удивлением, недоверием и ужасом. Точно вспахиваешь девственное поле…
И такой целиной стал для возницы Ораст.
Две или три клепсидры спустя он уже стал жалеть, что вообще окликнул повозку. Идти пешком казалось предпочтительнее. Ему пришлось выслушать всю историю кузнеца Ситена со младых ногтей, историю его женитьбы на местной красавице Мариль, дочери печника, к которой сватались из трех деревень окрест, а она все же пошла за кузнеца, да только счастья ей это не принесло, потому что лупил он ее до крови, даже когда понесла… И о рождении дочери Мариль и Ситена, и о том, как забил кузнец жену до смерти, силушки не рассчитав, прогневавшись, что не сын оказался первенцем, а никчемная девка… И как мучился и каялся Ситен после смерти Мариль, как приносил Солнечному Богу жертвы и как поклялся любить дочку пуще жизни.
В устах крестьянина простая эта повесть, тупая, жестокая, как тысячи подобных, что происходят ежечасно в любом селении, вырастала до размеров эпической трагедии, и Ораст невольно подумал, что в вознице его погиб великий сказитель. Однако пока он так и не мог понять, что же делало эту историю столь отличной от прочих.
– И что же дальше? – спросил он с некоторым интересом.
Крестьянин просиял, точно дальше должно было последовать нечто необычайное.
– А то и дальше, что порешили их обоих. И кузнеца, и Орвиллу, дочку его.
– Порешили? Кто? – Ораст сперва решил, что ослышался.
– А демоны и порешили, – отозвался крестьянин торжественно. – Демоны, кто же еще – Нергал их забери!
Ораст недоверчиво покачал головой. Занимаясь магией и общаясь с чернокнижниками, он убедился, что демоны никогда не являются в мир сами по себе – за ними всегда стоит всегда чья-то злая воля. Их вызывают могучие колдуны для своих тайных целей, будь то корысть, мщение или сладострастие, и жертвами их делаются тогда отнюдь не простые селяне. И потому история эта заинтриговала его.
– Скажи на милость, зачем бы демону убивать этого вашего кузнеца? На что он им сдался?
Насмешливое недоверие попутчика к его рассказу, как видно, покоробило крестьянина.
– Хочешь верь, хочешь нет, а только так оно все и было. На том самом месте, кстати сказать, где я тебя подобрал, – заметил он многозначительно, точно это должно было добавить достоверности рассказу. – Я их сам видел, когда мы вслед за Найлой к реке прибежали. А уж она-то выла, уж убивалась… Орвилла, поди, ее лучшей подружкой была! Вместе росли, еще когда жена Ситенова Митре душу отдала, так Найлина мать обеих грудью вскормила…
Поняв, что рассказ надолго уклонился в сторону, жрец вновь отключился, глядя сонно по сторонам, убаюканный тряской телеги, мерным шагом кобылы, ритмично обмахивающей себя тощим хвостом, да не меняющимся пейзажем вокруг. Сколько хватало глаз, поля без конца и края, и лишь темная полоска леса у окоема. Поля сжатые – господские, а рядом – крестьянские: мелкие наделы-клочки, убранные лишь наполовину, с гниющим зерном, до которого у заморенных оброками селян, видно, не доходили руки. Лениво жующие коровы на выгонах приветствовали путников перезвоном колокольцев, да пару раз помахали рукой пастухи – вот и все развлечение. Ни повозки, ни всадника не попалось навстречу, точно вымер тракт.
Да еще возница все бубнит и бубнит себе под нос…
Зевнув, Ораст сделал над собой усилие и вновь прислушался к рассказу. Оказалось, крестьянин уже вернулся к происшествию у реки.
– Стирать они пошли, значится. Вдвоем, понятное дело, на мостках, где бабы всегда собираются. Тут, видать, демон ее и подстерег. Из-за кустов выскочил – да и на нее. Говорят, с зубами из чистого золота, на голове рога, навроде оленьих, на ногах копыта, а руки, руки такие сильные, что ему подкову раскрошить, что твою ковригу. Ну, Найла понятно, наутек, в деревню, стало быть. Народ созывать. – Он вздохнул, рукавом утирая вспотевшее лицо. – Да только поздно было. Покуда докричалась, пока разобрались, что к чему, пока добежали – порешил он девчонку-то. Снасильничал и порешил…
– А вы что же?
Пока Ораст, как ни старался, не мог разглядеть здесь вмешательства потусторонних сил. Обычный разбойник, каких тьма гуляет по дорогам. Вот и у Тиберия в доме рассказывали, будто неспокойно в Амилийском лесу, что завелись там лихие молодцы, которым что сморкнуться, что человека жизни лишить – едино. Должно быть, кому-то из них и попалась несчастная девица.
Но когда он поделился своими соображениями с возницей, тот упрямо затряс головой.
– Не был ты там, и не говори! – рявкнул он с неожиданной злостью. – А я все видел своими глазами. Побежали мы к нему, Ситен впереди всех, да Найла за ним, и мы с мужиками… а демон как завопит дурным голосом, и откуда ни возьмись – толпа нежити сзади. На вид, словно всадники на конях, да огромные, всемеро человека здоровее, и тоже голосят не по-нашему, а в лапищах – плети железные… Такого страху нагнали, только держись! А оглянулся я – Ситен уж лежит. Главный демон-то его и сразил. Найла говорит, молнию пустил в него, и наповал. Да только сам не видел – врать не буду… Вот так-то. – И крестьянин смолк, утомленный рассказом, с видом человека, исполнившего трудное, но необходимое дело. – Вот так, – повторил он. – А ты говоришь…
Ораст пожал плечами. Ему не было дела ни до несчастной дочки кузнеца, ни до ее папаши, представавшего из слов возницы тупым животным, ограниченным и жестоким, из той породы, которую жрец ненавидел до дрожи. Однако что-то в рассказе возбудило его интерес, и он не удержался, чтобы не спросить:
– А выглядели они как?
– Кто?
– Демоны, кто же еще!
– А…
Крестьянин почесал в затылке. Вопрос явно застал его врасплох и потребовал напряжения всех умственных способностей. Он долго молчал, шевеля губами, собираясь с мыслями, но наконец отозвался:
– Да вылитые демоны, что тут говорить. Первый, что Орвиллу сгубил – огромный, поперек себя шире, да пестрый такой, что глазам больно смотреть. Переливается весь. Зеленый, синий, красный – ну чисто шут в балагане. А рожа круглая, злобная, глазищи так и сверкают, да крылья черные за плечами так и хлопают…
– А другие?
– Другие? Тех особо не разглядел. Вот только первый самый, что прямо на меня несся – вот того запомнил. Волосы черные, длинные, сам в кольчуге. На солдата похож – да только разве ж великаны такие бывают?! И еще – глаза у него синие. Митра свидетель, синие, точно небо на закате! Таких глаз, я почитай за всю жизнь свою ни разу не видел. Сразу ясно, демон – не человек же.
И крестьянин торжествующим взглядом окинул попутчика. Теперь, когда приведен был решающий аргумент, говорить стало не о чем. И без того все ясно, что уж тут спорить…
И Ораст не стал возражать. Теперь, больше чем когда-либо, он уверился, что за демонов из преисподней перепуганные селяне приняли самых обычных разбойников или наемников, случайно оказавшихся в этих местах. Может, те и впрямь были необычайными здоровяками, хотя, как гласит пословица, с перепугу и мышь с медведя покажется.
Однако он благоразумно не стал высказывать своих соображений попутчику.
Одна лишь деталь задела его воображение: то, как красочно описывал первого злодея крестьянин. Таким вполне мог показаться простаку, никогда в жизни своей не видевшего придворных вельмож – ибо сельские дворяне одевались куда проще и скромнее – любой из столичных франтов. Другое дело, что в амилийскую глушь придворные, насколько он успел заметить, попадали довольно редко. За все время, что жил у барона, Ораст видел там, если не считать барона Амальрика, лишь соседа Тиберия, Патрида, да двух принцев.
Да! Двое принцев, что приехали незваными всего седмицу назад и уехали на другой же день…
– Постой, когда, ты говоришь, это случилось?! Возница обернулся, пораженный горячностью в голосе жреца.
– Да как молотить закончили. – Он зашевелил губами беззвучно, подсчитывая. – Точно! Шестого дня… А что такого?
– Нет, ничего, – отозвался Ораст как мог равнодушнее.
Ни доказать, ни объяснить он все равно ничего не мог – а что толку говорить попусту. Тем более, этот простак все равно никогда не поверит его несусветному предположению. Да и у него самого не было никакой уверенности в том, что внезапно осенившая его догадка имела хоть какое-то отношение к истине. Ведь, и правда, если задуматься, к чему вельможному принцу связываться с крестьянской девкой? Что он в ней, чумазой, нашел?
Он даже усмехнулся про себя нелепости всего этого. Вот как далеко способно завести воображение, когда у самого все мысли – о женщине… Но, не желая в этот час терзать себя воспоминаниями о Релате, бывший жрец поспешил переключиться на мысли о том, что ждало его в столице.
– Скоро ли будем на месте? – спросил он возницу. Тот оценивающе взглянул на небо, определяя время по солнцу, неспешно начинавшему уже клониться к деревьям.
– Да аккурат перед закатом приедем. Пока ворота не закрыли. Тебе остановиться-то есть где?
Ораст коротко кивнул, не желая продолжать эту тему, из опасения, как бы возница не вздумал расспрашивать его. После недавней оплошности с Золотым Храмом, он опасался выболтать о себе больше положенного. Однако крестьянин, к вящему его облегчению, не стал проявлять излишнего любопытства.
– А то смотри. Я в «Быке и Колоколе» буду. Всегда там останавливаюсь, прямо у рыночной площади. Повар там знатный. Суп из потрохов варит – пальчики оближешь! – Возница мечтательно почмокал губами. – В общем, если что, знаешь, где меня найти. Тамио спросишь. Меня там каждая собака знает.
– Всенепременно, – отозвался жрец, мысленно делая себе заметку ни при каких обстоятельствах не появляться вблизи харчевни. – Обязательно зайду тебя проведать.
Вдалеке на холме показались уже розоватые в закатном солнце стены столицу Аквилонии. Где-то там, он знал, в южной части города, расположен Храм Тысячи Лучей. Знаменитый на весь мир Золотой храм Митры.
Завтра он увидит его.
Аой.

ВРЕМЯ ОБМАНА

И вот, наконец, Золотой храм оказался перед ними. Даже привычных ко всему, пресыщенных, вечно скучающих придворных вид святилища не мог оставить равнодушным. Храм располагался на холме, единственном в этой части города, насыпанном трудом тысяч рабов, и дорога, ведущая к нему, представляла собой гигантскую лестницу с вымощенными красным камнем ступенями, каждая из которых была шесть шагов в длину.
Две величественных башни по обеим сторонам дороги встречали паломников на вершине.
Одна именовалась Башней Благодати и была высокой и островерхой. Глянцевитая поверхность ее стен, выложенных изразцами цвета шафрана, в погожие дни отражала падающие с неба лучи и разбрасывала вокруг мириады солнечных зайчиков, отчего казалась окутанной золотистым сиянием. Внизу башни виднелись ухоженные куртины, аккуратно засаженные ровными рядами можжевеловых кустов.
Вторая называлась Башней Скорби и была угрюмой, приземистой, сложенной из грубого неотесанного камня, и вокруг нее был насыпан мелкий серый песок. Ее силуэт оставался мрачным даже в яркий весенний день и призван был напоминать пастве о бренности бытия. Мало кто догадывался, что именно здесь, в потайных ее подземельях, прячется крипта Храма, до самого верха наполненная несметными сокровищами.
Поравнявшись с башнями, придворные спешились, челядинцы пали ниц; король же вышел из кареты и, сотворив положенное число поклонов, которые жрецы с верхних галерей приветствовали хвалебными песнопениями, сделал знак слугам, чтобы те возложили принесенные дары к подножию Башни Скорби, ибо печальным был повод, что привел сюда самодержца, и жертва его также призвана была символизировать скорбь.
В ларцах черного дерева, что на коленях поднесли слуги к алтарю, был белый жемчуг – знак слез, серебро – знак одиночества и слоновая кость, напоминавшая об утрате. И один огромный рубин, бывший допрежь гордостью казны. Как символ крови и мщения положил его к ногам Солнцеликого король, и придворные ахнули, завидев столь щедрую жертву. Воистину, неизбывна была скорбь правителя. И лишь немногие догадывались, что не только барона Тиберия оплакивал Вилер. То был плач его по гибнущей Аквилонии. Наконец, процессия двинулась к лестнице. Ездить по ней в экипаже или верхом было строжайше запрещено. А те смельчаки, кто не побоялись бы нарушить запрет, навеки отлучались от Храма. Даже для короля не делалось исключения. Пред Митрой все равны, говорили жрецы – этот путь миряне должны были проделать пешком, и за то время, пока ноги несли их по бесчисленным ступеням, души грешных должны были преисполняться думами о Вечном, а сердца возгореться любовью к Подателю Жизни.
Но изнеженные тарантийские нобили придумали, как обойти суровые законы, не впадая при этом в ересь.
И едва их щегольские ботфорты и туфельки коснулись каменистой почвы, как тут же расторопные слуги поспешили поднести к своим господам раззолоченные паланкины и портшезы. И длинная вереница переносных кресел и одр змеилась наверх. Ведь в заповедях Солнцеликого нигде не сказано, что нельзя подниматься в Храм на спинах своих рабов.
Валерий усмехнулся. Да уж, изворотливый ум аквилонского вельможи всегда найдет выход, чтобы обойти законы и светские, и божеские! Однако сам он, как правоверный сын Митры, собирался проделать этот путь на своих двоих.
Дойдя до середины лестницы Валерий остановился, чтобы перевести дух и посмотрел вниз, где сновали маленькие фигурки и, дожидаясь своих господ, возводили походные шатры, разворачивали белые шелковые ковры, готовили напитки и пищу, чтобы хозяева, вернувшись усталыми после церемонии, могли бы сперва подкрепиться и отдохнуть, и лишь затем пуститься в обратный путь. Поодаль стоял целый частокол штандартов. И на ветру трепыхались крохотные полотнища – красные, золотистые, синие, словно ночное небо, черные и смарагдовые.
Король тоже шел пешком, не обращая внимания на своих ленивых подданных, проплывающих мимо. Он был мрачен, ни с кем не заговаривал, и даже пыхтящий потный Нумедидес, невесть откуда появившийся рядом, как ни пытался вызвать правителя на беседу, потерпел неудачу. Двое жрецов в белых с черной каймой одеяниях, шествовавших на полшага за сувереном, неодобрительно покосились на принца, взглядом призывая его уважать скорбь правителя.
Еще несколько десятков вельмож шагали позади, в почтительном отдалении, притихшие, в одночасье посерьезневшие. Не было слышно ни болтовни, ни обычных шуток и смеха. Даже на легковесных лурдских шаркунов суровая атмосфера Золотого Храма действовала отрезвляюще.
Валерий поднял голову. И несмотря на пасмурный день зажмурил глаза, чтобы не ослепнуть от сияния. Ибо храм этот недаром назывался Золотым.
За годы странствий на Востоке ему многое довелось повидать. Роскошь резиденций тамошних сатрапов зачастую превосходила все, что мог бы вообразить человек, и обиталища их богов были под стать жилищам земных владык. Золото и смарагды, платина и нефрит, серебро и алмазы, разноцветный мрамор и драгоценный палисандр – все было в них. Но ни в одном из тех капищ величие Божества, непостижимое его могущество, не ощущались так явственно, как здесь.
Храм Тысячи Лучей невозможно было описать словами. Выстроенный в форме свастики солнцеворота, он возносился на невообразимую высоту, и пять нефов в центре, даже в такой хмурый, непогожий день, как сегодня, слепили глаз золотой сусалью.
Каждое крыло святилища было сложено из особого камня. Южное, символизирующее благость Митры, – из желтого песчаника. Врата там были из самшита, а над ними красовался золотой солнечный диск с тысячей лучей, давший храму его имя. Западный придел, символ силы Огненноликого, из глазурованного красного кирпича, украшен был медным диском над дубовыми вратами. На восточном, символизировавшем мудрость, из белого известняка, диск был серебряный над ольховыми вратами. И наконец северное крыло, мраморное, знак непостижимости Бога. Там диск был стальным, а врат не было вовсе. Молва утверждала, что проход существует и открывается магией лишь Посвященным высших степеней – однако доподлинно это известно не было и открытой северную часть не видел никто.
Траурное шествие медленно приближалось. Из Западных Врат навстречу им выступила процессия жрецов. Их было тридцать три. Трое высших аколитов, обряженных в серебристые с черным мантии, и трижды по десять обычных адептов в белом, как и те, что сопровождали короля.
Церемония началась.
В приветственном гимне служители Митры воспевали мощь Солнцеликого. Любой, кто обратится к божеству, найдет у него защиту. Он утешит плачущего, отомстит за обиженного, приютит обездоленного. Он упокоит души павших. Ни один глас вопиющего не останется без ответа. Так зачем пришли сегодня к богу эти страждущие? Чего жаждут их сердца?
Жрецы, сопровождавшие короля, затянули положенный ответ, и Валерий позволил себе отвлечься. Магия места действовала на него уже не так сильно, и он незаметно принялся поглядывать по сторонам, интересуясь происходящим вокруг.
За последние полклепсидры погода резко испортилась. Когда они выезжали из дворца, несмотря на ранний час, было тепло, но затем поднялся ветер, а теперь плотные низкие тучи полностью затянули небеса. Пронизывающий холод пробирал до костей, да к тому же, как они прошли между башнями, начал накрапывать дождь. Человек суеверный, должно быть, не преминул бы усмотреть в этом знак свыше и сказать, что сам Митра, мол, разделяет скорбь своих детей, – но принц был настроен куда более прозаично и лишь пожалел, что не прихватил теплый плащ. Он и забыл, как неприятна бывает Аквилония в это время года.
Он незаметно оглянулся, обшаривая глазами ряды придворных, большинство из которых, судя по насупленным, скучающим лицам, вполне разделяли его чувства.
Валерий усмехнулся. Здесь собрался весь цвет аквилонской знати – придворные, герольды, военачальники. Все те, кто олицетворял державу. Но почему же у них у всех, как на подбор, такие лживые и злобные лица? Что таится за этими потупленными взглядами, нарочито печальным выражением лиц, уголками опущенных губ? Разве могут они скорбеть по кому-нибудь, кроме самих себя?
О чем думают они? О будущих барышах? О новых наложницах? Об игре в кости? О сытной трапезе и теплом вине? Или о том, что дает все эти наслаждения – о власти, безмерной и неделимой…
Вот хитрый казначей Публий в окружении своих многочисленных домочадцев. В глазах двора он слывет отменным семьянином, и лишь немногие ведают о том, что он не прочь поразвлечься с маленькими девочками, которых тайно, через черный ход доставляют в его покои. Чуть поодаль – Альвий, бесстрашный командир Черных Драконов. Губы его движутся, будто шепчут молитву, но если присмотреться, то видно, что это не так. Никаких молитв он не знает, а просто открывает рот, стараясь казаться набожным.
За ним стоит Фельон Тауранский – бабник и выпивоха, который спит и видит, как бы взгромоздиться на Рубиновый Трон. Жалкий бастард! Другой бы молчал о греховной связи его матушки с венценосцем. А этот – нет! Напротив трубит направо и налево, что он незаконорожденный сын короля.
Кто это рядом с ним? Нумедидес? Что это он прячется в тени колонны, боится, что ли, подойти к алтарю? Э, да похоже – беднягу пробирает озноб! Вон как трясется… Конечно, спать целыми днями под грудой меховых накидок, не то, что стоять в сыром, продуваемом зале.
По левую руку от него Аскаланте, граф Туны, напомаженный жеманный щеголь, который только и умеет танцевать на балах, да шаркать ножкой перед дамами. А рядом с ним Эльмар Танасульский, его кузен Мариций Ламонский, Рогир из Гандерланда. Словно стая хауранских гиен, норовящих урвать кусок трапезы льва. Надменные, лощеные, их так и распирает от самодовольства. Хотя все их умения сводятся к тому, чтобы проматывать за игрой в кости наследство отцов!
А вон граф Феспий, так и стреляет глазами, словно кого-то высматривает… Уж не барона ли Торского? Не зря ходят слухи, будто этот красавчик, до отъезда в Хауран числившийся в друзьях принца, ныне служит мальчиком для лемурийских забав Амальрика.
Почему-то Валерию захотелось увидеть дуайена – проверить, должно быть, как стойко переносит немедиец капризы погоды – но, как ни старался, он не смог отыскать его.
Это показалось ему странным…
Но в тот же миг король, повинуясь знаку жрецов, двинулся внутрь храма, придворные последовали за ним, и Валерий мгновенно позабыл обо всем.
Он был бы немало удивлен, если бы увидел в этот миг Амальрика.
Незаметно отстав от толпы, он и его спутник, так похожий на пажа, свернули налево, тогда как основная часть процессии удалилась вправо, к Западным Вратам. Они шли неспешно, переговариваясь, с надменным сосредоточенным видом людей, уверенных, что находятся именно там, где им положено находиться, и, чувствуя их уверенность, никто из митрианцев не смелился встать у них на пути. Впрочем, с этой стороны храма им почти никого не попалось навстречу: большая часть служителей была занята в западном приделе или на жертвенном дворе, где готовилась основная часть церемонии. Храмовые жрецы и редкие служки, спешившие по своим делам, также не обращали никакого внимания на вельможу и его слугу, привыкшие к любым странностям власть имущих.
Ораст ожидал, что они пройдут прямо к восточному входу, однако в последний момент Амальрик свернул вдоль стены, увлекая жреца к низкой неприметной дверце, расположенной чуть левее.
– Вот истинные Врата Мудрости… – усмехнулся немедиец.
Дверь, как и опасался Ораст, оказалась закрыта, однако спутника его это, казалось, ничуть не смутило. Он достал из кармана широкое кольцо, на котором позвякивала гроздь блестящих, на вид стальных стержней, размером чуть больше пальца. На концах некоторых щетинились острые крючки, другие имели спиралевидную нарезку.
Ораст догадался, что это отмычки, наподобие тех, какими пользуются воры.
Оценивающе взглянув на замок, барон двумя пальцами взял один из них. Остальные, жалобно тренькнув, скатились по кольцу вниз.
– …и попасть в них, как и полагается, непросто. Неофиту не обойтись без сноровки, что даруется ему после долгих часов усердного труда.
Он принялся ввинчивать отмычку в круглую замочную скважину. В Аквилонии предпочитали винтовые замки; чтобы открыть такой, приходилось вворачивать ключ до самой головки. А это занимало некоторое время.
Ораст стоял как на иголках, тревожно озираясь во все стороны, точно в любую минуту готов был увидеть бегущих стражников с копьями наперевес и пуститься наутек. Амальрик покосился на своего спутника и, заметив, что юношу бьет крупная дрожь, презрительно бросил через плечо:
– Да стой ты спокойно, болван! Никто и не подумает обратить на нас внимание, если мы не будем вести себя, точно уличные грабители, взламывающие лавку менялы. Вспомни, наконец, что я твердил тебе вчера!
Такого Амальрика, злого, напряженного, Ораст боялся пуще самой смерти. В такие минуты немедиец был точно кинжал в руке бойца, готовый в любой миг вылететь из ножен и вонзиться в горло обидчику. Юноша ничего не ответил, но расслабил мышцы, чтобы унять нервную дрожь, и постарался напустить на себя беззаботный вид.
Пытаясь отвлечься, он вспомнил их приготовления. Как он не мог натянуть костюм пажа, не привыкший к изысканному светскому платью, которое ему не доводилось носить никогда в своей жизни. Когда барон ловкими пальцами застегивал все эти бесчисленные пуговички, крючочки, завязывал тесемки и шнуры, Ораст понял, для чего вельможным месьорам нужны их слуги. Ведь без посторонней помощи никогда не сумеешь одолеть все эти премудрости…
После того, как несостоявшийся чернокнижник оделся и стоял, смущенно переминаясь с ноги на ногу, немедиец внимательно оглядел его и ненадолго удалился. Когда он вернулся, то держал в руках деревянный ларь, как видно, позаимствованный у цирюльника. Открыв его, он достал круглые баночки с какими-то красками, маленькие склянки, в которых колыхались густые маслянистые жидкости, длинные палочки, похожие на стилосы, и еще баночки, и еще склянки. После чего барон не менее четверти клепсидры возился над его лицом, а когда закончил, то расхохотался и подтолкнул юнца к зеркалу из полированной бронзы.
– Посмотри на себя! Ну как, доволен?
Тот осторожно заглянул в блестящую поверхность. До этого момента свое отражение ему доводилось видеть разве что в водной глади озера, когда он ждал слепую колдунью. Но то изображение было зыбким, оно колыхалось и дробилось от случайно упавшего листа или пробежавшей водомерки – а здесь, здесь он мог сполна насладиться увиденным.
И какое же было его негодование, когда из полированной бронзы на него взглянуло порочное личико с подведенными глазами и отвратительными кудряшками, падающими на лоб. И вот с таким лицом он будет вершить судьбы Аквилонии?
Он возмущенно повернулся к барону, но тот уже забыл об Орасте, готовясь к выходу. Он зачем-то пристегивал к груди маленькие железные кругляши, прицеплял к поясу небольшие продолговатые предметы, похожие на лекарские пестики для растирания снадобий, засовывал в прикрученные к запястью сафьяновые ножны узкий стилет.
Ораст вздохнул и отвернулся, до глубины души уязвленный тем, что этому торскому выскочке нет никакого дела до будущего Владыки Мира.
…Он так погрузился в воспоминания, что не заметил, как из-за угла показался жрец, парадно обряженный в белое с черной каймой одеяние, что выдавало в нем одного из участников обряда.
Услышав шаркающие шаги, Ораст мгновенно очнулся, и ноги у него подкосились.
Все пропало!
Сейчас он кликнет храмовую стражу, нас схватят и закуют в кандалы! А когда найдут кинжал, то поймут, что мы злоумышляли против короля. Что же делать? Почему немедиец, как ни в чем ни бывало, возится с замком, разве что не мурлыкая себе под нос песенку? Неужто он ничего не боится?! Он – посланник дружественной державы! Кому будет непросто объяснить, что делал он у двери аквилонского монастыря с набором отмычек в руках?
Тем временем жрец приближался, и с каждым шагом все явственней проступало на его лице недоумение. Похоже, он не мог взять в толк, что понадобилось здесь двум вельможным нобилям, один из которых обряжен в теплый серый плащ с мерлушковым подбоем, напоминающий одеяние карпатских горцев, а другой – в черно-красную куртку пажа.
Сердце Ораста прекратило биться. От ужаса у него свело конечности. Сейчас жрец закричит!
Он распластался по стене, моля Митру, чтобы случилось чудо, камень расступился и принял бы его в себя.
Он попытался предупредить по-прежнему склоненного над замком Амальрика, но из пересохшей глотки вырвался лишь сдавленный хрип. Как вдруг барон, не разжимая губ, прошипел:
– Молчи, болван! Я вижу – молчи!
Уверенный, что все пропало, Ораст зажмурился от ужаса. Вчера, когда Амальрик открыл ему план, все казалось таким простым и понятным. И вот, на первых же шагах, все рухнуло! Он готов был завыть от отчаяния…
А тем временем жрец подошел ближе.
– Могу ли я чем-то помочь благородным господам? – учтиво осведомился служитель Митры, но в глазах его читалось недоверие.
Казалось, в любой момент он готов кликнуть стражников, и лишь наряды незнакомцев, выдающие принадлежность к высшему свету, удерживают его от того, чтобы поднять тревогу.
– Должно быть, вы заблудились. Жертвоприношение должно состояться в Западном приделе. Позвольте мне проводить вас туда.
Амальрик повернулся к говорящему, стараясь заслонить связку отмычек, торчащих из замочной скважины. Лицо его осветилось улыбкой.
– Мы осведомлены об этом. Но Верховный жрец Декситей любезно разрешил нам осмотреть внутренности храма и даже распорядился снабдить ключами от этой двери. Вот этот юноша, – он кивнул в сторону оцепеневшего Ораста, – доводится племянником Его Святости!
Жрец удивленно поднял брови.
– Мне крайне странно слышать о том, что Его Святость потворствует такому страшному греху, как любопытство. Ибо ничто так не разъедает молодую душу, как нетерпение и чрезмерная пытливость.
– Но разве Солнцеликий не прощает тех, кто жаждет испить из чаши познания? – в тон ему возразил Амальрик. – И разве не сказано в его заповедях: «Да будет одобрен идущий по тернистому пути к истине»?
– Приятно встретить мирянина, столь искушенного в вопросах Веры, – смягчилось лицо жреца. – Но правила храмы нерушимы – непосвященным запрещено проходить внутрь!
Он развел руками.
– Так что, дети мои, мне не остается ничего другого, как проводить вас в Западный придел, дабы вы могли присоединиться к своим братьям!
Амальрик повернулся к замку, но жрец неправильно истолковал его движение и протянул руку.
– Не стоит беспокоится, сын мой. Я сам верну ключи Его Святости.
Тело немедийца напружинилось.
– Как вам будет угодно, добрый отец!
Лицо Ораста залила мертвенная бледность. Он застыл от ужаса, провожая взглядом протянутую руку митрианца. Жрец поймал его взор и обеспокоено повернулся к юноше.
– Что такое? Вам дурно? Позвольте, я помогу…
– Да, – подал голос барон, опуская руку в карман. – Вы сможете нам помочь. Если сами откроете эту дверь!
Церемония была в самом разгаре. Кульминация и завершение ее должно было состояться на одном из четырех дворов храма, там, где уже дожидался своей участи белый жертвенный бык, чьей крови предстояло оросить каменную плиту алтаря, но пока в огромном зале перед придворными разыгрывалось священное действо, бывшее непременной частью церемонии.
Валерий, как и прочие, был его свидетелем уже не раз, Но редко обряд проводился с такой пышностью. В действе, призванном представить взору верующих картины из жизни погибшего воина, его долгий путь наверх, в чертоги Солнцеликого, и конечное Успокоение, задействовано было десять дюжин жрецов. Одних певчих на хорах, расположенных с четырех сторон необъятного зала, было не менее сотни.
Пышность зрелища была беспредельной – но почему-то именно это нагоняло на принца тоску. Он не ощущал за этими живыми картинами искренних чувств, живой скорби по усопшему. Перед ним был балаган. Пусть богатый, невероятной красочности, но балаган. Перед таким холодным, лживым Митрой, которого являли здесь разряженные и такие же лживые жрецы, принц не мог испытывать ни страха, ни благоговения. Он мог лишь надеяться, что Тиберий с сыновьями обрели успокоение в объятиях куда более милосердного и любящего божества.
Он вновь отвлекся, разглядывая пышное убранство храма: фрески на стенах, колонны, отделанные огнистым сланцем и увитые хвойными гирляндами, мозаичный пол, где выложен был сложный лабиринт из двух скрещенных солнцеворотов. Но мысли его разбегались, неуклонно возвращаясь ко дню вчерашнему и ко всему тому, что он так усердно старался забыть.
И все же та давешняя встреча под покровом темноты не привиделась ему. Он не мог ошибиться. И человек, встретившийся ему на заднем дворе у конюшен, был никто иной, как его старый знакомый киммериец.
В молчаливой задумчивости Валерий Шамарский возвращался с прогулки по городу, куда отправился бродить бесцельно, не в силах больше находиться в своих апартаментах. Общество Релаты было невыносимо – но оказалось, что наедине с самим собой ему сделалось только хуже. Прогулка не принесла облегчения, а дешевое вино, выпитое в каком-то кабачке у рынка, вместо того чтобы разогнать тоску, лишь усилило ее.
Шумная компания подгулявших селян за соседним столиком, где какой-то бородач с жаром рассказывал бесконечную историю о том, как его друг кузнец с дочерью были сожраны явившимися из преисподни демонами, и вовсе заставила его возненавидеть весь род человеческий…
Мрачное настроение принца лишь усугубилось при виде дворца, освещенных окон в главном зале, где вовсю кутили придворные, и он намеренно сделал крюк через конюшни, чтобы не слышать звуков гульбы, пьяного хохота и визгливой музыки.
Казалось, весь мир что-то праздновал сегодня, наслаждался жизнью – кроме него одного!
Но здесь, на задворках дворца, было сравнительно тихо. Большинство слуг, точно деловитые муравьи, сновавших здесь днем, уже разбрелись по своим каморкам, торопясь урвать недолгие часы отдыха, и на пути Валерию попадались лишь редкие стражники, да челядинцы, посланные, должно быть, хозяевами с какими-то поручениями. Он впервые вздохнул полной грудью, наслаждаясь одиночеством и покоем.
Откуда-то из бесконечного далека до него доносились приглушенные голоса, смех, ругань, – обычные звуки ночи. Однако во тьме каждый звук приобретал неожиданную выпуклость, отчетливость, утрачивая одновременно связь с целым и всякий смысл, не означая более ничего, не имея иного существования, кроме вот этого, мгновенного, ясного и краткого, точно вспышка во мраке, точно перезвон храмовых колокольцев.
Он тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение, – и вновь мир вернулся к обыденности, обрел смысл. Теперь его окружала самая обычная ночь, холодная, сырая, насыщенная ароматами влажной земли, конского пота и варящейся похлебки.
Внезапно умиротворенное состояние его нарушила раздавшаяся совсем поблизости грубая солдатская ругань и отрывисто отдаваемые команды…
Он вздрогнул от неожиданности, завидев фигуры во тьме.
Непохоже на Черных Драконов – да и те давно уже спят по казармам, кроме тех немногих, что несут ночную службу в королевских покоях. Но и не городские стражники: слишком уж подтянутые, плечистые, собранные – не то что расхлябанные, разжиревшие тарантийские хранители покоя…
Бывший воин, Валерий замер, и что-то встрепенулось в его душе. Если бы не запрет Вилера брать на службу Вольные отряды, он готов был бы поклясться, что навстречу ему идут наемники.
Он ускорил шаги, торопясь пройти мимо, – ибо почему-то вид этих крепких, мускулистых воинов с обветренными, иссеченными шрамами лицами, был ему неприятен. Раздражало то, как переговаривались они между собой, грубовато и насмешливо, как беззаботно звучали в ночи их голоса.
Ему вспомнились невольно иные ночи, куда более жаркие, чем нынешняя, когда даже тьма не приносила облегчения, и звезды, огромные, точно белые хризантемы, расцветали на густо-синем небе… Все тогда было иначе. В то время ему и в голову не пришло бы таиться в ночи, подобно конокраду, или красться, надеясь не попасться никому на глаза. Тогда не было ни этой горечи на душе, ни усталости, до срока погасившей огонь в глазах и заставившей согнуть плечи.
Но что осталось ныне от гордого воина, каким он был прежде?!
Погруженный в мрачные раздумья, Валерий двинулся вдоль галереи и не заметил, как чья-то массивная фигура выросла у него на пути. Он очнулся, лишь когда незнакомец оказался прямо перед ним и он едва не столкнулся с ним.
Валерий отшатнулся, пытаясь восстановить равновесие… и возглас изумления сорвался с его губ.
Наемник был необычайно высок ростом, – даже принц, отнюдь не слывший коротышкой, был ниже его на добрых полголовы. Свет факела, горевшего у него за спиной, окутывал статную, широкоплечую фигуру облаком оранжевого сияния, но Валерию не нужен был свет, чтобы узнать этого человека.
– Киммериец, – прошептал он чуть слышно.
Варвар надменно склонил голову, всем своим видом показывая, что, хотя и признал в случайном встречном знатного вельможу, но отнюдь не собирается заискивать перед ним.
– Ты ищешь кого-то, приятель?
Ах, как был знаком ему этот говор!
Вызывающий, чуть тягучий, горделивый… Валерий содрогнулся, чувствуя, как побежали по коже мурашки. Дважды он был уверен, что навсегда расстался с киммерийцем, – в первый раз, когда думал, что тот погиб, распятый на кресте в пустыне, второй, когда сам бежал из Хаурана, от скорби и тоски, коими полон там стал для него каждый вздох, от мук совести и самоуничижения.
Но, значит, не только воспоминания последовали за ним через полмира. Прошлое не желало отпускать его от себя, не давало покоя, – и Валерий стиснул зубы от внезапного приступа слабости.
Киммериец ждал ответа.
И принцу показалось вдруг, что в глазах варвара он видит знакомый огонек презрения… все повторялось! Он попытался сказать как можно небрежнее, сознавая в то же время, как натянуто звучит его голос:
– Кто вы такие, и откуда вы здесь? Северянин чуть помедлил, прежде чем ответить. Валерий заметил, что рука его легла на рукоять меча, – и это удивило принца. Неужели бесстрашный Конан кого-то опасается? Но кого? И что тому причина? Наверняка, не их встреча, тем более, что варвар, похоже, до сих пор его не узнал.
– Мы – Вольный Отряд, на службе вельможного принца Нумедидеса, – отозвался наконец тот. – Я капитан отряда. Мое имя – Конан из Киммерии!
При этих словах Валерий почувствовал, как сжимается у него горло. Все и впрямь повторялось…
– Но зачем вы здесь? – спросил он быстро. – И как могло случиться, что король нарушил собственный эдикт и позволил принцу нанять вас?
Черноволосый гигант чуть заметно пожал плечами во тьме.
– Принц нанял нас – и платит деньги! Что до прочего, спроси у него сам! Но я хочу знать, кто говорит со мной! Я не привык болтать с незнакомцами!
Валерий ощутил замешательство.
Он не хотел, чтобы киммерийцу стало известно его имя. Он боялся даже помыслить об этом! Но одновременно он не мог не почувствовать ядовитого укола досады. Сам-то он узнал Конана с первого взгляда!
Неужели их встреча так мало значила в его жизни, – встреча, что перевернула всю жизнь аквилонского принца… Противоречивые чувства терзали его, и он почти готов был выкрикнуть свое имя варвару в лицо – но что-то удержало его. Возможно, так и впрямь будет лучше.
Валерий вздохнул, плечи его опустились.
– Неважно, как меня зовут. Довольно и того, что я не враг, а аквилонский нобиль!
Он небрежно махнул рукой, отпуская наемника.
– Ступай, северянин. Я уверен, мы еще встретимся! Не говоря ни слова, воин развернулся на каблуках и бесшумно, точно огромная кошка, скользнул во тьму. Вскоре откуда-то издалека до Валерия донесся его звучный голос: он отдавал своим солдатам какие-то распоряжения насчет дежурства.
Постояв еще немного, принц продолжил путь.
…Этот случай не давал ему покоя и сегодня. Даже здесь, в храме Митры Валерий ощущал смутную тревогу, определить источник которой был бессилен. Безусловно, встреча с Конаном-киммерийцем выбила его из седла, заставив вспомнить времена и вещи, о которых он надеялся забыть навсегда, – однако было что-то еще, какая-то смутная мысль, подозрение…
Валерий раздраженно тряхнул головой, досадуя на усталость, что лишала его способности мыслить трезво и анализировать происходящее. Все та же проклятая усталость, что стала его постоянной спутницей в последние дни.
Погруженный в свои думы, он и не заметил, что действо, разыгрываемое жрецами, подошло наконец к завершению. Окруженный служителями Митры, король двинулся к аркаде, ведущей на жертвенный двор. Придворные, утомленные, зевающие, потянулись следом. Валерий же замешкался немного и, когда двинулся вперед, вдруг заметил левее знакомую фигуру, которую прежде безуспешно искал глазами.
– А, барон, – окликнул он немедийца негромко. – Я что-то не видел вас…
Амальрик Торский повернул к нему улыбающееся лицо. Валерий на миг задержал взгляд на его высокой шапке, сделанной из мерлушки – шкуры новорожденного ягненка. В серых глазах посланника плясали смешинки, и это показалось принцу особенно странным. Барон словно смеялся над какой-то шуткой, доступной лишь ему одному.
– Ну что вы, Ваше Высочество, – произнес он на утонченном лэйо, приберегаемом им специально для таких случаев. – Всю церемонию я простоял у вас за спиной. Должно быть, благочестивые думы слишком захватили вас, и вы не обратили внимание на скромного дуайена.
Он согнулся в полупоклоне и, не дожидаясь ответа, быстрым шагом двинулся вперед, нагоняя основную часть процессии, оставив Валерия в одиночестве, странно раздосадованного, обозленного, более чем когда-либо завидующего старому Тиберию.
Тот хотя бы обрел наконец вечный покой.
Немедийский барон спиной чувствовал угрюмый взгляд принца, но даже не подумал оглянуться.
Слюнтяи, все как один, подумалось ему в сердцах. А ведь шамарец еще один из лучших! Он все-таки был солдатом, имеет понятие о дисциплине, должен бы уметь держать себя в руках. И все же малейшая неприятность выводит его из равновесия, лишает уверенности в себе. Амальрику Валерий напоминал бойца, превосходного в нападении, но совершенно неспособного обороняться. Как только в атаку переходил противник, он мгновенно терялся, утрачивал инициативу, заранее готов был счесть себя побежденным.
На его месте, барон знал, он сражался бы до последнего. Любыми средствами, любым оружием. Зубами и когтями бы рвал глотки врагам, но не позволил им загнать себя в угол. Он скорее погиб бы, сражаясь, чем признал поражение. И потому в этот миг к аквилонскому принцу он не испытывал ничего, кроме брезгливого снисхождения. Нумедидес, по крайней мере, при всей его шакальей подлости и ослиной тупости, точно знал, чего хочет, и готов был добиваться своего.
Выйдя на жертвенный двор, Амальрик отыскал взором второго принца. Нумедидес стоял в окружении придворных, мрачно и недовольно взирая на мир. За то время, что они были в храме, погода испортилась еще больше, пошел дождь со снегом, и наследник трона ежился, переминался с ноги на ногу, всем своим видом показывая, как невмоготу ему затянувшаяся церемония.
«Потерпи, – усмехнулся Амальрик про себя. – Недолго тебе осталось». Он знал, что скоро Нумедидесу станет жарко как никогда.
У них с Орастом все прошло благополучно, да он, собственно, и не сомневался в этом. Как всегда в минуты опасности, веселое презрение ко всему на свете овладело им; он словно торопил смерть, подзадоривая ее, вызывая на бой, из которого, был уверен, что выйдет победителем. Уж его-то, в отличие от Валерия, ничто не могло лишить воли к победе, остановить или заставить свернуть с однажды избранного пути. Со злым безрассудным задором он шел прямо навстречу любой угрозе.
А как перепугался Ораст, когда тот жрец наткнулся на них! Он вспомнил перекошенную, позеленевшую от ужаса физиономию с выпученными глазами, рот, судорожно открывающийся и закрывающийся, точно у выброшенной на берег рыбы, и едва удержался, чтобы не расхохотаться. Сам он ощутил приближение жертвы задолго до того, как та показалась в поле зрения – обостренное чутье никогда не подводило его в таких случаях, – и он намеренно тянул у двери, выжидая, пока служитель Митры подойдет ближе.
Дальше все случилось так, как и было задумано.
Он убил его быстро и чисто, так что жрец не успел даже пикнуть. Достаточно было сказать пару слов, которые ошеломили его, чтобы несчастный служитель застыл. Всего на миг. Но этого хватило для молниеносного броска – и в правую глазницу ему вонзился стилет, который барон носил в особых ножнах на предплечье.
Рот служителя раскрылся в немом вопле – но он умер прежде, чем хотя бы звук слетел с исказившихся уст.
Амальрик не без гордости взглянул на плоды своих рук. Даже его суровый наставник в Торе не нашел бы, в чем упрекнуть питомца. Убийство свершилось молниеносно и, главное, бескровно. Одеяние жреца осталось незапятнанным, а это именно то, чего добивался барон.
Он вспомнил, как Ораст тряс перед ним своей старой рясой, которую притащил из Амилии. Мол, Марна приказала ему взять ее. Амальрик с трудом удержался, чтобы не расхохотаться. Ну ладно, ведьма, она слепая, да и столько зим не вылезала из своей норы – ей простительно! Но этот-то, этот храмовый тихоня! Неужели он не помнит, что в Немедии у жрецов рясы желтые? Он представил себе заговорщика в охряном облачении на фоне белоснежных риз и фыркнул.
Ему вспомнилось, что негодная ряса так и осталась лежать у камина, где Амальрик собирался, да так и не успел сжечь ее. Не забыть бы спалить эту тряпку, когда вернется}..
Распахнув дверь, что вела, как ему было известно, в подсобные помещения храма, он втащил внутрь труп, когда услышал, что Ораста, оставшегося снаружи, выворачивает наизнанку.
Ему пришлось отхлестать этого слизняка по щекам, прежде чем тот пришел в себя.
Поняв, что от незадачливого чернокнижника помощи ждать не приходится, немедиец сам раздел труп, после чего отволок его к маленькой кладовой, вскрыть которую не составило труда. Он втиснул в тесное, захламленное помещение мертвое тело и набросал сверху садовые инструменты и мешочки с удобрениями.
Волей Митры, до вечера его не обнаружат…
Отдуваясь и утирая выступивший пот на лбу, барон обернулся наконец к своему спутнику, с возмущением увидев, что тот стоит, как стоял, точно впечатавшись в стену, глядя в никуда пустым, ничего не выражающим взором. Неслышным шагом Амальрик подошел к жрецу и с такой силой встряхнул за плечи, что у того едва не оторвалась голова.
– Щенок! – прорычал барон. – Возьми себя в руки, слюнтяй!
Постепенно взгляд Ораста сфокусировался на нем. Он часто-часто заморгал, точно приходя в себя от шока, но губы его шевелились по-прежнему беззвучно, и он не мог выдавить из себя ни единого слова. Без лишних церемоний Амальрик сунул ему в руки одеяние жреца и резные ножны красного дерева, на длинном шелковом шнурке, в которых покоился ритуальный нож.
– Пошевеливайся.
Неловкими движениями Ораст принялся натягивать на себя платье, и барон с презрением заметил, как дрожат его руки. Порывшись в кошеле на поясе, он извлек маленькую черную коробочку и, открыв крышку, выкатил на ладонь зеленоватую пилюлю. Затем, оценивающе взглянув на Ораста, добавил вторую и протянул жрецу.
– Проглоти. Это тебя взбодрит.
Не рассуждая, Ораст повиновался. Не прошло и нескольких мгновений, как немедиец отметил с удовлетворением, что мертвенная бледность отступила, руки перестали трястись, а взгляд жреца понемногу обрел осмысленность.
Он вздохнул с облегчением. Средство это было крайне опасным, и он берег его на крайний случай, ибо, как предупреждал его продавец пилюль, хитрый старый шемит Мана, стоит хоть чуть-чуть переборщить, и лекарство превратится в яд. Интереса ради, в Торе барон испробовал его на одном из рабов. От пяти горошин с ним сделался припадок, он задышал часто, точно собака, бежавшая под палящим солнцем, на губах выступила пена, и он рухнул замертво. Амальрику понадобилось провести еще несколько опытов, чтобы доподлинно убедиться, в каких дозах снадобье безопасно, зато теперь он мог без страха воспользоваться им.
Пока жрец натягивал на себя белое с черной каймой облачение, немедиец собрал в охапку одежду пажа, облил ее маслом из светильника и поджег. В огонь полетели и накладные кудри. Дождавшись, пока одежда догорит, барон затоптал умирающее пламя ногами и разметал по сторонам пепел.
Да простит его Митра за то, что он загваздал пол в святилище!
Он внимательно оглядел жреца с головы до ног. Вроде нет ничего, что отличало бы его от вереницы таких же белоризников. Тем более, что юнец, похоже, начал приходить в себя.
На вид, состояние Ораста не внушало опасений, разве что возбужден он был сильнее обычного, и, поправив ножны, висевшие, как того требовал обычай, у жреца на шее, Амальрик удовлетворенно кивнул. Он выполнил все, что требовалось от него. Снабдил планом храма, помог проникнуть внутрь незамеченным, дал возможность попасть в святая святых и принять участие в церемонии, смешавшись с остальными жрецами. Дальше Орасту предстояло идти одному.
– Справишься? – спросил он, когда они подошли к развилке, где пути их должны были разойтись. – У тебя теперь есть все необходимое. И главное – не забудь подменить кинжал. В самом конце, как я тебя учил! Чтобы по рукояти никто не заподозрил неладного.
Ораст кивнул. Глаза его в последний раз с мольбой задержались на немедийце. Видно было, что он отчаянно трусит при мысли, что дальше ему надлежит двигаться самому, однако просить Амальрика идти с ним и дальше не позволяла гордость. К тому же накануне дуайен объяснил, почему это невозможно. Так что теперь, какие бы опасности не поджидали жреца впереди, ему предстояло встретить их в одиночку. И, резко развернувшись на каблуках, он стремительно, точно чтобы не растерять остатки решимости, двинулся вперед по темному коридору.
И сейчас, стоя на открытом дворе в ожидании, пока выйдут из дверей храма жрецы, барон мысленно прочерчивал путь, который надлежало проделать Орасту.
Он не испытывал тревоги. Ибо они с Марной полагались не на слабые силы человеческие, над которыми властна любая случайность, любая превратность судьбы, но на безупречность магии, для которой не существовало ничего невозможного.
Так, его собственное заклинание, пущенное в ход, когда они только подъезжали к храму, безошибочно, точно лису на охотников, вывело к ним одного из служителей Митры, что должен был принять участие в церемонии, дабы Ораст мог занять его место.
Но на этом его миссия закончилась. Дальше дело было за магией Марны.
Чары, что наложила она на кинжал жреца, были столь сильны, что даже мертвым Ораст выполнил бы свое предназначение. Клинок поведет его руку, словно ученый пес – слепца.
Он не достигнет цели только в том случае, если ему отрубят конечность.
Но Амальрик был уверен, что это не произойдет.
Медленно и плавно, с торжественным пением, окутанная дымом благовоний, процессия жрецов выплыла наконец из дверей храма. Зоркий взгляд Амальрика различил в хвосте колонны знакомую фигуру, и он ободряюще, одними уголками губ улыбнулся Орасту.
Последний раз мы видимся с тобой, подумал он.
Но, прежде чем умереть, ты совершишь то, что должен!
Аой.

ВРЕМЯ ЗАКЛАНИЯ

Пронзительный траурный плач жрецов возносился к низким серым небесам, подобно тоскливому клику чаек над морем, да и сами они, в просторных своих одеяниях с широкими рукавами, чем-то напоминали диковинных птиц, степенно и важно обходящих свои владения среди серых камней. Процессия двигалась медленно, с остановками, огибая жертвенник, к которому привязан был белый бык, стоявший недвижимо, точно серебряное изваяние. Причудливая вязь их пути должна была символизировать восхождение души в Чертоги Пресветлого; каждая же остановка, сопровождаемая возгласами и ритуальными движениями, – различные препоны на тернистом пути.
Король Вилер, окруженный четырьмя старшими жрецами, неподвижно застыл в ожидании, справа от алтаря. Его собственная роль в церемонии была невелика и сводилась к нескольким репликам в самом конце, когда он, выполняя роль наместника светлейшего Митры на земле, должен был подтвердить, что готов распахнуть пред мучениками двери небесной обители, – и поднести жрецу ритуальный кинжал, дабы тот, посыпав голову животного солью и мукой и окропив можжевеловым соком, перерезал горло быку, чья пылающая жертвенная кровь укажет душам погибших путь в солнечные чертоги.
Ежась под порывами пронизывающего ветра, швыряющего в лицо пригоршни острых иголок-дождинок, король сумрачно заметил про себя, что от того, чтобы попасть в солнечные чертоги Митры сейчас, должно быть, не отказался бы ни один из вельмож. Лишь лица жрецов оставались совершенно невозмутимы, точно вырезанные из дерева, – но и в глазах младших из них читалось страдальческое выражение.
Что же касается придворных, то, не связанные жесткой дисциплиной служителей, они даже не пытались скрыть отвращения, которое вызывает у них непомерно длинная церемония. Столпившиеся чуть поодаль в ожидании конца, промокшие и озябшие, в своих пышных парадных одеяниях они выглядели довольно жалко, точно стайка пестрых заморских птиц, чудом очутившихся в негостеприимных северных краях. Большинство кутались в подбитые мехом плащи, другие, не стесняясь, то и дело посылали слуг за новыми порциями горячего вина, – так что неясно было, от ледяного ли ветра или живительной влаги так раскраснелись их щеки и носы…
Как и положено, они не приближались к алтарю ближе, чем на трижды по одиннадцать шагов, и, судя по тому, как нетерпеливо переминались они с ноги на ногу и перешептывались между собой, большинство предпочло бы очутиться отсюда еще дальше. И Вилер был бы последним, кто стал осуждать их за это.
Лишь несколько фигур в пестрой нестройной толпе выделялись неподвижностью, застывшей напряженностью, невольно наполнявшей сердце короля тревогой. Трое или четверо были старыми вояками, ветеранами бесчисленных походов, близкими друзьями Тиберия, – должно быть, единственные, кто испытывал подлинную скорбь в эти минуты. Разумеется, недвижим был и Амальрик Торский, и король не сумел сдержать усмешки: барон, похоже, делом чести для себя считал выдерживать любые напасти так, словно от его невозмутимости зависела судьба, по меньшей мере, всего королевства.
Что до Вилера, по его мнению, подобный демонстративный аскетизм скорее отдавал мальчишеством, – однако это не уменьшило его уважения к немедийскому послу. Несмотря ни на что, даже и на пакт, заключенный ими два дня назад, барон оставался умным и опасным противником. Недооценивать его было все равно что заигрывать с лесной рысью…
И наконец, чуть в отдалении от остальных придворных, не замечая никого и ничего вокруг себя, прямой и неподвижный, точно воткнутое в землю копье, стоял принц Валерий. Даже с такого расстояния Вилеру видно было, каким измученным и бледным выглядит его племянник. Струйки дождя стекали с волос по мокрым щекам, точно ручейки слез, но он даже не пытался вытереть лицо.
Жалость холодным острием кольнула правителя. Он видел, как все эти дни подчеркнуто игнорируют принца придворные, после брошенных сыном Тиберия обвинений, как шепчутся у него за спиной, косясь опасливо и недобро, когда уверены, что Валерий не заметит их; видел, как на глазах мрачнеет и угасает его племянник, точно каждый прожитый день уносит у него годы жизни.
Его собственная строгость по отношению к принцу показалась ему в тот миг жестокостью, неоправданной и недостойной, и Вилер пообещал себе, что немедленно по возвращении во дворец устроит этот проклятый суд – пусть Нумедидес думает, что победил, Сет его побери! – и добьется, чтобы с Валерия были сняты все обвинения. Что бы там ни было на самом деле, он не может позволить, чтобы сын его любимой сестры так страдал у него на глазах! Он слишком виноват перед их семьей – и вернет долг Валерию, чего бы это ему ни стоило!
Укрепленный своим решением, король едва удержался, чтобы не подмигнуть ободряюще принцу, – однако тот смотрел куда-то в сторону, и, опомнившись, Вилер заставил свое лицо принять подобающе строгое выражение.
Он подчеркнуто не смотрел в сторону второго своего племянника, Нумедидеса, что стоял, окруженный придворными, с кубком в руке, прячась от дождя под накидкой, что услужливо держал у него над головой какой-то расфуфыренный юнец. Вилер перевел взгляд на процессию жрецов… Те, с многочисленными остановками, воскурениями благовоний, что упорно не желали загораться под дождем, и протяжными песнопениями, завершали обход алтаря сзади. Скоро они выйдут вперед, – и останется потерпеть совсем немного…
Как ни странно, и это не удивляло даже его самого, король Вилер совершенно не ощущал приличествующей случаю скорби. Лишь досаду и нетерпение. Не то было, когда он лишь узнал о гибели Тиберия – тогда новость эта буквально подкосила его. Но здесь, в храме… трагедия внезапно перестала ощущаться, все происходящее казалось неудачным ярмарочным представлением, настолько затянутым и нелепым, что не могло даже вызвать сопереживания у зрителей. В душе своей, как ни искал, он не мог найти ничего, кроме усталости и тоски, – и потому не смел бы осуждать своих придворных, чьи чувства были точным отражением его собственных.
И мысли в голове толпились беспорядочно, точно испуганные овцы, – о том, как неприглядно серо все вокруг, о давешнем разговоре с немедийцем, о том, что же делать с непутевыми племянниками… даже о том, что надо бы не забыть сказать лекарям, чтобы дали ему укрепляющего питья после завершения обряда, ибо новый приступ лихорадки, случившийся с ним по пути в храм, совершенно опустошил его, так что король сперва даже опасался, что выстоять бесконечную церемонию окажется ему не под силу.
…Как вдруг воспоминания наконец пришли, – и именно те, за которые Вилер дорого бы дал, чтобы они оставили его навсегда. Воспоминания об их ссоре с Тиберием.
Двадцать зим назад. С того дня, как ни старались они обманывать друг друга и сами себя, все было не таким, как прежде. И хотя оба старательно делали вид, будто все забыто, и ничего не было между ними, неловкость оставалась. И как преувеличенно сердечно ни встречались бы они каждый раз, Вилер в душе прекрасно сознавал, почему бывший верный друг его, с которым они не раз делили палатку в походах, добычу, а иногда и женщин, старается бывать в столице лишь по необходимости, проводя как можно больше времени в родном поместье. Оба делали вид, что все в порядке, что так и должно быть, подыскивали причины и оправдания, пока сами не уверились под конец, что ссора их была лишь дурным сном, и те страшные обвинения никогда не звучали… И все же это было. Двадцать зим назад.
Вскоре после гибели его сестры Мелани, нареченной после замужества Фредегондой.
Голова короля поникла. Впервые с того дня он вспоминал это отчетливо и ясно, точно наяву. Взор его затуманился, то ли от усталости, то ли от непрошенных слез, он пошатнулся, тут же ощутив, как стоявший чуть позади жрец поддерживает его за локоть. Он обернулся, улыбнувшись с благодарностью, но тут же вновь опустил голову.
Лицо Тиберия было перед ним, суровое даже в юности, с жестким, неулыбающимся ртом и сузившимися от гнева глазами.
– Я не верю тебе! – повторял он, не слушая оправданий короля. – Не верю, и можешь не тратить слов на объяснения!
Митра всемогущий! Тогда он еще перед кем-то оправдывался, чувствовал себя виноватым, обязанным давать кому-то отчет. Горькая усмешка скривила губы короля. Воистину, они были молоды в те дни…
И, конечно, Тиберий был не прав в своих подозрениях. Вилер ни малейшего отношения не имел к гибели Фредегонды. Иначе и быть не могло, – она ведь его родная сестра! Но, как ни старался, он не мог вбить это в упрямую голову амилийца.
– Я знаю, что ты виновен! – кричал тот, метаясь по комнате. – Я же знаю тебя, Вилер, знаю лучше, чем ты сам себя! Вина в твоих глазах, и ты не можешь скрыть ее от меня. Я вижу!
Вилер вздохнул. Да, вина была. Была до сих пор, жгла его раскаленным железом, лишала сна и отравляла дни, – однако то была совсем не та вина, о которой твердил Тиберий. И он не мог объяснить ему ничего.
В конце концов, он сорвался, не выдержав обвинений друга. И впервые прикрикнул на него, точно щитом, прикрываясь королевской властью. Он велел ему убираться прочь и не показываться на глаза, пока не излечится от своего опасного безумия… В ярости своей он добавил даже, что, в ином случае, королевская тюрьма станет лучшим лекарством от подобной болезни. Тиберий вылетел из залы, не оглядываясь. И когда они с Вилером увиделись в следующий раз, тот был подчеркнуто холоден и почтителен, – и избегал встречаться с королем глазами.
Вилеру подумалось внезапно, что друг его так и ушел из жизни, уверенный в его виновности, – и от мысли этой ему сделалось нестерпимо горько. Он лишь сейчас осознал, что Тиберий ушел навсегда, что он не сможет больше ни оправдаться перед ним, ни объяснить, ни попросить прощения, что слишком поздно для всего этого, и ему остается только скорбеть об утрате… и боль, которую он так тщетно пытался отыскать в своем сердце все это утро, вдруг пришла сам, пронзительная и ледяная, точно касание самой смерти.
Король поднял голову, глядя на приближающихся жрецов. Теперь он был готов.
Жрецы завершали обход алтаря, огромной каменной плиты в три локтя высотой, куда по ступеням возвели уже жертвенного быка. Янтарная чаша с золотым орнаментом и двумя ручками в форме солнечных лучей стояла на краю постамента, в ожидании, пока хлынет в нее дымящаяся кровь. Еще два гимна – и ритуальный клинок будет вручен королю, который, в свою очередь, препоручит его верховному жрецу Декситею. Нетерпение охватило всех участников обряда – однако служители Солнцеликого двигались все так же медленно и торжественно, не обращая внимания ни на дождь, ни на раскисшую грязь под ногами. Лица их были сосредоточены и хмуры, глаза устремлены вдаль.
И медленно и торжественно, среди прочих, вышагивал Ораст Магдебский.
После того, как расстался с бароном, он, следуя плану святилища, который немедиец накануне заставил его заучить наизусть, прошел боковыми коридорами через весь огромный храм к проходу, что вел на жертвенный двор. Во время этого пути Ораст не единожды благодарил свою память, что еще в юности без труда позволяла ему запоминать без особого труда целые страницы священных текстов, так что сейчас план храма стоял у него перед глазами.
И все же он едва не заплутал в этом лабиринте ходов, проходов, галерей и коридоров, разветвляющихся, переплетающихся, ведущих на разные уровни, в кухни и книгохранилища, укромные молельни и личные покои, в библиотеки и скриптории. Несколько раз он пропустил в полутьме нужный проход и вынужден был возвращаться, однако это задержало его ненадолго. На условленное место он подоспел как раз в тот миг, когда завершилось действо в самом храме, и придворные, а за ними и жрецы, потянулись во двор для завершающей части обряда – жертвоприношения Солнцеликому. И, ни колеблясь ни мгновения, Ораст занял свое место в процессии.
Страху и сомнениям не было места в его душе. С того самого мгновения, как он проглотил зеленоватые пилюли, что дал ему Амальрик Торский, смятение Ораста улеглось, сменившись холодной решимостью. Следовало просто идти вперед, не оглядываясь, не задумываясь, ни о чем не вспоминая – и тогда все будет хорошо. И, главное, не думать об убитом жреце, чье платье было сейчас на нем, придясь Орасту впору, так, словно было на него сшито.
И не только платье. Он сам был поражен, как быстро вспомнилось все былое, что он считал навеки погребенным в памяти. Привычные жесты, поведение – все вернулось. Даже посадка головы стала иной, плечи расправились, надменно сомкнулись губы. Впервые за долгое-долгое время Ораст почувствовал себя уверенно. Удивительно все же, что делает одеяние с человеком… Ему захотелось вдруг, чтобы Релата и остальные в Амилии могли бы видеть его сейчас. Они ни за что не узнали бы своего нескладного, боящегося собственной тени постояльца… Но, вспомнив о судьбе, постигшей домочадцев барона Тиберия, мгновенно осекся.
И все-таки метаморфоза была поразительной. Сделав всего несколько шагов по пустынным коридорам, он ощутил себя неотъемлемой частью Храма Тысячи Лучей, словно жил здесь с самого детства. Уверенность его была настолько непоколебима, что мгновениями Орасту казалось даже, что он без труда найдет дорогу в святилище сам, инстинктивно, даже забыв о плане.
И, должно быть, ощущение единородности было настолько велико, что ни спешащие по своим делам слуги, попадавшиеся ему на пути, ни послушники, встретившие его вблизи главного зала, ни даже собратья-жрецы, участвующие в церемонии, не обратили на него внимания, и взгляды их скользили по Орасту равнодушно, не задерживаясь, точно видели перед собою фигуру совершенно привычную, не вызывающую ни недоумения, ни подозрений. Он занял место убитого Амальриком жреца без колебаний, точно внутренний голос подсказывал ему все действия и движения, и даже сам поразился, до чего гладко все выходит.
Словно некая тайная сила исподволь управляла им…
Лишь когда он встал рядом с другим жрецом, низкорослым и краснолицым, точно от неумеренного пристрастия к медовухе, тот окинул его сонным взглядом и без тени любопытства поинтересовался шепотом:
– А что с братом Домериком?
– Ему нездоровится, – без колебаний отозвался Ораст, всем видом своим показывая, что занимает свое место по праву и не приветствует досужих расспросов.
– А как же жертвенный нож? Он передал его тебе?
– Разумеется. – Со всей надменностью, на какую был способен, Ораст похлопал себя рукой по груди.
Жреца, казалось, ничуть не удивило, что вместо Домерика он видит неизвестного служителя, и это было вполне естественно. В таком огромном храме не было возможности запомнить по имени или в лицо каждого собрата.
Наконец, когда Ораст уже начал опасаться иных, более неловких расспросов, они вышли на жертвенный двор. И здесь затруднений не возникло. Губы сами подсказывали Орасту необходимые слова молитв, несмотря на то, что ему никогда доселе не доводилось произносить их на аквилонском. Он влился в действо, чувствуя себя уютно, точно в старых, разношенных сапогах, и всей душой отдался очарованию обряда, наслаждаясь его торжественной строгостью и поэтичностью, подобной которой, как ни силился, он не мог отыскать в обычном мире.
Ностальгия по утраченному прошлому, когда все было так ясно, и дорога впереди казалась прямой и залитой солнцем, охватила его, и Ораст на несколько мгновений позволил себе забыть и о Скрижали Изгоев, и о своих мечтах, и о подрагивающем кинжале в ножнах, кинжале, который он успел подменить одним движением на самом выходе из храма, когда уверен был, что никто его не заметит – так что теперь, даже покажись кому из митрианцев подозрительной кривая рукоять, никто уже не осмелится прервать обряд из-за такой мелочи.
Но пока он забыл обо всем этом. Пение жрецов, прекрасное и мощное, точно единый голос, возносилось к небесам, и он ощущал всем сердцем, как раскрывает Солнцеликий им свои объятья, и ни дождь, ни холод не мешали ему ощущать божественное тепло. Краем глаза он замечал жмущихся друг к дружке, дрожащих, вымокших до нитки придворных, и не мог не пожалеть этих слепцов.
Они завершили обход алтаря.
Краем глаза Ораст взглянул на жертвенного быка, чья белоснежная шерсть сделалась под дождем грязно-серой. Опоенное дурман-травой животное простояло недвижимо всю бесконечную церемонию, но в огромных сливовых глазах его, равнодушно наблюдающих за людьми, застыла тоска. Ораст подумал невольно, что бык знает, что должно произойти сейчас, и дрожь невольно пробрала его. Ему вспомнилось, что в бельверуском монастыре жрец, приносивший в жертву животных, отбирался после особых испытаний, едва ли не более строгих, чем экзамены на должность настоятеля храма, и приступал к исполнению обязанностей лишь после трех зим подготовки. Несомненно, жрец Золотого Храма был не менее опытен…
Но он, Ораст, сумеет ли он?
Впервые за все время юноша заставил себя взглянуть на короля. Тот стоял неподвижно, всего в нескольких шагах, и в глазах его была та же печальная усталость, что у жертвенного быка с позолоченными рогами. Орасту сделалось не по себе.
Ему вдруг вспомнилось, как упал у его ног митрианец с залитым кровью лицом. И узкая рукоять стилета, торчащая из правой глазницы, точно чудовищный нарост. И невозмутимость Амальрика, одним движением выдернувшего нож из раны, точно перед ним был не человек, но деревянная мишень… Его вновь охватила дурнота, и он с трудом удержал рвоту. Несколько мучительных мгновений сознание жреца балансировало на грани небытия, он готов был рухнуть замертво – как вдруг точно мощная невидимая рука поддержала его. Равновесие мгновенно восстановилось, и он незаметно перевел дух. Пот и капли дождя стекали по глазам.
Но он не сможет! Не сможет сделать того, что должен! Это невыполнимо!
Теперь, когда Деяние было здесь, перед ним, он впервые взглянул истине в лицо и поразился собственной самонадеянности и глупости.
Как он мог не знать, что никогда, ни при каких обстоятельствах не найдет в себе сил убить человека?!
Все мечты о славе и могуществе предстали в этот миг тем, чем они и были в действительности: бредом заносчивого безумца, плодом горячки и гордыни. Он готов был пасть на колени, во весь голос умоляя Митру о прощении – но страх остановил его.
Нельзя нарушать церемонию. Они не заподозрили неладного прежде, не поймут ничего и теперь. Если он не натворит глупостей – то сможет тихонько убраться восвояси, пока не обнаружена подмена и не найден труп. Его никогда не поймают. А он останется жив! И сбежит так далеко, как только унесут его ноги! И поступит служкой в самый захудалый монастырь, и до конца жизни будет смирением и трудом замаливать грехи.
Ораст, преображенный, поднял взгляд на короля. И надо же было так случиться, чтобы именно в этот миг поднял голову и Вилер, и глаза убийцы и жертвы встретились. На мгновение, не больше, – но жрецу почудилось, будто во взоре повелителя он читает любовь и прощение, и он расстрогался до слез, точно это сам Митра смотрел на него очами венценосца.
Душа его растаяла, как тает под лучами солнца шапка ледника, и то, что обнажилось под сошедшим льдом, поразило Ораста. Обуянный гордыней и властолюбием, он мнил себя созданным для величия, мнил, что ничего не стоит ему переступить через других людей, что по прихоти своей волен распоряжаться их судьбами и лишать жизни… Но Солнцеликий преподнес ему урок. Теперь он знал, что есть грань, переступить через которую он не в силах, и это, в его глазах, сделало Ораста человеком куда более чистым и возвышенным, нежели любой маг и правитель, каким он мечтал стать прежде.
И когда отзвучали наконец последние строки гимна, прославляющего милосердие Небожителя, Ораст сделал предписанный шаг вперед и, вынув кинжал из ножен, благоговейно опустился перед королем на колени.
Губы лесной колдуньи скривились в довольной усмешке. Пряный дым остролиста щекотал обоняние, и внутреннее видение ее было как никогда четким.
Щенок не подвел ее. Она, впрочем, и не ожидала иного, – хотя, разумеется, была готова принять необходимые меры в случае неповиновения, однако куда лучше было, чтобы все прошло без ее вмешательства. Это позволяло сберечь силы и приносило удовлетворение от точно сделанных расчетов. Марна любила, когда планы ее, изощренные и продуманные до малейшей детали, тонкие, как работа аргосских оружейников, и столь же смертоносные, приводятся в исполнение изящно и четко, без зацепок и неожиданностей. И в этом искусстве она воистину достигла невиданных высот, еще в прежние времена, даже в Шамаре…
Впрочем, нет! Она резко тряхнула головой, отгоняя нежеланные мысли. Сейчас не время предаваться воспоминаниям. Они лишь туманят душу и лишают разум сосредоточенности, – а такой роскоши колдунья не могла себе позволить сейчас.
Позже, обещала она себе. Когда Вилер будет мертв, когда эта проклятая страна погрузится в кровавую пучину, когда колесница Солнцерогого низвергнется с небесных путей, а на смену ему придут истинные боги – она будет вспоминать о чем угодно. Наслаждаясь свершившимся, предвкушая сладость мщения, что ждет в конце пути, она даст волю памяти. Позже, не сейчас.
Колдовским взором она нашла Вилера, жадно вглядываясь в до боли знакомые черты. Ее удивило, как ужасно изменился повелитель за эти несколько дней… Кожа приобрела землистый оттенок. Запали щеки. Левое веко чуть заметно подергивалось. Жалость охватила ее, внезапная и совершенно необъяснимая, – зная то, что должно было свершиться ее волею через несколько мгновений. И все же, видеть его таким… Она ничего не могла с собой поделать.
Он стоял неподвижно, лишь бесцветные губы шевелились, отвечая словам верховного жреца. Глаза были пусты, усталое, затравленное выражение застыло в них, и Марне подумалось вдруг, что, похоже, повелитель каким-то образом догадывается о ждущей его участи. Удивительно