лицу Амальрика он видел, что тому слова его кажутся бредом. Он и сам не был до конца уверен, что язык вполне слушается его и произносит именно те слова, что велит разум. Возможно, нет. Но это и впрямь не имело значения. В последние несколько дней он впервые осознал, с мучительной ясностью и непреложностью, что должно произойти вскоре, проникся неибежностью этого и смирился. Лишь удовлетворение мести оставалось ему – и сейчас он взял себе это право. Пусть они знают! Пусть помнят, что даже из преисподней он видит, что сотворили они с его королевством, столь тщательно собранным по кусочкам, лелеемым, оберегаемым ото всех бед…
Видит – и приветствует их зло! Ибо рано или поздно колесо судьбы пройдет полный круг.
И зло обернется благом.
Возможно, Амальрик также понял это, хотя бы отчасти, ибо лицо его озарилось вдруг каким-то новым светом, а в глазах, когда он поднял их на короля, мелькнула жалость, – и тут же, впрочем, исчезла, ибо он был слишком умен, чтобы так оскорбить гордого правителя.
– Позвольте мне удалиться, Ваше Величество, – произнес он негромко, совершенно спокойным тоном, холодно и отстраненно, точно все это время они беседовали лишь о погоде да о последних дворцовых сплетнях. – Слишком много было сказано. Вам нужен отдых… И, боюсь, мне он нужен еще больше.
Вилер улыбнулся. Он был рад, что не ошибся в этом человеке, с душой, как кофийский клинок. Он был рад, что избрал именно его.
– Да, ступайте, барон. – Однако, заметив, что тот собирается встать, жестом остановил его. – Постойте. Я подумал, что, сделав вас, в какой-то мере, своим преемником, не могу отпустить без символа вашего наследия. И мне будет приятно, чтобы вы получили его сейчас.
Амальрик вопросительно поднял на него глаза. Король же, склонившись неожиданно к по-прежнему лежащему рядом волкодаву, что-то прошептал тому на ухо, и, когда огромное животное поднялось с места, невозмутимо бросил посланнику, и тот заметил, что от недавней слабости правителя, по крайней мере внешне, не осталось и следа:
– Забирайте его, барон. Он будет служить вам верой и правдой, как служил мне самому. – Он потрепал пса по холке, украшенной стальным шипастым ошейником, и тот покорно шагнул к немедийцу. – Забирайте. Лучшего хозяина для него я не могу и представить. Теперь он ваш.
Несколько мгновений барон Торский переводил взгляд с короля на собаку, словно пытаясь оценить, что за странный смысл крылся в столь неожиданном даре.
– Я же говорил, что не люблю животных, – заметил он, без особой, однако, убежденности, уже протягивая руку к ошейнику пса, и король отозвался с улыбкой:
– Разумеется. Зверь тоже мало кого любит. Я же сказал, вы вполне подойдете друг другу.
Немедиец молча поклонился в ответ.
Он не спеша поднялся. Шагнул к занавесу, отделявшему укромный покой, где они беседовали, от остальной библиотеки. Огромный волкодав прошел вперед и на пороге остановился, поджидая нового хозяина. Тот в последний раз обернулся к королю.
– Ваше Величество… Я понимаю, насколько нелепы и пусты сейчас покажутся любые слова, однако…
Но король прервал его нетерпеливым жестом:
– Нет, ступай, Амальрик Торский. Да хранит тебя Митра на избранном пути. – Он улыбнулся, неожиданно весело, точно приглашая того посмеяться над удачной шуткой. – И запомни мой последний совет на прощание… Никогда – ни ради каких богатств – не принимай короны, какие бы страсти и побуждения не двигали тобой. Ибо она иссушит мозг и выпьет твою душу!
Непроницаемый взгляд обсидиановых глаз в последний раз задержался на лице короля.
– Я постараюсь быть вам хорошим врагом, Ваше Величество.
И, шагнув за порог, Амальрик Торский опустил занавес и вышел прочь, свистнув за собой огромного серого пса.
Аой.

ВРЕМЯ СБОРОВ

Вскоре колдунья сообщила Орасту, что час его наконец настал.
– Твое бывшее пристанище разгромлено, – равнодушно проговорила Марна, не поясняя, откуда об этом знает и нимало не заботясь о том, какое впечатление произведут ее слова на Ораста. Словно тот и не жил столько дней в доме барона, не ел вместе с ним за одним столом…
– Род Тиберия выкорчеван, словно пни с гнилыми комлями! Замок сровнен с землей, и только псы воют на пепелище, да вороны взвивают клювами золу…
– Когда это случилось? – глухим голосом спросил юноша.
– Вскоре после твоего ухода.
Ораст обхватил голову руками, сдерживая рыдания.
Релата… Его Релата!
Теперь он даже издали, украдкой не сможет любоваться ее грациозной фигурой, точеным профилем и медвяными косами. Она не досталась ему, но и проклятый шамарец тоже ее не получил. От этой мысли стало немного легче на душе. Он вспомнил тот злополучный день, когда последний раз перешагнул порог амилийского замка.
После того, как Ораст своими руками отдал отшельнице заветный том, он явственно ощутил – пути назад нет. Возвращаться было бы безрассудством. Конечно, его несостоявшаяся возлюбленная обещала молчать, но что такое эти девичьи клятвы? Цена им – дырявый медяк. Кто знает, не выплакала ли она нанесенную обиду отцу и братьям и не ждут ли его, несчастного, суровые стражники с мечами и копьями, чтобы заковать в кандалы и передать под суд жрецов?
Разумом он понимал это, но страсть, бушевавшая в его теле, толкала туда, где оставалась гордая прелестница. Хоть бы мельком увидеть ее напоследок, пред тем неведомым, что ждет впереди.
– Разреши мне вернуться в замок, госпожа, – просил он ведьму.
Та отрицательно покачала головой:
– Нет! Эта дорога закрыта для тебя!
– Я мигом обернусь. – Желание разгоралось все сильней и делало его изобретательным во лжи. – Там остались кое-какие вещи. Книги, которые дарил мне месьор Амальрик. Гребень покойной матери, жреческая ряса… Для других эти вещицы ничего не стоят, но мне они дороги!
– Ряса? – Марна обернулась. – Ты сказал ряса, мы не ослышались?
– Нет.
Ораст не сумел сдержать удивления. Зачем колдунье понадобилось его жреческое облачение. Уж не для того ли, чтобы глумиться над платьем, пачкать его кровью черного петуха и человеческими нечистотами. Говорят, так поступают все чернокнижники.
– Вы не ослышались, госпожа! Моя старая накидка из монастыря. Когда в Магдебархе господин барон спас меня от костра, мне вернули все то, что прежде отняли.
– Хорошо, – неожиданно согласилась ведьма. – Можешь забрать свои пожитки. Но поторопись. Возьми – и сразу возвращайся. В том доме тебе незачем задерживаться. И не забудь свое облачение!
– А… – Ораст хотел спросить, зачем ей понадобился этот кусок ткани, расшитый золотыми знаками солнцеворота, однако, наткнувшись на слепой взгляд мертвой маски, испуганно осекся. – Хорошо, я сделаю все, как вы сказали, госпожа.
Ведьма удовлетворенно кивнула и, не прощаясь, развернулась, через мгновение растворившись в лесном тумане. Ораст, неотрывно смотревший ей вслед, ощутил, как защипало у него в глазах, и, даже зная, что то было лишь действие охранного колдовства, не смог преодолеть головокружение.
Вернувшись в замок, он поспешно собрался, – все пожитки его уместились в небольшом заплечном мешке, – и выскользнул из комнаты. Он не знал, почему Марна велела ему покинуть дом барона, однако не собирался ослушаться ее приказа. Мельком он вспомнил об Амальрике, – немедиец велел ему оставаться у Тиберия, пока он не пришлет за ним, – но сейчас это не имело значения. Пусть немедиец сам разбирается с колдуньей. Он, Ораст, сделает все, что она велит ему.
Он немного побродил по дому, надеясь встретить Релату. Но тщетно – девушки нигде не было. Не было и гостей и Орасту подумалось, что околдованная дочка Тиберия, презрев все правила приличия, могла отправиться в столицу вместе со своим случайным избранником.
Досадно, что он не сумел исполнить того, ради чего шел сюда, однако ничего не поделаешь. Пора возвращаться в лес. Конечно, жаль покидать этот уютный кров – ведь он так привык к нему, – но, может, он еще вернется сюда вместе с Релатой… Кто знает? Будущее темно, и лишь избранным дано зреть его в Зеркале Грядущего.
Ораст вышел в коридор и прошел к одной из дальних лестниц, которой пользовались лишь слуги, да и то нечасто – в этом крыле замка не было никаких служб, и здесь никто не жил, если не считать самого Ораста. Невольно он старался идти тихо, украдкой, точно тень скользя по сумрачному коридору, и, внезапно услышав шаги впереди, за поворотом, нырнул поспешно в приоткрытую дверь пустующих гостевых покоев.
Он и сам не знал, что толкнуло его сделать это, – возможно, инстинкт загнанного зверя, ощущающего опасность в малейших дуновениях воздуха, в шепоте листьев и крике птиц… Или то была рука самого Митры, по неведомой милости вспомнившего о жалком слуге своем… Как бы то ни было, вжимаясь в стену, весь в холодной испарине от необъяснимо накатившей волны слепого, животного ужаса, Ораст услышал за дверью приближающиеся шаги двух человек, неспешный разговор и чуть слышное звяканье, – как может зазвенеть лишь вытаскиваемый из ножен меч.
Разговор их был неразборчив, но по тону Ораст понял, что один из этих двоих – сам Тиберий. Другой, вероятно, был стражником. Шаги сделались громче, и он изо всех сил вцепился в стену, словно пытаясь втиснуться в каменную кладку, вне себя от ужаса.
Однако они миновали прикрытую дверь, не обратив на нее внимания, и Ораст испустил вздох облегчения. Кажется, пронесло.
Внезапно он осознал, как опасно сейчас промедление, и опрометью бросился к лестнице. Пусто! Должно быть, враги его задержались в гостевых покоях. Ораст вознес безмолвную благодарность Митре. Подумать только, помедли он хоть мгновение…
Однако опасность до сих пор не миновала. Стоит барону объявить тревогу, и он окажется заперт, точно мышь в мышеловке. Да и сейчас попасться на глаза кому-то из челяди было бы смертельно опасно.
Внезапно Орасту послышалось, что внизу, во дворе, он слышит тревожные крики. Он был на лестнице, почти у самого выхода, – но застыл, спиной ощущая пронизывающий ледяной холод каменной стены. Рубаха его промокла от пота, колени дрожали, точно все суставы обратились в воду, и он не мог заставить себя сдвинуться с места.
Но вот крики затихли. Ораст в несколько прыжков преодолел расстояние от лестницы до двери и осторожно выглянул наружу. Слава Митре, задний двор был совершенно пуст.
Но вот из-за конюшни слева донеслась взволнованная перебранка. Какие-то крики. Звон мечей. Он не мог понять, что творится вокруг – но пока погони не было, и это единственное, что имело значение.
Он прикинул расстояние до крепостной стены, заросшей плющом. Там, в зарослях густой зелени, скрывалась потайная дверца, которой он не раз пользовался в своих ночных экспедициях. Если только повезет, и в полумраке никто не заметит его, когда он покинет укрытие и окажется на виду, – дальше конюшня скроет его.
Но эти первые пятнадцать шагов…
Ораст почувствовал, как мужество вновь оставляет его. Он никогда не решится двинуться вперед, не осмелится оторваться от спасительной стены, точно неумеющий плавать хватается за любую опору, не находя в себе сил довериться воде.
Чем больше смотрел он вперед, тем дальше казалось ему это расстояние.
Тысяча шагов.
Две тысячи!
А люди за углом – стражники с остро отточенными мечами! – они ждали его. Сделай он хоть шаг, и они набросятся на него!
Ораст почувствовал, что еще немного, и он закричит. И, точно безумный, прижимая к груди свой мешок, бросился вперед.
Каждую секунду он ждал крика за спиной, как ждет олень улюлюканья охотников… Но встретила его лишь тишина. Никто не заметил его. Никто не бросился в погоню. Оседая, точно мешок с зерном, Ораст сполз по заросшей плющом стене, цепляясь за шершавые, узловатые побеги.
Заветная дверца была чуть левее. Он без труда нашарил ручку в гуще листвы и потянул на себя. Петли громко заскрипели. Он замер. Ему показалось, скрежет этот разнесся по всему двору, неслыханно громкий, и на звук сбегутся сейчас все, кто остался в замке, – однако никто не обратил на него внимания за тревожными криками, что по-прежнему неслись откуда-то со двора.
Трепеща от страха, Ораст выскользнул наружу, прикрыв за собой потайную дверь. Черная полоса леса темнела впереди, суля убежище и спасение. Он кинулся бежать.
Знал бы несчастный, что в этот самый момент Марна стряхнула последние капли энергии с пальцев и еле слышно прошептала, не сводя усталого взгляда с почерневших углей:
– Иди спокойно, глупый мальчишка. Неужто ты думал, мы позволим им схватить тебя…
Когда он отнял руки от лица, глаза его были сухи, а губы сжаты. Он преодолел в себе губительную жалость, но Релата, его Релата… Неужели он больше не увидит ее никогда?..
– Она жива, – как бы почувствовав его смятение, промолвила ведьма. – Жива и находится в Тарантии!
– Что, что? – взволнованный Ораст подумал, что ослышался. – Она жива? Моя Релата?
В досаде он прикусил язык, но предательские слова уже вылетели из его уст.
– Твоя Релата? – издевательски осведомилась Марна. – Ты верно грезишь, жрец. Она не твоя. И никогда ею не станет. Вспомни, что мы говорили тебе о Скрижали… Еще не поздно передумать, если ты вдруг предпочтешь венок из цветов на полях сладострастья, венцу властелина.
– Нет, нет, – покачал головой Ораст, – мое решение неизменно.
– В столице уже проведали о погроме, – продолжала между тем слепая отшельница. – И теперь, на третий день после гибели рода Тиберия, самодержец должен будет, как велит обычай, принести жертву нынешнему аквилонскому Богу, чтобы душа покойника отыскала путь в Долину Воинов. Обряд состоится в Золотом Храме. Слышал о таком?
Ораст, затаив дыхание, кивнул. Еще бы! О нем слышал каждый… Каждый, кому даже не довелось побывать в аквилонской столице, знал известнейший на всю Хайборию Золотой Храм Солнцеликого, который жрецы именовали Храмом Тысячи Лучей. Самый большой из всех святилищ Митры, самый богатый, самый знаменитый – о чудесах его можно было рассказывать бесконечно. Чего стоила одна только статуя Митры из чистого золота в двадцать локтей высотой, что встречала верующих у входа! И библиотека храма была одной из самых обширных, так что не было на свете жреца или послушника, что не мечтал бы хоть одним глазком узреть его сокровища.
И теперь, кажется, заветной мечте Ораста суждено было сбыться.
– Да, – сказал он просто.
Марна кивнула, и на миг жрецу почудилось в подступающей мгле, будто слепая маска ее озарилась кривой уродливой усмешкой.
– Слышать – мало. – Она задумалась ненадолго. – Немедиец вычертит тебе план и расскажет, что делать. Повинуйся ему во всем. Завтра на рассвете отправляйся к нему. Он готов тебя встретить.
– Но… Ты ведь не можешь отпустить меня так просто… – Ораст был в смятении. Он не мог поверить, что колдунья выпроваживала его без всякой защиты, без помощи и совета, даже без единого слова ободрения. Ведь его ждало впереди великое деяние, из тех, что потрясают устои мира – а она буднично указывала ему на дверь, точно он отправлялся навестить больную тетушку в соседней деревне. А если он оплошает, в конце концов? Если что-то, не приведи Митра, пойдет не так, как задумано? Ведь другого шанса у них не будет.
Однако Марна пренебрежительно взмахнула рукой, отметая невысказанные сомнения.
– Немедиец скажет тебе все, что необходимо. С его помощью ты без труда проникнешь в храм. А дальше тебя поведет кинжал. Стоит клинку лишь оказаться вблизи короля – и тебе ни о чем не придется думать.
В голосе женщины звучали презрительные нотки. Она словно подтверждала, что самому Орасту доверяет в сотни раз меньше, чем собственному колдовству, и никогда не положится лишь на его ум и ловкость. Юноша ощутил ее насмешку и почувствовал себя уязвленным.
– А потом? – Не удержался он от вопроса. – Там же гвардейцы, придворные… Когда они увидят, что король мертв, и бросятся за мной в погоню – как мне спастись от них?!
Ведьма фыркнула.
– Не тревожься об этом. Не забудь лишь то, чему мы учили тебя – омыть кровью руки, окропить веки и губы… Как только ты сделаешь это, то поймешь, сколь нелепы твои тревоги. Магия сама даст тебе ответ. Магия Скрижали Изгоев. Ты ведь этого добивался, не так ли?
Голос колдуньи сделался внезапно торжественным и звучным, словно глас герольда, возвещающего волю Судьбы.
– Власти ты жаждал, бывший служитель Солнцеликого, и власть ты обретешь! Власть, что может вознести, но может и погубить! Ты готов заплатить за обладание ею. И тогда она будет принадлежать тебе во веки веков!
Не в силах найти слов для ответа, жрец кивнул. Как это было верно!
Поначалу Ораст еще пытался противиться. Голос в душе его твердил, что никакое знание, никакая власть или магия не стоят того, чтобы навеки погубить душу, запятнав ее пролитием крови. Внутренний голос, голос рассудка или совести, внушал, что любая жизнь священна, и тем более, жизнь короля. Нашептывал, что Митра проклянет его, если он осмелится исполнить задуманное. И даже пытался уверить, что он, Ораст, не создан для подобных дел, что у него недостанет духу совершить нечто подобное. Что он слишком неловок и погубит все из-за какой-нибудь нелепой оплошности. Голос…
И все же Орасту удалось заглушить его. И теперь голос больше не осмеливался тревожить. Ибо решение жреца было непоколебимо.
Собственно, это даже не было сознательным решением. Просто ему не оставили выбора. Он так страдал! Митра, как он страдал! Словно ледяные пальцы скручивали жгутом его душу, петлей свивали разум. Он сделался рабом Скрижали, когда поддался искушению испробовать одно из ее заклинаний, – так объяснила Марна. И теперь они с Книгой были связаны магической цепью, разбить которую могла лишь кровь. Изъесть сталь ржою – вот, что должна была сделать кровь короля Вилера. Он омоет в ней руки, творившие проклятое заклятье, коснется окровавленными пальцами глаз, что читали, и губ, что твердили его, – и станет чист.
И Скрижаль Изгоев откроется Орасту, и станет наконец истинно принадлежать ему.
Так говорила Марна.
И у него не было иного выхода, как поверить ей. Ибо Книга медленно убивала его, а заколдованный кинжал, так счастливо найденный жрецом в лесу, напротив, придавал сил и толкал вперед.
И чем больше размышлял над этим Ораст, тем больше убеждался в мудрости небесных сил. Ибо наконец ему дарован был шанс действительно испытать себя. Ведь кем он был до сих пор? Сперва жрецом, одним из тысяч ему подобных, забитым, униженным, чье устремления не встречало в ближних ничего, кроме насмешек, а все благие порывы подавлялись с презрением и грубостью.
А затем, став чернокнижником, разве преуспел он более того? Удары судьбы все столь же рьяно настигали его. Жалкие, ничтожные честолюбцы, возомнившие себя властителями судеб! Одни пытались возвести его на костер, другие спасли ему жизнь, – но, в сущности, и те, и другие были похожи. И тем, и другим не было дела до самого Ораста – лишь корысть двигала ими.
Они презирали его!
Не лучше были и домочадцы Тиберия. От них Ораст также не видел ничего, кроме оскорблений. Его до сих пор начинало трясти, когда он вспоминал, как обошелся с ним Винсент в тот памятный вечер, когда тащил его силком к барону – да не найдет он успокоения в юдоли Митры! А надменная Релата, эта гордячка, не пожелавшая снизойти до низкорожденного! Ораст невольно принимался скрежетать зубами при одной мысли о ней, забыв, что несколько мгновений назад едва сдерживал рыдания.
Теперь, когда он узнал, что она жива и пребывает в объятиях шамарца, ненависть вновь иссушила страсть в его душе.
Но теперь все будет иначе. Ораст докажет им всем, что он не ничтожество, не червь, которого ничего не стоит раздавить сапогом. Он сотворит то, на что не осмелился бы ни один из них, даже Амальрик, и деяние это вознесет его надо всеми. Точно колосья пшеницы под ветром, склонятся они перед ним. Пролитая кровь не просто даст жрецу власть над Скрижалью – она даст ему власть над миром, ибо лишь тот из людей достоин править другими, кто сумел преступить лживые запреты и стал выше всех прочих.
Он убьет короля! Убьет, чтобы обрести власть, перед которой преклонятся самые гордые вожди Вселенной.
– Завтра на рассвете я отправлюсь в путь, – сказал он Марне твердо. – Береги Скрижаль. Я вернусь за ней.
Амальрик Торский знал, что не сможет уснуть в ночь перед прибытием Ораста. Он, вообще, мало спал с того самого вечера, как огромный черный ворон ударился в его окно, прокаркав роковые слова. В последний раз обдумать все, вспомнить забытое, предусмотреть любые неожиданности… Немудрено, что сон избегал его!
И все же, как странно смешалось все! И то, что планы их готовы оказались осуществиться именно сейчас, после странного разговора с королем, о котором Амальрик до сих пор, несмотря на все свое хладнокровие, не мог вспоминать без суеверной дрожи.
И кровь, и огонь в Амилии.
И обвинения в адрес Валерия, и замешательство принца, точно он и впрямь был повинен в гибели Тиберия.
И понятное теперь своеволие Нумедидеса, над которым за последние дни, сам не заметив, как могло такое случиться, немедиец полностью утратил контроль… Все сошлось воедино, точно и впрямь эти последние дни были неким роковым центром, порогом, переступив который, ни один из них не сможет оставаться тем же, что раньше.
Странно, однако, что Амальрик почти не испытывал тревоги. Чем больше нити власти ускользали у него из рук, рвались, подобно гнилой пряже, и путались на глазах, тем спокойнее принимал он происходящее. Власть над происходящим была утрачена, и, как его учили Адепты Кречета, он отдался воле течений, действуя в потоке чуждой силы, покуда удачное стечение обстоятельств или собственная ловкость не позволят ему вновь сосредоточить бразды правления в своих руках.
И то, что Марна решила наконец, что все готово для решающего шага, и отправила к нему своего посланца, не поколебало невозмутимости барона. Посредством магии он связался с ведьмой, и та подтвердила, что избранником ее, несущим заколдованный кинжал, призванный лишить жизни аквилонского самодержца, стал жрец Ораст. Амальрик не стал спрашивать, как удалось ей уговорить юношу на подобный шаг, требующий хладнокровия и решимости, столь чуждых его натуре. Он даже не сказал Марне, что, по словам самого Вилера, королю и без того оставалось недолго.
Это, в конце концов, не имело больше никакого значения.
Он еще думал, что, возможно, испытает чувство вины, подготавливая смерть короля, после их давешнего разговора, когда правитель в открытую заявил, что ему известны все замыслы мятежного барона и, возможно даже, что тот готовит покушение на него. Впору было впасть в отчаяние, покончить с жизнью, дабы избегнуть позора, как он сам предложил королю… Однако тот отверг жертву немедийца. Более того, он словно приветствовал грядущую гибель свою и королевства. Словно был уверен, что Амальрик совершает великое благодеяние.
Смысл речей самодержца остался темен для барона Однако помазанник Митры во многом отличен от простых смертных, и тем не понять его чаяний и устремлений. Прозрения короля Вилера были его тайной. И все же этого было достаточно, чтобы Амальрик не испытывал ни сомнений, ни угрызений совести, подготавливая его убийство.
Недавно он побывал в Храме Тысячи Лучей. Прошелся по извилистым коридорам, прикидывая, оценивая, выбирая. И видел жертвенного быка, белого, как снег, с вызолоченными рогами, который покорно дожидался на внутреннем дворе святилища того дня, когда ритуальный нож вонзится ему в глотку, дабы священная кровь оросила жертвенник И невольно подумал, что, должно быть, король Вилер сам видит себя таким быком. Он тоже будет принесен в жертву. И кровь его, алая, горячая, прольется на алтарь грядущего.
И тогда вдвойне справедливо, чтобы именно жрец Митры стал тем, кто поднимет кинжал.
Бросив взгляд на жесткое ложе, где провел столько бессонных ночей, Амальрик поплотнее запахнул халат и уселся в кресло у окна, свое любимое, откуда он наблюдал за жизнью дворца, пока внезапно не утратил интерес ко всему вокруг, и сосущая боль одиночества сделалась непереносимой. Барон нагнулся погладить серого волкодава, свернувшегося у его ног, невольно вспомнив, что точно так же делал недавно Вилер. Пес приподнял тяжелую голову, янтарным глазом кося на нового хозяина. Немедиец улыбнулся ему – как он мог забыть, что он теперь не один?! И бесконечная ночь, что лежала впереди, показалась ему внезапно не такой мрачной, точно где-то вдали уже забрезжил рассвет.
…Враги вокруг – повсюду, куда ни глянь!
Дикие звери, хищники, алчущие крови! Лживые улыбки и сочувственные речи, за которыми они прятались, точно за щитами, не могли сокрыть их истинной природы: он угадывал ее в каждом жесте и взгляде, в каждом неосторожно брошенном слове. Все – все они жаждут его погибели, все сговорились послужить его падению! Он ощущал себя, точно олень, поднятый собаками выжлятников, загнанный, изнуренный бегством, не знающий отдыха, не находящий укрытия. И уже за самой спиной слышал он их восторженный хриплый лай, чуял горячее зловонное дыхание, оглядываясь, видел, как падает хлопьями из оскаленных пастей желтая пенящаяся слюна, как наливаются кровью глаза псов…
Они гнали его. От них не было спасения.
Мгновения паники, подобные этому, случались с Нумедидесом все чаще, накатывали, точно волны в час прилива, вздымая в душе темный осадок ужаса и ненависти, и, отхлынув, оставляли его обессиленным и дрожащим, точно в лихорадке.
Принц, один в непроглядном мраке опочивальни, где с утра слуги немало времени потратили, чтобы повесить особые плотные гардины, сквозь которые не проникало ни лучика света, забился в угол, в самую глубину огромного ложа, натягивая на себя покрывало из тонкой козьей шерсти. Он дышал прерывисто и с трудом, точно и впрямь выдержал только что долгую погоню. Горячий пот струйками стекал по щекам, оставляя липкие дорожки, и кожа, высыхая, стягивалась и принималась чесаться. Взгляд широко открытых глаз был устремлен в туманное никуда, точно принц все еще переживал сцены ужасной охоты, где ему выпала роль кровавой жертвы. Крупное, дряблое тело дрожало, словно в лихорадке.
Постепенно, однако, дрожь прекратилась, и, выпростав руку из-под покрывала, принц потянулся к ящичку у изголовья, где, в специальных углублениях, обитых черным бархатом, покоились полдюжины бутылок лучшего аквилонского вина. Выбрав уже открытую, он поднес ее к губам и с жадностью припал к горлышку. Тепловатая жидкость хлынула в пересохший рот.
Внезапно дрожь охватила его руки, и пурпурное вино выплеснулось на покрывало, заливая и лицо, и домашний халат Нумедидеса. Яростным жестом он отшвырнул бутылку в угол комнаты, – но она, ударившись о стоявшее рядом кресло, не разбилась, а, скатившись, упала на покрытый ковром пол, продолжая расплескивать содержимое. Звук булькающей жидкости привел наследника престола в исступление. Вскочив с постели, он пнул бутыль изо всех сил, загнав ее под кресло, точно напроказившую собачонку, и, обессиленный, вновь рухнул на ложе.
Всплеск гнева, однако, помог ему прийти в себя, и, подняв руки, он увидел, что они больше не дрожат, и соленый пот высох на раскрасневшемся лице. Нумедидес перевел дух. Он не знал, что творится с ним в последнее время, что за странные приступы одолевают его, подтачивая здоровье и душевные силы, – однако был полон решимости не позволить никому узнать об этом. И, в первую очередь, дворцовым лекарям. На их верность нельзя полагаться – эту истину он усвоил крепко. Так что оставалось лишь терпеть и надеяться, что со временем припадки прекратятся, столь же беспричинно, как и начались, или же он отыщет способ самому совладать с ними.
Уже спокойнее он на ощупь вытянул из ящика новую бутыль, откупорил ее серебряным штопором, и, плеснув немного вина в кубок, принялся потихоньку потягивать густую пряную влагу.
По сути своей, если вдуматься, странные приступы эти не причиняли ему особых неудобств, если не считать быстро проходящей слабости. Он даже склонен был считать их вполне разумной платой за некие иные способности, что пришли к нему в то же самое время. Ибо, когда припадок заканчивался, голова его начинала работать как никогда ясно, он видел многие вещи, которых не замечал прежде, обретал способность мысленным взором проникать в скрытое и запретное, что раньше считал лишь уделом магов. Даже души людей становились для него открытой книгой, и, читая в них, он лишний раз убеждался, что прав был, когда в бреду своем видел их всех подобным волкам и диким зверям, беспощадным и алчным, в любой миг готовым разорвать всякого, кто встанет у них на пути. То была истинная их суть, тщательно скрытая под придворной фальшью, и ему делалось страшно, когда он думал о том, сколько прожил среди них, не подозревая ни о чем.
Нет, воистину, он должен был быть благодарен тому, что случилось с ним! Благодарен не только новому видению – но и новой мудрости, позволявшей осознавать увиденное, и решимости, с которой ныне он воплощал в жизнь задуманное. Ибо, если и научило его чему-то обретенное прозрение, так это тому, что беззащитной жертвою ему не выжить среди зверей алчных – а значит, и оленю должно вспомнить о том оружии, коим наградила его природа, прекратить спасаться бегством, обернуться к преследователям… и перейти в наступление, не ведая ни страха, ни пощады. Лишь это могло спасти его.
Теперь он знал также и то, что действовать надлежит быстро, – ибо вскоре решимость его может иссякнуть, и тогда уже не достанет сил совладать с врагами. По счастью, пока он был вполне на это способен…
Не все среди преследователей были одинаково опасны. Иные, вроде тех жалких приживал, которых он не так давно выгнал прочь из своих покоев, едва ощутив приближение приступа, не представляли серьезной угрозы, – ничтожества, пожиратели падали, с ними он с легкостью мог совладать. Но другие… Других он страшился по-настоящему, мысли о них не давали ему покоя, отравляли дневные часы и делали сон прерывистым и исполненным кошмаров. Это их жаркое дыхание ощущал он во тьме, это их белые клыки готовы были впиться ему в горло. Пока ему удалось поразить лишь одного, разорить гнездо предательства… но сколько их еще оставалось!
Поднявшись и сделав несколько неуверенных шагов на ощупь, принц подошел к окну и осторожно отодвинул край шторы. Осенняя ночь опустилась быстро, – но во дворе замка уже зажгли факелы, и в неверном свете их вечерняя дворцовая суета челяди, стражников и редких вельмож, спешащих по своим делам, казалась исполненной тайны и скрытого смысла.
Внезапно цокот копыт и веселый смех огласили двор. Это выехали с конюшни, собираясь, должно быть, в город на ночную пирушку, несколько молодых придворных. Голоса их, беззаботные и дерзкие, далеко разносились в ночи. Принц слышал, как подшучивает, по своему извечному обычаю, граф Аскаланте над Феспием, слышал, что упомянуто было к чему-то имя Амальрика Торского – но хохот юнцов не позволил расслышать, о чем шла речь. С ними был Просперо, молодой приятель пуантенского графа, и еще кто-то, кого Нумедидес по голосу не узнал.
Нумедидес откинулся на подушки, в ярости стискивая зубы. Он ненавидел этих хлыщей, что еще недавно теснились у него в гостиной, щедро расточая лесть и хвалы принцу, а, лишь покинув его, мгновенно позабыли все клятвы верности и готовы были с тем же рвением перемывать ему кости. И ему не нужно было слышать этого своими ушами, чтобы знать – стоит им выехать из дворца, и они примутся злословить о нем. О нем! Их будущем повелителе! Принц готов был придушить их собственными руками!
Они, снаружи, продолжали болтать и смеяться.
Нумедидес отшвырнул пустой кубок и зажал руками уши. Голоса придворных сделались ему невыносимы, они кинжалами резали уши, вонзаясь в самый мозг его.
Он заскрежетал зубами от боли, не зная, что сделать, чтобы проклятые насмешники наконец замолкли… но почему-то не находя в себе сил открыть окно и крикнуть им, чтобы они убирались прочь. Он ненавидел их – все сильнее, с каждым доносившимся звуком!
Но вот, наконец, отстучали и затихли копыта лошадей, тьма поглотила хохот и возгласы, и Нумедидес остался наедине с бутылкой вина и спасительной тишиной. Лишь приглушенные шаги да далекая перебранка стражников нарушали ее – но то были шумы ночи, приглушенные, бессмысленные, и он расслабился понемногу, ощущая, как, точно вода в песок, уходит напряжение и боль, и возвращается способность мыслить здраво.
Ненависть, однако, не ушла никуда и осталась при нем, точно преданный пес, нетерпеливо рыча и показывая клыки. Усилием воли он усмирил ее.
Время крови еще придет!
Нумедидес пальцами потер ноющие виски. Валерий, подумалось ему вдруг. Интересно, почему его кузена не было с этими ублюдками? Где он, этот убийца, в какой черной дыре прячется сейчас, вынашивая свои гнусные замыслы? Тревога вдруг пронзила его ледяным клинком. Валерий – он готовит погибель им всем! Необходимо опередить его, остановить! И только он, Нумедидес, способен на это.
Он один понимает, насколько, на самом деле, опасен шамарский выкормыш. Остальные ослеплены, околдованы им… даже Вилер. Они не в состоянии осознать, что за угрозу несет им этот вестник черного востока, носитель кровавого хаоса, прислужник темных сил, алчущих человеческой крови! Он готовится повергнуть их в пучины мрака и отчаяния, уничтожить все живое, погасить свет вечный, сияющий в Валузии, – и только Нумедидесу под силу встать у него на пути. Один, подобно героям древности, он остановит дракона и очистит мир от скверны!
Он думал о том, как уничтожит Валерия. Все было готово для этого, – и ловушка приведена уже в действие. Еще несколько дней, и стальные зубья ее сомкнутся, отправив это дьявольское отродье в преисподнюю. Лишь тогда Нумедидес сможет вздохнуть спокойно.
Однако Валерий, он знал, был лишь главной – но отнюдь не единственной – преградой. Боги указали ему путь, ведущий к славе и могуществу… но тяжесть его казалась порой устрашающей. И при мысли о том, что ждало его впереди, сердце Нумедидеса сжималось испуганно.
Страх, однако же, не сковывал его, ибо в душе Нумедидеса не было сомнений в том, что боги на его стороне. Они были ему надежными союзниками, и он с благодарностью принимал их помощь, не слишком даже тревожась тем, что не в силах пока принести на их древние, забытые людьми алтари положенную жертву. Они подождут – пока не будет очищена земля и опрокинуты святилища лживого Митры, проклятого и ненавистного. Тогда его боги будут вознаграждены как подобает, – до тех же пор им надлежало действовать в тайне!
Поудобнее устроившись на мягком ложе и прикрыв глаза, Нумедидес принялся размышлять. План – подсказанный его божественными покровителями, – был безупречен, и от принца требовалось теперь лишь время от времени придавать ему легчайший толчок, чтобы приходили в движение огромные жернова. Он довольно вздохнул, вновь натягивая на себя покрывало, ибо становилось прохладно. Итак, решено. Валерию суждено оказаться первой жертвой. И расправа над наследником станет последним делом короля Вилера в сей юдоли скорби – а затем он и сам последует за племянником.
Нумедидес усмехнулся, предвкушая то, что предстоит ему завтра. Накануне он почти убедил короля, что суд над Валерием должен состояться как можно скорее, – якобы для того, чтобы пресечь на корню позорные слухи… которые усиленно разносили тем временем по столице собственные слуги принца. А таинственное убийство сына Тиберия лишь подлило масла в огонь. Разумеется, напрямую обвинить Валерия никто не решался, но Нумедидес видел, что намеки, брошенные им невзначай в разговоре то с одним, то с другим из придворных, подобно семенам, павшим на добрую почву, дали обильные всходы. Скоро во дворце не останется никого, кто еще верил бы в невиновность шамарца. Вилер, правда, еще колебался, – но принц не сомневался, что сумеет вырвать у него согласие. Нумедидес уверился в своей власти над правителем, когда убеждал дядю позволить ему, в обход указа, нанять собственный отряд воинов. Вилер согласился на удивление быстро, не имея силы противостоять напору племянника, и теперь, подумал принц с довольной усмешкой, ему незачем больше таиться. С завтрашнего дня Конан-киммериец и его наемники смогут занять при нем подобающее место. Тем более, что скоро им вновь найдется работа.
Да, король угасал на глаза. Воля его слабела с каждым часом, и сам он делался покорной глиной в руках Нумедидеса. И все это буквально за несколько дней! Но не только смерть Тиберия подкосила правителя.
Нет, ему в этом изрядно помогли.
Принц ласково погладил небольшую округлую коробочку, что таилась во внутреннем кармане его туники. Вырезанная из бивня элефанта – чудесного зверя далекой Вендии, – на крышке своей шкатулка эта несла изображение змея, и то был знак ее смертоносного содержимого.
Пять маленьких шариков еще оставались в ней. Пять маленьких шариков синеватого цвета, похожих на круглые льдинки. Пять из семи, за столько же полных мер золота предоставленные принцу помощником королевского лекаря, с которым они так любезно побеседовали как раз перед отъездом Нумедидеса в Амилию… Уже тогда он понял, насколько опасно для него зависеть от планов коварного немедийца, и принялся строить собственные, в которые не посвятил никого. И вот настал час привести эти планы в действие.
Пожалуй, сказал себе принц с усмешкой, завтра нужно будет вновь навестить Вилера. Под вечер, когда король почувствует усталость, он, наверняка, не откажется выпить с племянником немного вина. И тогда, если удача будет вновь на его стороне, в коробочке останется лишь четыре пилюли. Пятая же, подобно своим смертоносным сестрам, исчезнет, без следа растворившись, в недрах бокала, полного огненной рубиновой жидкости. А на другой день королевские лекари заметят с ужасом, что лихорадка, одолевающая суверена, вновь усилилась… В отчаянии станут они пробовать одно средство за другим – лишь чтобы убедиться, что нет спасения. А в шкатулке из кости таинственного зверя будут ждать своего часа четыре застывшие льдинки.
Так уйдут они все – унесенные ядом, уничтоженные рукой наемных убийц, королевским правосудием или таинственными черными силами. И лишь одному Нумедидесу будет ведом источник того очищающего пламени, что спалил их гнусную плоть, призванного возродить древнюю землю и подготовить ее к приходу истинных владык. Ему же, властителю этого края, уготована роль руки, держащей факел, длани карающей, несущей воздаяние и искупление! Миссия эта была настолько необъятна и рождала в душе его столь светлые и возвышенные картины, что слезы выступили на глазах у принца.
Только бы это свершилось скорее! Он не мог больше ждать.
Стиснув зубы, он вознес безмолвную мольбу древним богам.
Затем благоговейно коснулся головы, где набухали твердые холмики растущих рогов…
Аой.

ВРЕМЯ СКОРБИ

Траурный королевский кортеж длинной черной гусеницей выполз из Северных Ворот Лурда. Чтобы достичь Храма Тысячи Лучей, где должен был состояться поминальный обряд, процессии предстояло сделать приличный крюк, ибо святилище находилось в южной оконечности Тарантии, – однако обычай велел, чтобы для торжественных выездов король пользовался только этими воротами и никакими иными, пренебрегая соображениями удобства и скорости.
Самого правителя мало трогали все эти ограничения, подчас совершенно нелепые, которыми опутана была жизнь монарха, однако многим придворным подобные уступки требованиям седой старины казались совершеннейшей нелепостью. Разумеется, все они с почтением относились к старому Тиберию, уважая в нем опытного воина, царедворца и рачительного хозяина, и скорбели об участи, постигшей барона и его домочадцев, – но молодые вельможи, почти не скрывали, что куда с большим наслаждением провели бы этот день в пирушках и прочих забавах, вместо того, чтобы тащиться через весь город в храм и внимать там с показным благочестием заунывному вою жрецов, в душе мечтая лишь о том, чтобы поскорее кончилась служба и все это можно было забыть, как дурной сон.
Впрочем, недовольство недовольством – но отказаться сопровождать короля не посмел никто, как никто не решился бы высказать вслух своих истинных чувств. И, оглядывая траурный кортеж, Валерий, прекрасно понимавший, что гложет сейчас этих завитых, напомаженных франтов, с усмешкой сказал себе, что уныние на их лицах только самым наивным наблюдателем могло бы быть отнесено на счет скорби по барону Тиберию.
Сам он, к стыду своему, также должен был признать, что не мог найти в себе сил искренне оплакивать владетеля Амилии. Он не настолько хорошо знал барона, да и возраст не позволил бы им сойтись ближе, и кроме того, Валерий повидал за свою жизнь слишком многое, чтобы позволить увиденному надолго завладеть своим сердцем. Тем более, что тело Тиберия, равно как и тело его второго сына, так и не были найдены в развалинах, несмотря на то, что, по приказу короля, стражники прочесали их со всем тщанием.
Другая смерть – смерть Винсента Амилийского – тревожила Валерия куда больше. Он знал, что злые языки уже болтают вовсю, будто именно он направлял руку безвестного убийцы, сразившего наследника Тиберия. Якобы, стремясь заткнуть рот своему обвинителю…
Он не пытался оспорить эти сплетни. Заставить глупцов умолкнуть было невозможно, и что бы он ни говорил, как бы не оправдывался, все равно любое его слово было бы истолковано против него. Разумнее было молчать и ждать, пока все само успокоится. Рано или поздно о нем забудут. Найдутся новые темы для досужей болтовни… И кроме того, принцу в последнее время претила любая деятельность. Необходимость совершать какие-то шаги, принимать решения, нести ответственность за них – все это казалось ему слишком суетным.
Он предпочитал созерцать.
Жаль только, дядя осерчал и не дозволяет ему удалиться от двора. Накануне Валерий вновь просил короля, чтобы тот разрешил ему отбыть в Шамар. Но Вилер остался непреклонен, и у принца возникло странное чувство, будто правитель втайне мстит ему за некое прегрешение, о котором сам Валерий и не подозревал. Как бы то ни было, слово сюзерена было законом для принца. Он остался в столице.
Конечно лучше было бы уехать. И увезти Релату. Здесь, в Лурде, он жил в постоянном страхе разоблачения. Пребывание девушки в Алых палатах не могло оставаться незамеченным вечно. Как ни преданы были Валерию его слуги, рано или поздно кто-нибудь из них проболтается…
Если это случится, то ему вменят ко всему прочему еще и похищение девицы. Ибо никто и никогда не поверит, что она пришла к нему по собственной воле, вопреки его желанию. Вот тогда ему уже никогда не удастся доказать, что слова Винсента были злонамеренной ложью, равно как и обвинения, брошенные кузеном. Он до сих пор не знал, что заставило Нумедидеса солгать, но из-за его слов Валерий оказался спутан по рукам и ногам. Если прежде Релата еще могла появиться во дворце, не вызывая особых подозрений – стоило лишь объяснить, как удалось ей бежать из Амилии, – то теперь об этом нельзя было и помыслить.
Не то чтобы это очень огорчало саму девушку. К удивлению принца, она казалась абсолютно счастливой и не видела в своем положении ничего странного или предосудительного. Мне достаточно быть рядом с тобой, просто видеть тебя рядом, повторяла она ему. Дочь барона не стремилась показаться при дворе, не желала видеть посторонних. В отсутствие Валерия, единственным, кто оставался с девушкой, был Ринальдо, его верный герольд, но и его она все чаще гнала прочь, жалуясь на его злой язык и постоянное нытье.
И потому мало-помалу Валерий смирился. Здесь также он выбрал самый простой путь – путь непротивления. И плыл по течению, не пытаясь обуздать волны рока или повернуть вспять. «Пусть все идет, как идет» – воистину стало его девизом. И не имея сил противиться собственному безволию, Валерий с циничной усмешкой подумывал, что именно эти слова следовало бы начертать на фамильном гербе Шамарской династии, вместо гордого «Желаю и творю», красовавшегося там.
…Процессия между тем достигла Площади Цветов, в самом центре столицы, откуда, прорезая насквозь Нижний Город, к Золотому Храму вела дорога – прямая как боссонская стрела. В центре площади красовались засаженные цветами куртины. Именно из-за этих гряд, разбитых еще при короле Талине, площадь и получила свое название. Весной и летом здесь часто собиралась молодежь.
Парни и девушки плели венки, играли на цитрах, сюда любили забредать бродячие кукольники, которые под восторженный свист, хохот и улюлюканье зрителей ловко водили на крестовине дергунчиков-марионеток, чаще всего изображавших известных вельмож или служителей Огнекудрого. Здесь же проводились празднества Зимнего и Летнего Солнцестояния, когда горожане катали огненные колеса, ряженые показывали сцены низвержения Сета благочестивым Эпимитреусом, а жрецы окропляли толпу можжевеловым соком и щедро рассыпали медные монеты, в знак милости к Аквилонии Подателя Жизни.
Осенью на куртинах расцветали звездчатые астры с острыми лепестками. Эти сиреневые, белые и бордовые цветы отчего-то навевали на шамарца грусть, напоминали о скоротечности жизни. Он спрыгнул с коня, сорвал астру и поднес к носу. Цветок ничем не пах, а от стебля и листьев шел сильный аромат мокрой зелени и сырой земли. Почему-то этот запах вызвал в памяти картины из детства, когда он весь в репьях, исцарапанный лазал в зарослях Валонского леса, надеясь отыскать цветок папоротника.
Как давно это было…
Валерий прикрепил цветок к своему черному боннэ – высокой шляпе без полей, – и перед тем как сесть на коня, еще раз взглянул на площадь. Красиво здесь, что ни говори. Совсем некстати он вспомнил, что раньше площадь использовалась как место для казней, и рядом с цветочными клумбами возвышались виселицы и плаха.
Так продолжалось до тех пор, пока Вилер не отменил публичные казни, справедливо полагая, что зрелища такого рода будят у черни низменные инстинкты. Принц подумал, что если после смерти Вилера к власти придет его полоумный братец, то скорее всего этот жуткий обычай опять воскреснет – и поежился.
Он посмотрел назад – черная кавалькада подползала к площади. Он сам отправился в путь налегке, не взяв с собой никого, кроме единственного пажа, что должен был присмотреть за лошадью у храма, но теперь, глядя на бесконечную верениц карет и паланкинов, он испытывал смутную неловкость.
Впереди, со штандартами, украшенными золотыми кистями, как и положено при торжественных выездах, и красной королевской орифламмой выступали на белоснежных лошадях шестеро средних герольдов. В знак траура в гривы скакунов вплетены были черные атласные ленты.
В Аквилонии, как и во многих других хайборийских государствах, это сословие распадалось на три группы. Первая носила название – «короли гербов». Дворяне, входящие в нее, были вестниками мира и войны, присутствовали на всех судилищах, исследовали родовые таблицы и гербы, осматривали оружие на поединках. В его родном Шамаре эту роль играл небезызвестный Ринальдо.
Вторые – «средние герольды» были глашатаями: им вменялось в обязанность трубить в серебряные трубы и сообщать народу о королевской воле или возвещать о начале турнира.
Наконец младшими в этом списке были «сопровождающие». Обряженные в цвета соответствующего Дома, они должны были, словно стайка ручных соек, повсюду следовать за своим господином, проверяя еду и питье венценосца, поддерживая его парадную горностаевую мантию и прислуживая за столом.
За герольдами ехали личные телохранители короля: две децимы Черных Драконов, по десять человек каждый. Они оттесняли в сторону чересчур любопытных горожан, не забывая следить за толпой и окружающими дорогу домами. Первую дециму составляли лучшие аквилонские стрелки: их зоркие глаза цепко ощупывали толпу горожан, а руки крепко сжимали взведенные арбалеты. Любой, заподозренный в злом умысле против Его Величества, а то и просто имевший неосторожность сделать подозрительное движение, рисковал получить стальной болт прямо в сердце. Гвардейцы не знали промаха и не ведали пощады.
Их называли Стрелки Митры, а на панцирях красовался отличительный знак – золотой солнечный диск.
Во втором отряде были собраны отборные копейщики. Их длинные пики, гордо взмытые ввысь, были укреплены на специальных выступах на седле, но в нужный момент они в мгновение ока оказывались готовыми к бою, и золотые жала угрожающе нацеливались в сторону предполагаемой опасности. Обычай делать наконечники из золота был введен несколько столетий назад, с тех пор, как во время торжественного шествия на короля Авениуса накинулась стая демонов, вызванных из глубин преисподних магами Черного Круга.
Их, как и любую другую нежить, нельзя было поразить простой сталью, и это стоило монарху жизни.
Наследники Авениуса учли горький урок и вооружили своих телохранителей так, чтобы они могли отразить натиск не только человеческих врагов. Поэтому вторую дециму стали именовать Золотые Копья.
Говорили, что гвардейцы этого отряда без усилий могли на полном скаку поразить копьем медную монетку, подброшенную в воздух.
Однако сейчас у них, как и двух отрядов меченосцев, что замыкали процессию, почти не было работы. Горожане сами теснились по сторонам, торопясь дать дорогу придворным, взирая на проезжающий кортеж с гордостью и благоговением.
Да, Вилер был любим народом. Невозможно и помыслить было, чтобы кто-то вздумал учинить против короля дурное. И потому гвардейцы ехали расслабившись, красуясь молодецкой выправкой и посылая сияющие улыбки очаровательным лавочницам.
А дальше следовали придворные. Зрелище они представляли собой более чем впечатляющее, однако, на взгляд Валерия, довольно комичное. Они тащили за собой все, что только можно, точно собирались переселиться в храм Митры навеки: походную мебель, почти не уступавшую дворцовой ни размерами, ни отделкой, утварь, охотничьи принадлежности – хотя на кого собирались они охотиться во владениях Солнцеликого, оставалось загадкой, собственные молельные принадлежности и складные алтари, статуэтки божеств, а некоторые даже – собственных жертвенных животных. Бесчисленная челядь – ¦ повара и музыканты, лекари и писцы, брадобреи и конюхи – все ютились в крытых фургонах, пестрых, точно повозки ярмарочных акробатов, тогда как сами вельможи путешествовали в отделанных золотом и бархатом дормезах, в сопровождении жен, дочерей и доверенных слуг, – огромных сооружениях, скорее напоминающих крепости на колесах, нежели обычные кареты.
Гиганты эти, в которые запряжено было не менее шести лошадей, также увитых черными лентами – еле ползли по раскисшей грязи, оставшейся после недавних дождей. Неудивительно, что процессия надеялась, выехав из Лурда с рассветом, достичь храма не раньше полудня, тогда как хорошему всаднику на это понадобилось бы не больше одного поворота клепсидры, и на мгновение Валерию захотелось пустить вскачь своего гнедого, оторваться от всей этой пышной свиты, сковывающей его хуже, чем колодки каторжника, однако он не позволил себе поддаться искушению. Он и без того слишком на виду при дворе, – подобное неуважение едва ли пришлось бы по вкусу королю, не говоря уже о прочих вельможах.
Ну а кроме того, он не мог и представить себе, что будет делать в Храме Тысячи Лучей в ожидании, пока подтянутся остальные. Разве что молиться…
Взгляд его с тоской скользил по ползущим мимо неуклюжим дормезам и паланкинам. Проезжающие мимо верхом офицеры гвардии, в отличие от придворных, дружески кивали – он почти всех знал по именам и пользовался среди них определенной симпатией, но сейчас у него не было желания заводить с ними разговор. Отвечать на вопросы, улыбаться, шутить, – это было свыше его сил.
Его миновала карета с гербом на дверце, запряженная восьмеркой черных, как уголь, лошадей, – это ехал сам Вилер. Интересно, подумалось принцу, там ли сейчас Нумедидес, и что за яд расточает сейчас этот подлый пес, отравляя душу короля против Валерия… однако тяжелые шторы скрывали окна, и взгляду принца не удалось проникнуть внутрь. Рассеянно усмехнувшись, он пожал плечами.
Была бы возможность – он с радостью придушил бы Нуми, эту подлую лживую гадину, собственными руками. Однако отравлять себе жизнь постоянной тревогой и опасениями было бы слишком нелепо. Да, воистину, пусть все идет, как идет, сказал он себе устало. Любой удар судьбы он постарается встретить с мужеством и стойкостью воина. Хотя бы этому жизнь научила его вполне.
И, пришпорив коня, Валерий Шамарский рысью пустил его вперед, вдогонку королевской карете.
По пути он обогнал Амальрика Торского, неспешно ехавшего на чалом жеребце, украшенном черными перьями, в том месте процессии, что установлено было для дуайена дворцовым протоколом. За ним, в нескольких шагах, следовал паж барона, смазливый юнец с каштановыми кудрями до плеч и алыми, точно лепестки розы, губками. Злые языки болтали, что этого мальчика Амальрик ценит отнюдь не за сметливость, но за услуги вполне определенного свойства; и сейчас, глядя на черноглазого красавчика, не спускавшего глаз с барона, принц вполне готов был с ними согласиться. Странно однако, что именно его взял посланник с собой сегодня…
Нелепой была бы мысль, что и в храме Митры он надеется найти место для плотских утех. И хотя Валерий был уверен, что подобного святотатства немедиец не допустит – все же мерзкие мысли, придя однажды, не желали отпускать его, и принц, дав волю воображению, почувствовал, что краснеет.
Именно в этот миг паж барона, словно ощутив на себе взгляд Валерия, повернулся, уставившись открыто ему в лицо, с непочтительностью, граничившей с дерзостью. Принц готов был одернуть его, но язык словно прилип к гортани. Это было невозможно, смехотворно – все же он не мог отделаться от мысли, что и прежде ему уже доводилось видеть эти глаза, жгуче-черные, полубезумные, пылающие неукротимым нездешним огнем.
И глаза эти не были глазами красавчика-пажа.
Содрогнувшись, принц с усилием отвел взгляд. Привидится же такое! Должно быть, бессонные ночи так подействовали на него. Он стал слишком мнителен, впечатлителен, точно девица в тягости…
С досады Валерий стегнул лошадь и пустил ее вскачь, обгоняя неповоротливые дормезы и паланкины, тесня гвардейцев и стражу, и вскоре выехал далеко вперед, вновь заняв во главе колонны место, принадлежащее ему по праву.
Юноша-паж, ехавший следом за Амальриком, с облегчением проводил принца взглядом и, не удержавшись, поднял руку, чтобы утереть испарину, выступившую на лбу. Слава Митре, пронесло!.. На несколько мгновений сердце его перестало биться – он был уверен, что Валерий узнал его. Хотя они с шамарцем виделись вблизи лишь однажды, тому, похоже, что-то запомнилось в облике Ораста, если он сумел признать жреца и в таком обличье. Ораст явственно уловил сомнение, промелькнувшее в глазах принца, несмотря на то, что самому себе бывший жрец казался совершенно неузнаваемым в светском платье, слоем грима на лице и накладными локонами.
Зря, конечно, он так уставился на шамарца.
Но, Митра свидетель, он не мог заставить себя отвести взор и смотрел на своего врага, точно кролик на удава. Миг назад он не боялся, но теперь липкий страх обволок его. Он лишь теперь осознал, что несколько мгновений все их предприятие висело на волоске, понял, какому риску подвергалась его жизнь…
Неудивительно, что лоб покрылся испариной, а по коже побежали мурашки.
Однако же обошлось. Он вздохнул с облегчением, испытывая неодолимое желание окликнуть барона, поделиться с ним пережитым ужасом, в поисках ободрения – но это было невозможно. Амальрик строго-настрого приказал ему держать язык за зубами, пока они не приедут на место, и, что бы ни случилось, не обращаться к нему первым. Таково было правило, установленное немедийцем для всех своих слуг, и паж Альфео, чью роль сегодня играл Ораст, также не был исключением. Многим при дворе известно было, что челядинцы барона готовы вынести безмолвно даже пытки, лишь бы не прогневить господина, и малейшее отступление от обычая грозило не остаться незамеченным.
И хотя Ораст накрепко запомнил все это, ему стоило огромного труда сдержать себя. Он невольно подумал, что не согласился бы пойти в услужение к дуайену даже за тысячу золотых.
Впрочем, нужно было признать, что излишняя, возможно, требовательность и строгость барона идет рука об руку с иными его качествами, коими Ораст не мог не восхищаться. С той самой минуты, как он прибыл в Тарантию накануне, уставший, голодный, доведенный до отчаяния дорожными неурядицами, и постучался в двери башни, где находились покои Амальрика, тот немедленно взвалил все заботы о нем на свои плечи, и жрец с облегчением понял, что ему больше тревожиться не о чем.
И вера его в успех задуманного укрепилась стократно.
У Амальрика все было готово к его приезду. Сухо, по-деловому он объяснил Орасту, что тот должен сделать. Начертил план храма. Указал, как поступать в случае любых непредвиденных обстоятельств… Орасту подумалось невольно, что сам он не составил бы такого детального, продуманного плана, даже если бы на подготовку у него ушло сто зим.
О самом убийстве они не сказали ни слова. Барона это будто бы и не интересовало, точно его единственной задачей было дать возможность Орасту незамеченным проникнуть в святая святых Золотого Храма и присоединиться к церемонии. Для Амальрика это была не более чем заурядная военная операция, в коих ему довелось не единожды участвовать. Четкость, проработка деталей и никаких эмоций. Ораст же не мог не думать о крови… И каждый раз, когда он пытался взять что-либо со стола, рука его дрожала.
Он видел, что Амальрик это заметил, и стыдился собственной слабости. Но никакие увещевания не помогали. Чем ближе подступал роковой миг, тем меньше оставалось у Ораста уверенности в себе. Под конец лишь твердость барона удержала его от срыва. И даже заснуть ночью он смог лишь после того, как немедиец наложил на него легкое сонное заклятье. Отдых, заявил он, прежде всего. И жрецу ничего другого не оставалось, как повиноваться.
Сон его был неспокоен. С пугающей отчетливостью перед ним вновь вставали образы дня минувшего.
Марна бесцеремонно растолкала его, и Ораст отправился в путь еще затемно. До рассвета было далеко и тогда, когда дорога привела его к Амилии. Вернее, к тому, что от нее оставалось. Из слов колдуньи он уже понял, что в замке Тиберия произошло нечто страшное, и все же оказался не готов к тому, что предстало его очам.
Злобно прищуренный глаз луны, уже клонившейся к закату, заливал землю мертвенным серебристым сиянием. Черные руины на холме вырисовывались на фоне серо-синего неба, неправдоподобные в своей чудовищности, точно балаганная декорация, оставленная для грядущего представления. Казалось, обвалившиеся стены эти стоят так с незапамятных времен, зияя провалами незрячих окон.
Видя эти мертвые руины, нельзя было и представить, что совсем недавно там жили люди. Они страдали, любили и радовались жизни, даже не подозревая о том, что их ждет впереди.
Теперь же почерневшие от копоти останки стали памятником их тревогам и упованиям, горькой насмешкой над скоротечностью их века, – и бессмысленность эта странным образом приглушала ощущение трагедии, здесь разыгравшейся, делая ее частью балаганного действа, – и оставалось лишь ждать, чтобы лицедеи поднялись и вышли в последний раз на поклон публике, кровь оказалась на поверку клюквенным соком, огонь – искусной иллюзией, а человеческая боль и страдания – лишь умело представленной моралью, заезженной и ненужной, неспособной тронуть сердца ни зрителей, ни актеров.
Странное, пугающее зрелище. Оно стояло перед глазами у Ораста всю дорогу до Тарантии, и даже взошедшему солнцу оказалось не под силу развеять наваждение. И до сих пор жрец не в силах был забыть увиденного.
Теряя драгоценное время, рискуя быть замеченным с дороги, он все же не удержался и вошел в развалины замка. Стены, черные, обломанные, точно гнилые зубы в пасти великана, сомкнулись вокруг, и его пробрал озноб. Но непонятное упрямство гнало Ораста вперед, заставляя забыть страх и отвращение.
Трупов уже не было – должно быть, погибших предали земле. Однако в сером свете наступающего утра видна стала кровь на камнях, засохшая, черная, но от того вид ее был еще тошнотворнее. Ораст не мог отвести глаз от бесформенных пятен, точно в надежде, что, разгадав эти зловещие письмена, он сумеет проникнуть в скрытую от него доселе тайну. Все, что связано с кровью, обрело для него с недавних пор совершенно особенное значение.
Разумеется, он захотел пройти в свою бывшую комнату. Хотя там не оставалось ничего, что принадлежало бы ему, ибо он успел забрать все свои пожитки перед бегством, искушение казалось непреодолимым. Но пожар сделал большую часть замка недоступной. Обрушившиеся перекрытия, завалы и провалившиеся галереи превратили дом в смертельную ловушку. С содроганием Ораст представил, что сталось бы с ним, останься он в Амилии. Воистину, неисповедимы пути Митры!..
Пресытившись зрелищем разгрома, он двинулся в путь. Но еще долго пытался, восстанавливая в памяти план замка, представить себе, где мог погибнуть барон Тиберий и где обрели смерть эти дерзкие псы, его сыновья… Картины в мозгу его рождались на удивление отчетливые, яркие, и доставляли жрецу необъяснимое, болезненное удовольствие. Погруженный в свои думы, он почти не видел дороги.
Разумеется, пешком он до Тарантии не дошел бы и за седмицу, что бы там ни говорила Марна, намеренно отправившая его в путь как можно раньше, в надежде, что к вечеру он окажется на месте; но, непривычный к долгим пешим переходам, Ораст вскоре изнемог и, добредя до реки, рухнул в тени кустов, чувствуя, что не в силах сделать и шагу.
Однако, когда он услышал скрип телеги, приближающейся к мосту со стороны Амилии, и грубые понукания возницы, силы нашлись невесть откуда, и он выбежал на тракт, отчаянно размахивая руками.
Он был уверен, что повозка не остановится… Но, вопреки ожиданиям, поравнявшись с ним, крестьянин натянул вожжи. Тощая пестрая лошаденка, всхрапнув недовольно, остановилась, мотая головой, чтобы отогнать вьющегося над нею слепня.
– Чего раскричался-то? – с подозрением оглядел его возница. – Ехать что ль хочешь?
Ораст с трудом разобрал слова, таким тягуче-мутным был деревенский говор. Однако смысл вопроса вполне дошел до него и, не уверенный, что крестьянин, в свою очередь, поймет его аквилонский, большей частью заимствованный из книг, молча суматошно закивал.
– Так садись, что ли! – приглашающе махнул рукой возница. – Куда едешь-то?
Торопливо, опасаясь, как бы спаситель его не передумал, Ораст вскарабкался на телегу рядом с ним. За спиной у него громоздились тюки шерсти, свернутая овчина, какие-то мешки и кринки, и он понял, что крестьянин направляется в город на ярмарку. Неужели в Тарантию?
– В столицу, – скороговоркой пробормотал он и зачем-то добавил, – В Золотой Храм.
Сказал, и тут же осекся, в отчаянии готовый вырвать себе язык, чтобы не болтал чего ни попадя. Ну как, Митра помилуй, угораздило его быть столь неосторожным?! Возница, без сомнения, запомнит случайного попутчика, слова его отложатся в памяти, и потом, когда покушение свершится, он обязательно вспомнит все, донесет стражникам, Ораста схватят, будут пытать, а потом костер… Костер… Ораст внезапно поймал себя на том, что застыл, не смея даже вздохнуть, а возница говорит что-то, чего он даже не слышал.
– Что? Простите – я не понял… – пробормотал он со страхом.
Крестьянин повел плечами.
– …и я, говорю, в столицу. Жена послала на ярмарку. Продашь шерсть, говорит, хоть дом, может, достроим. Третью зиму уже ковыряемся – всего ничего осталось. Полы настелить, да крышу, да очаг поставить, трубу вывести… Делов-то, говорит… А шерсть продали – и как раз бы хватило. А то и плотнику заплатить нечем. А я ей говорю, поеду, только дорога-то до столицы неблизкая. Что угодно случиться может…
Речь крестьянина, монотонная, неразборчивая, текла, подобно заболотившейся речке, мелкой, грязной, упрямо пробиваясь сквозь осоку, топи и отмели, и Ораст вскоре утратил нить рассуждений и лишь сидел, время от времени кивая, чтобы показать, что внимательно слушает.
Митра! Как же он испугался! Должно быть, это развалины Амилии так подействовали на него. Да еще усталость… Иначе он сразу сообразил бы, что в словах его не было ничего непоправимого. Крестьянин толком и не расслышал, что жрец говорил ему. И потому, даже доведись ему услышать, что в Храме Тысячи Лучей было совершено преступление, ему никогда и в голову не придет связать это со случайным попутчиком, мало ли зевак, охочих поглазеть на церемонию. Все, что ему было нужно, это благодарный слушатель – судя по всему, дома с женой не очень-то поболтаешь – и теперь, преодолев первоначальную робость перед Орастом, он тараторил без умолку, не ожидая ответа. И жрец, приободрившись, даже нашел в себе силы вслушаться в мерное журчание бессмысленно петляющего рассказа.
– …а она мне и говорит, мол, лошадь не забудь подковать, – продолжал возница жаловаться на жену. – А где ж я ей кузнеца-то найду? Коваль-то наш того…
– Он выразительно развел руками. И Ораст почувствовал, что от него ждут реакции более содержательной, нежели согласное мычание, неохотно спросил:
– А что же кузнец ваш? Что с ним стряслось-то? – Он поймал себя на том, что подсознательно подражает неграмотной речи крестьянина, точно надеясь, что так тому будет проще понять его. – Уехал, что ли?
– Какое, уехал! – Крестьянин надул щеки, точно чтобы придать особый вес своим словам. – Отдал душу Митре. Вот ведь как!
Ораст чуть заметно пожал плечами. Неужели до того в деревне никто не умирал? Что же тут особенного? Но крестьянину, как видно, не терпелось выложить все до конца, ибо история эта, как видно, была из тех, что производят на простаков неизгладимое впечатление, и они обсуждают ее между собой изо дня в день, пересказывая один другому, уснащая красочными подробностями, на ходу сочиняя новые, так что по нескольку лун кряду вся деревня не говорит ни о чем больше – и какой же радостью тогда становится новый слушатель, которому можно пересказывать случившееся до бесконечности, наслаждаясь его