по силе и противостоять ей. Аквилония обречена страдать под властью безумца…
Эти полузабытые слова Марны загрохотали в его ушах. Подумать только, то, что он посчитал бредом кликушествующей колдуньи и тотчас выбросил из головы, оказались правдой. Выходит она знала?! Знала, но вертела им и Орастом, словно марионетками. О, Боги! Каким безумцем он был! Зачем, зачем не доверился он ведьме? Почему не сделал так, как она велела поначалу, и не поставил на Валерия? Цернуннос! Бог-Олень!
Амальрику показалось, что он слышит грохот чудовищных копыт за окном.
Грядет Цернуннос и безумный принц – предтеча его… Он обхватил виски ледяными ладонями. Стоп! Не паниковать! Еще ничего не потеряно. Все то, что прочит этот безумец, еще не случилось. Еще можно что-то сделать, остановить поступь Древнего Бога…
Но как? Как? Что может он, жалкий недоучившийся чернокнижник, противопоставить валузийской магии, зачатой сотни эонов назад? Как остановить ревущую горную лавину?
Да, он хотел войны с Аквилонией! Мечтал о ней, чтобы свергнуть Нимеда и посадить на престол принца Тараска, с тем чтобы самому стать тенью за троном, а фактически, самым могущественным человеком в Немедии.
А потом сделаться наместником покоренной Аквилонии – но только не той, где правит бал разбушевавшийся зверобог!
Да и удастся ли Немедии теперь взять верх в войне? Не окажутся ли силы слишком неравны?
От этих мыслей посланнику и впрямь сделалось не по себе.
Машинально он поднес к губам бокал.
– Пейте, пейте, барон, – точно издалека донесся до него голос Нумедидеса. – Я знаю, вы удивлены. Возможно, даже несколько выбиты из равновесия… Пейте! Это доброе вино поможет вам прийти в чувство, и вы взглянете на все другими глазами. Вы не сможете не согласиться со мной, ибо за мной – будущее!
Но Амальрик решительным жестом отставил бокал и усилием воли подавил охватившее его смятение.
– Сожалею, Ваше Высочество, но за вами прошлое, а не будущее! Валузийские боги, к которым вы взываете, – кровавое наследие далекой древности, и не нам отворять земле жилы, чтобы черная кровь вновь хлынула по долам и весям. Одумайтесь, молю вас!
Он еще верил, что может обратиться к разуму принца. Цеплялся за остатки ускользающей с каждым мигом надежды.
– Задуманное вами таит опасность для всей Аквилонии и для вас лично! Заклинаю вас именем Митры – одумайтесь!
Нумедидес вскочил.
– Предатель! – прохрипел он, задыхаясь. – Я знал – с самого начала знал, но хотел испытать, дать последний шанс… Теперь я вижу ясно. Предатель! Враг!
Крупные капли пота катились градом по багровому лицу со вздувшимися жилами. Принц был страшен в тот миг, и остолбеневший Амальрик мог лишь молча взирать на беснующегося наследника престола, ожидая, пока кончится приступ.
– Ваше Высочество, – осмелился наконец он молвить. – Вам, лучше чем кому бы то ни было известно, что я никогда не был вашим врагом. Разве не я вел вас к власти? Разве не я стоял на вашей стороне с самого начала?
Но Нумедидес был вне досягаемости для его увещеваний: Кругами забегал он по комнате, тяжело топая ногами, обутыми в высокие охотничьи сапоги.
На губах выступила пена. Взгляд его был безумен.
Неожиданно он встал, как вкопанный, и трубно заревел.
От этого звука зазвенела посуда, взметнулось пламя в очаге, и разом погасли свечи в диковинных деревянных шандалах, грубо выточенных из цельного корня.
Чудовище наклонило голову, словно собираясь боднуть немедийца, и тот окаменел, увидев на челе безумца набухшие холмики молодых рогов.
Нумедидес оскалился и закричал:
– Стража! Стража, ко мне! Взять его!
Аой.

ВРЕМЯ ПОЕДИНКА

Тотчас двое ратников выросли на пороге. Это были не Черные Драконы, а наемники из Вольного Отряда, те самые, что дежурили у входа в апартаменты наследника.
– Он предатель – он хотел убить меня! – брызгал слюной Нумедидес, указывая на барона. – Хватайте его! Закуйте в кандалы!
Солдаты безмолвно обнажили клинки.
Амальрик рывком обернулся к ним. Время разговоров прошло, понял он.
Должно быть, Нумедидес с самого начала замыслил расправиться с ним и ждал только предлога. Все остальное было лишь хорошо разыгранным представлением.
И теперь барон был безоружен перед двумя опытными воинами с мечами наизготовку.
Как он был самонадеян, когда шел сюда без оружия.
Глупец! Он вообразил, что достанет нескольких угроз, чтобы образумить зарвавшегося царедворца.
Воистину глупец!
Куда подевалась его былая осторожность? Где его расчетливость, не раз выручавшая в жизни? Разомлев в дремотном аквилонском курятнике, он позабыл о том, что верить нельзя никому.
Его подло обманули. Обвели вокруг пальца. И кто? Обрюзгший болван, вообразивший себя центром мироздания!
Рука барона машинально метнулась к левому бедру, но, спохватившись, он отдернул ее.
Нельзя!
Нельзя хвататься за меч. Декоративный клинок разлетится на куски при первом же ударе. А так преимущество, пусть мимолетное, на его стороне. Пока эти болваны не ожидают сопротивления от безоружного.
Мелькнула мысль о ядовитом шипе, что мирно покоился в кармане, но он тут же отогнал ее.
Обороняться маленькой колючкой против двух мечей было бы сущим безумием. Шип хорош, когда нужно незаметно оцарапать жертву. Лучше всего в толпе, чтобы можно было быстро затеряться в задних рядах, пока кто-то сообразит, почему здоровый крепкий человек вдруг мгновенно распластался, словно студень, и, спохватившись, начнет оглядываться вокруг…
Амальрик быстро повел глазами, оценивая обстановку. Эрлик, как тут тесно! Для прыжка негде развернуться. Хотя, если вдуматься, в столь ограниченном пространстве не очень-то помашешь мечом. А это работает на него.
Он мгновенно расслабился и столь же мгновенно напружинил мышцы.
Со стороны казалось, что посланник стоит в замешательстве, оторопело глядя как к нему приближаются двое стражников. Но на самом деле барон успел сконцентрироваться и был готов к бою.
Хмель быстро проходил, и стальные мышцы были готовы исполнить любую команду мозга.
И когда наемники вразвалочку подошли к нему, нагло ухмыляясь, уверенные, что их жертва дрожит от страха, и первый, протянув здоровую волосатую лапищу, попытался схватить его за рукав – барон резко откинулся назад.
Не ожидав такого, наемник потерял равновесие.
С истошным боевым воплем, заледенившим бы душу самого Сета, немедиец прыгнул вперед, вырываясь из объятий второго стражника, схватившего его сзади, и локтем нанес стремительный удар в висок первому врагу.
К несчастью, тот успел отдернуть голову, и рука барона прошла вскользь, лишь слегка задев болевую точку. Но, воспользовавшись преимуществом, дарованным внезапностью, Амальрик успел отскочить в сторону и занять более выгодную позицию, спиной к камину.
Теперь, по крайней мере, оба нападающих находились перед ним, и можно было не опасаться удара сзади.
– Хватайте его, болваны! Что вы медлите! – надрывался где-то в бесконечном далеке Нумедидес, но он находился вне круга, очерченного для боя немедийцем, и потому, с тем же успехом, мог бы взывать из глубин Преисподних. Амальрик знал, что у него лишь два реальных врага. Принц был сейчас лишь досадной помехой.
Он смотрел на наемников, стараясь поймать взгляд обоих одновременно. Это было сложнее, чем удерживать взор одного человека – но он знал, что справится.
В глазах все намерения человека отражаются прежде, чем осознает их разум и начинает выполнять тело – это известно любому бойцу. Амальрик знал также, как набрасывать на свой взор незримую пелену, дабы помешать противнику разгадать свои замыслы. Но стражники не были обучены этому искусству. И потому все намерения их он читал столь же ясно, как если бы они кричали об этом в голос. Что, однако, не меняло того обстоятельства, что у них в руках были острые мечи, а у барона ничего, кроме…
Когда-то в Торском замке наставник, обучавший маленького Амальрика воинскому искусству, говорил: для истинного мастера боя в самой обычной комнате найдется не менее дюжины дюжин предметов, могущих служить смертоносным оружием.
Он неустанно, изо дня в день тренировал его, оттачивая память до того невообразимого совершенства, что под конец обучения мальчик без труда мог, осмотревшись в течение трех мгновений в незнакомых покоях, безошибочно, с закрытыми глазами отыскать любую вещь. И потому сейчас рука его нащупала за спиною каминные щипцы так уверено, точно он сам каждый день ставил их на это самое место…
С хищной усмешкой он кивнул наемникам.
– Вы, кажется, хотели помешать мне покинуть покои вельможного принца? У вас есть еще время одуматься.
И, не меняя выражения лица, яростно рявкнул:
– Дорогу!
Это могло сработать. Это почти сработало. Повинуясь командному тону, стражники чуть заметно отодвинулись… Но крик Нумедидеса разрушил чары.
– Проклятые олухи! Выродки свиньи! Хватайте же предателя! Хватайте его!
Наемники бросились в атаку.
Им помешало то, что они ринулись вперед в один и тот же миг, и столкнувшись в узком пространстве между креслами у камина и зингарским шкафчиком близ него, на миг замешкались.
У того, что был слева, не хватало пространства для маневра, и он не мог замахнуться, так что меч оставался в руках его бесполезной игрушкой.
Второй же вырвался наконец вперед – и тут его встретил Амальрик.
Каминные щипцы против острого меча – смехотворная защита! Однако барон и не думал защищаться. Он перешел в нападение.
Любое оружие или предмет, служащий таковым, вспомнились ему слова наставника, как бы ни были они различны внешне, подобны внутренне. Пойми, к какому типу относится избранная тобой вещь, и действуй соответственно. Будь то веер, кисть или спица – ты всегда добьешься успеха.
Каминные щипцы взмыли вверх навстречу мечу. Лезвие попало как раз меж медных рогов. Амальрик знал, что переломить сталь ему едва ли окажется под силу, хотя со старым отцовским трезубцем, помнится, откалывал номера и почище, но сейчас ему требовалось иное.
Не выпуская клинка из захвата, он повернул руку и с силой дернул на себя.
Меч отклонился.
И в тот же миг каблук Амальрика впечатался наемнику в горло.
Что-то хрустнуло, подалось под его ударом, и воин рухнул, как подкошенный, с выражением немыслимого удивления на грубом лице. Не давая времени второму нападающему опомниться, барон нырнул вниз, ему под ноги, и, когда выпрямился, меч убитого сверкнул в его руке.
Теперь они были на равных.
– Ты!.. – прохрипел наемник. – Ты убил Жука! Я прикончу тебя, как собаку!
Барон и не думал отвечать. Не сводя глаз с противника, он зорко следил за всеми его движениями. Он видел, что тот куда опытнее своего приятеля, а теперь, когда он знает, чего ждать от немедийца, будет опасен вдвойне.
Краем глаза он проверил, что делает Нумедидес.
Не годится оставлять гадюку без внимания – она может укусить, когда этого меньше всего ждешь. Но принц застыл, точно окаменел, в другом конце комнаты. Он был бледен, как смерть, и завороженно наблюдал за поединком.
Надо кончать игру, пока он не опомнился и не позвал подмогу, сказал себе Амальрик. Иначе это станет небезопасно…
И вновь глаза наемника выдали его намерения.
Когда он шагнул вперед, нанося обманный удар сверху, чтобы затем резко перевести меч вбок, рассчитывая поразить противника под ребра, клинок барона встретил его на полпути. Сталь сшиблась со сталью и запела призывно, точно подавая знак ледяным девам, уносящим души павших в Долину Воинов.
Лицо наемника исказилось от ярости.
– А, немедийские штучки, – прорычал он. – Боитесь драться, как честные люди! Вам бы все с подлецой, с изворотом…
Амальрик и на сей раз не удостоил его ответом. Теперь он сам сделал выпад – пробный, вполсилы, который противнику отразить не составило труда.
Наемник ринулся на него, словно бешеный бык. Его удар, в который он вложил всю злость и жажду мести, был страшен.
Замешкайся барон хоть на мгновение, и воин разрубил бы его пополам. Но он успел отскочить в сторону, со стремительность лесной кошки, и лезвие, слегка задев плащ, лязгнуло о решетку камина.
Та рухнула в огонь, и пылающие головни, в облаке рдяных искр, разлетелись в разные стороны.
Посланник вскрикнул от боли – огонь опалил ему бедро. Он рванулся в сторону, налетел на стоявший у камина столик, потерял равновесие, зашатался…
Наемник, воспользовавшись его замешательством, ударил вновь, и немедиец едва успел выставить свой клинок. Лезвие, поврежденное щипцами, не выдержало нового удара и раскололось, точно стеклянное, так что в руках барона остался лишь бесполезный обломок.
Торжествующий вой Нумедидеса предупредил его. Не успевая восстановить равновесие, барон сделал единственное, что было возможно в такой ситуации, – продолжил падать, и, едва коснувшись пола, откатился в сторону.
Затем, ухватившись за спинку кресла, в котором сидел во время беседы с принцем, рывком вскочил так, чтобы кресло оказалось между ним и противником.
– Теперь не уйдешь, немедийская собака! – прорычал стражник. – Нергаловы демоны будут жрать тебя в аду!
У обоих пот градом катился по лицу, дыхание вырывалось с хрипом, точно из дырявых мехов… И все же Амальрик сознавал, что, даже безоружный, имеет преимущество над противником. Тот явно привык к открытым пространствам, драться в тесной, загромождённой комнате было для него внове. Окажись они где-нибудь на поляне, и у барона не было бы ни единого шанса, но здесь…
Он не терял надежды.
Противники кружили вокруг кресла, будто в танце, движения их были замедленными и точно повторяли друг друга. Было в этом кружении нечто гипнотическое, зачаровывающее… Амальрик не останавливался ни на миг, удерживая ровный ритм движения, не выпуская взгляда наемника, почти силой принуждая того смотреть ему в глаза.
Это будет длиться вечность, внушал он стражнику. Вечность. Целую вечность мы будем двигаться так, в едином потоке, что несет нас, несет нас прочь, уносит нас… Уносит нас…
Ему удалось создать этот поток. Он почти мог видеть сияющую серебристую реку, подхватившую их; видел, как против воли поддался противник его магии, утратил собственную волю, покоряясь велению немедийца. Это длилось лишь мгновение – но этого оказалось достаточно. Враг его еще плыл в танце, связанный по рукам и ногам навязанным ему ритмом, когда Амальрик разорвал стягивающие его путы, метнулся в сторону и, используя спинку кресла как упор, оттолкнулся, перевернулся в воздухе, и, как ястреб на добычу, камнем рухнул на наемника.
Тот опоздал всего на миг, и миг этот стоил ему жизни.
Меч его оказался бесполезен против врага, обездвижившего его собственным телом. Он неловко рванулся, пытаясь высвободиться, но Амальрик мгновенно уловил ритм движения, использовал его, чтобы лишить воина равновесия, и повалил на пол.
Меч, отброшенный в сторону, с лязгом ударился о камин.
Как кошка, немедиец вскочил на спину поверженному противнику, обхватил его одной рукой за шею, другой уперся в плечо – и резко рванул.
Раздался хруст ломающихся позвонков. Наемник дернулся в его объятиях и затих. Голова его, неестественно повернутая, ударилась об пол.
Он был мертв.
Амальрик поднялся, пытаясь преодолеть дрожь, охватившую все его тело, и поймал взглядом Нумедидеса.
Принц вжался в стену, затравленно следя за немедийцем. Должно быть, он не сомневался, что конец его близок.
Барон опустил руку в карман. Что ж, не зря он взял с собой смертоносную игрушку. Сейчас шип ядозуба пригодится ему. Он с наслаждением вонзит его в это рыхлое, трясущееся от страха тело, и не пройдет и четверти клепсидры, как этот ублюдок наконец осчастливит своей грязной душонкой демонов из Преисподних Зандры. Но до того будет выть, не хуже своего Оленя-хозяина, чувствуя, как растворяются кости.
Достойная смерть для такого ублюдка…
Но где же он? Где шип, начиненный смертельным ядом? Смерть, покоящаяся в синем шагреневом чехольчике?
Пальцы Амальрика вышли наружу через дыру в кармане.
Митра! Похоже, он выронил его в пылу сражения!
Барон взглянул на пол, усыпанный черепками разбитой посуды, тлеющими угольями и обломками мебели, среди которых лежали два трупа, и стиснул зубы от досады.
Искать сейчас здесь маленький чехольчик, значит уподобиться глупцу из притчи, что потерял булавку в скирде сена.
Нергал с ним! Жаль, конечно, вещицу, да и цену он заплатил за нее немалую… Ну не беда, в Торском замке есть еще три таких же.
Он перевел взгляд на принца.
Потом поднял меч и нацелил его лезвие в толстое брюхо Нумедидесу.
Вот и все! Прощай, принц, которому так и не суждено стать королем!
И немедиец нанес сокрушительный удар своей жертве прямо в живот.
Но что это? Меч скользнул в паре семов от жирного тела и ушел в сторону.
Удивленно посмотрев на клинок, барон повторил удар на этот раз наотмашь – с плеча, целясь в потную шею.
Но к его изумлению голова принца осталась на месте, а лезвие, чиркнув по невидимой преграде, пропороло гобелен за его спиной.
Амальрик грязно выругался и швырнул меч на пол. Он понял, что бессилен что-либо сделать.
Нечто препятствовало ему. Защитные чары Цернунноса надежно хранили своего раба.
Искушенный в магии барон, скрежеща зубами, отступил.
Пытаться убить Нумедидеса сейчас было сродни тому, чтобы сокрушить лурдский донжон заколкой для волос.
Все его умения были никчемны перед древним колдовством.
Что ж, еще придет время, когда он с легким сердцем раздавит эту гадюку.
– Я запомню вашу доброту, принц.
Он старался, чтобы голос его звучал ровно, но это давалось ему с трудом. Дыхание еще не восстановилось – слова выплескивались рывками и оттого звучали еще более жутко.
– Черный Кречет никогда не забывает платить по счетам – а я отныне в долгу перед вами. И я отплачу! Можете считать, я принес клятву на гербе Торы.
Нумедидес не ответил. Казалось, он лишился чувств от страха и перестал сознавать, что творится вокруг. Глаза его закатились, так что стали видны белки. Рыхлое тело дрожало, как в лихорадке. Сплюнув ему под ноги, Амальрик Торский двинулся к выходу.
Выйдя в приемную, он заметил, что из дверей выглядывают перепуганные слуги – но никто не осмелился преградить ему путь. Он вышел из покоев принца и привалился к стене, чувствуя, что должен отдохнуть хотя бы миг, прежде чем сделать шаг.
Внезапно странный звук, похожий на стук когтей, привлек его внимание чуть дальше по коридору.
Зверь!
Верный волкодав отыскал его!
Амальрик опустился на корточки перед псом, который встревожено ткнул его носом в плечо, и потрепал по загривку.
– Ничего, старина, и не таких волков заваливали! Он усмехнулся. Морщась, потер обожженное бедро и с трудом поднялся на ноги.
– Ладно, пойдем прочь отсюда.
Амальрик двинулся вперед по коридору. Огромный серый волкодав покорно трусил следом.
От воя Нумедидеса содрогнулись стены дворца.
Слуги, трясущиеся от ужаса, попрятались по углам, не смея показать носа наружу. Они не ведали, что могло привести их хозяина в такую ярость, но слышали звон мечей, доносившийся из апартаментов принца, видели уходящего прочь немедийца, прихрамывающего, взлохмаченного, с трудом переставляющего ноги, и знали, что нечто ужасное, должно быть, стряслось там только что.
И когда наследник престола принялся судорожно звенеть колокольчиком, призывая челядь, ни один не осмелился тут же явиться на зов.
Они переминались с ноги на ногу. Смотрели испуганно друг на друга. Выжидали. Подталкивали друг друга локтями.
Звон оборвался.
Слуги наконец вытолкали вперед самого слабого – мальчонку, сына кухарки, забитого и запуганного. Несчастный куда больше боялся тумаков старшего повара, чем Его Высочества, которого до сих пор даже не имел счастья лицезреть вблизи.
Двое старших слуг втолкнули его в комнату, так что паренек едва не растянулся на ковре, и поспешно закрыли дверь.
Мальчуган вошел в приемную и оказался лицом к лицу с принцем, но поднять на него глаза было свыше его сил. Он знал о сплетнях на кухне, что с хозяином, мол, творится что-то неладное; своими ушами слышал сейчас его крик – человеческое горло не могло издавать таких звуков…
Он страшился поднять голову, уверенный, что глазам его предстанет чудовище.
Голос принца, однако, звучал совершенно обычно, разве что слишком сипло. Он словно бы и не обратил никакого внимания на то, кто явился на его зов, и обратился к мальчишке, как к одному из доверенных слуг.
– Ты… Слышишь… Мне срочно нужен киммериец, командир Вольного Отряда! Знаешь, где его искать?
Полумертвый от ужаса мальчишка кивнул, даже не вникая в смысл вопроса. Он понятия не имел, кто такой этот киммериец, но ответить отрицательно было бы свыше его сил.
– Хорошо, – отозвался Нумедидес.
Голос его звучал уже совершенно спокойно, и мальчишка, преодолевая страх, осмелился поднять глаза на господина.
Вопреки ожиданиям, он не увидел ни зеленой чешуи, ни клыков длиной в ладонь. Перед ним был самый обычный человек, грузный, потный, с сальными прядями волос, торчащих из-под медного обруча. Вот только взгляд был странный, плывущий… Какой-то невидящий, точно обращенный внутрь.
Да, руки… Руки, которые, казалось жили отдельной жизнью, машинально играя какой-то маленькой синей вещицей.
– Пойди к киммерийцу, – отсутствующим голосом продолжал Нумедидес. – Передай, чтобы пришел ко мне немедленно. А впрочем, нет, – спохватился он тут же. – Не надо ему сюда. Нет. Сюда не надо…
Он как-то странно хихикнул, так что у мальчика мурашки побежали по коже.
– Просто скажи ему, чтобы отправил своих парней в апартаменты немедийского посланника. Пусть хватают всех, кого найдут! Немедиец – предатель! Он покусился на мою жизнь, жизнь владыки Аквилонии! Скажи Конану, он убил двоих его парней – там…
Нумедидес махнул рукой в сторону своего кабинета, и маленький слуга невольно возблагодарил Митру, что ему не довелось войти в ту комнату. Ему никогда прежде не доводилось видеть мертвых.
– Так что всех в кандалы! Всех! Предатели!.. – последнее слово он выкрикнул с остервенением, и в голосе послышались отголоски того воя, что так напугал прислугу.
Мальчик едва не бросился наутек, но застыл, услышав окрик.
– Постой!
Голос его вновь звучал совершенно обыденно, и от столь резкого перехода делалось не по себе, точно не один, а два разных человека говорили его устами. Мальчуган, помимо воли, стал представлять, как прячутся в этом огромном грузном теле два маленьких сморщенных карлика… и, замечтавшись, едва успел поймать брошенный ему перстень.
– Передашь кольцо киммерийцу, – велел ему принц. – Там мой герб – пусть знает, что приказ от меня. Скажи, чтобы исполнил немедленно! Слышишь, немедленно! А не то этот лис от нас ускользнет!
Дрожа, как осиновый лист, мальчик выбежал из господских покоев.
Челядь тут же окружила его. Он едва успел передать поручение хозяина одному из старших слуг и вручить ему перстень, как вновь адский рев донесся из-за дверей.
Никто не сказал ни слова. Но на побледневших, вытянувшихся от страха лицах слуг читался неприкрытый ужас.
– Спаси и помилуй нас Митра, – едва слышно прошептал кто-то, и нестройный шепот донесся со всех сторон в ответ:
– Спаси и помилуй, Солнцеликий!
…Он уйдет! Уйдет! Избегнет праведной мести!
Нумедидес заскрежетал зубами. Ненависть его к барону была так велика, что он забыл обо всем. Этот пес посмеялся над ним, угрожал ему, убил двоих его слуг… Смерть за это – слишком малое наказание! Но он отомстит. Заставит наглеца рыдать кровавыми слезами, вымаливая пощаду!
Принц зашелся в истошном клике.
Ненависть распирала его, точно горячий пар закрытый котел, и он должен был дать ей выход. Иначе, ему казалось, голова его взорвется, лопнет, точно перезрелый плод, и кипящая кровь, вырвавшись наконец на свободу, нескончаемыми потоками зальет все вокруг.
Он ощущал это давление во всем теле.
Невыносимо!..
Точно он рос изнутри, но тело оставалось прежним, и он отчаялся втиснуть свое огромное новое я в крохотную старую оболочку. Все внутри его клокотало, древняя мощь требовала выхода.
Ах, если бы руки его стали в три лиги длиной и превратились бы в руки гиганта, способные одним движением сносить горы, повергать в прах города, останавливать реки! И ноги сделались бы им под стать, и он пошел бы вперед, попирая землю, давя тщедушных людишек, чтобы мозги и кровь брызгали во все стороны…
Но он, великан, властелин, заперт в этом жалком теле!
И тогда мощь Цернунноса принялась искать иной выход.
Если он не может вырасти сам – другие станут его руками. Других оживит он, наделит толикой божественной силы, заставит исполнять свою волю.
Другие… Его верные слуги, рабы. Он видел их, чувствовал их близость. Ему стоило лишь позвать – и они откликнутся на зов, и двинутся ему навстречу, и преклонят колена пред властелином.
И они остановят предателя. Они, слуги его, руки его, не дадут убийце уйти! Они были уже совсем рядом.
Нумедидес простер длани, чувствуя, как клокочет, требуя выхода, невиданная сила, пальцы его источают огонь, и пламя струится, течет вперед, неудержимое, подобно стремнине, яростное, точно лава вулкана, и находит цель. И слуги его, бывшие прежде недвижимыми, оживают, и сходят с места, готовые исполнить волю призвавшего их.
…Где-то вдалеке раздался ужасающий грохот, точно обрушились стены дворца, и земля задрожала от удара. Где-то вдалеке послышался трубный рев идущих на бой оленей. Где-то вдалеке…
И в Охотничьем Зале Тарантии ожили оленьи лики.
Огромные звериные головы, прибитые к деревянным стенам, обретали тела.
Крошилась штукатурка, осыпалась мозаика, трещали шпалеры и лопались витражные стекла.
А в гулких коридорах дворца эхо разносило трубный клич беснующегося Бога, чья мощь была заперта в жалком теле человеческого червя. Грядет Цернуннос!
…И охотник, вернувшись к очагу своему, стал обуян болезнью черной, разум мутящей, что случилось оттого, что посягнул он на Бога-Оленя, коему имя было Цернуннос. И стал очаг его, дом его, кров его гибнуть от мора, недорода и распри; и сгинул очаг его, дом его кров его в пуще леса Валонского, где хозяин Цернуннос, Бог-Олень… Точно раздвинулся занавес и прямо из стены вышли один за другим они…
Огромные сильные звери с лоснящейся шерстью и мускулистыми телами, гордо несущие на красивых головах острые кусты рогов.
Их острые копыта зловеще зацокали по пустынным коридорам – прямым, извилистым, кольцеобразным, и призраки в безлюдных гостиных падали ниц перед лесной ратью. От холода их тел в огромных каминах тух огонь, застывала смола на поленьях и пахло смертью.
Они шли, проникая сквозь стены замерших залов, похожих на треснутые стигийские кубы; сквозь темные страшные стены библиотек, хранящих зловещие колдовские фолианты. Они шли, раздирая в клочки шуршащие шелковистые шторы; кроша мерцающий металл оружейных; превращая в пыль хрупкие кхитайские шпалерами с узорами, навеянными тленом мертвого тела в фарфоровом павильоне.
И негде было скрыться от них. Они шли…
Белоснежный изюбр с единственным рыжим пятном на крупе, куда ударила первая стрела охотников. Олениха-важенка с выгнутой лебяжьей шеей. Гигантский лось, чья голова клонилась под тяжестью несброшенных рогов, а слепые стеклянные глаза налились кровью.
И черноголовый олень, бывший гордостью королевского зверинца.
Камень крошился у них под копытами, рога цепляли колонны и обрывали гобелены со стен.
…и земля задрожала у них под ногами, словно девственница, насилуемая разбойником…
Наконец-то поменялись роли!
Из загнанной дичи, испуганной, не ведающей ничего, кроме вечного страха и бегства, они превратились в охотников, безжалостных и неумолимых. Сила Бога-Оленя пела в их жилах, бурлила, как река в половодье, и несла их вперед на своих волнах.
Несла туда, где обитала их добыча.
О, теперь они были умны! Разум самого Леса направлял их. Наделив резвостью куницы, расчетливостью барсука, бесстрашием медведя и хитростью лисицы.
А разум Человека, стоящего за спиной, указывал им путь.
Да, то была отличная охота!
Сперва они приблизились, наслаждаясь страхом и паникой, охватившей жертву. Затем погнали, окружили, зажали в угол.
Он еще пытался сопротивляться.
Раз или два он чуть не ускользнул от них, – и лишь Человек помог им отыскать его в лабиринтах каменной чащобы. Но охотники были неукротимы и, единожды мертвые, не страшились ничего более.
Рога изюбра первыми поддели жертву, и теплая кровь окропила их, и он заревел победно. Клич его подхватили другие. Зверь швырнул добычу на землю, и копыта оленей принялись топтать бездыханное тело, вспарывая теплую плоть.
…Нумедидес не мог видеть их, ибо глаза оленей были слепы – и магия Цернунноса заменила им зрение – но он чувствовал. Это его рога швыряли умерщвленную добычу оземь, под его копытами хрустели кости и рвалась плоть, от его удара треснул череп и брызнули мозги и кровь, пятная каменные стены. Это его шкура взмокла от пота и бока ходили ходуном от усталости и возбуждения погони…
Добыча была мертва.
Принц рухнул в кресло, с трудом переводя дыхание.
Сила покинула его лесных слуг, возвратив их в небытие – но сам он еще чувствовал в себе ее бурление. Убийство врага не истощило его, но лишь взбодрило и, едва придя в себя, Нумедидес вновь забегал по комнате, не в силах усидеть на месте, вновь ощущая, как вскипает и раздается в нем валузийская мощь.
Смерти было мало ему!
Он не насытился ею.
Смерть лишь вызвала к жизни иной глубинный инстинкт, что всегда шествует с нею бок о бок. И внезапно принц осознал, что именно должно случиться сейчас.
Да, именно так! Он долго медлил, но теперь его час настал.
Релата Амилийская ждет.
И лоно ее готово принять семя бога!
Принц Валерий Шамарский пробудился, уверенный, будто спит в своем походном шатре, и подали знак к атаке. Он готов был поклясться, что слышал надрывный плач трубы, и проснулся рывком, как когда-то давно, готовый натянуть доспехи, схватить меч и ринуться на врага.
Но бежать было некуда.
Ему понадобилось немало времени, чтобы отдышаться и прийти в себя. За зарешеченным окном темницы царила сизая осенняя ночь, промозглая и влажная, и Валерий почувствовал, как его пробирает дрожь. Днем стражники, по доброте душевной, швырнули узникам по тонкой подстилке, в которую можно было завернуться, но от ночной сырости ничто не спасало, и принц пожалел невольно, что нет рядом женщины, к которой мог бы прижаться, что согрела бы его своим щедрым теплом.
Мама, подумал он вдруг, совсем по-детски, и в глазах защипало. Мама!
Должно быть, это естественно, чтобы в подобный миг человек обратился к той единственной, что служила символом защиты и преданности, той, от которой он не знал ничего, кроме тепла и любви, и потому Валерий не испытывал стыда, расчувствовавшись, подобно младенцу. В этот миг в нем не было ничего от закаленного воина тридцати с лишним зим от роду, принца могущественной державы и наследника трона.
Но был лишь жаждущий ласки и утешения ребенок.
Детство вспомнилось ему, беззаботное и счастливое; та безмятежная солнечная пора, когда родители еще были живы, и горестные сожаления не отравляли душу.
Сильные руки отца, подбрасывающие его, визжащего от смеха, в воздух, протягивающие меч, который он едва может удержать в слабых ладошках, подсаживающие на лошадь…
Нежные руки матери, утирающие слезы, приглаживающие растрепанные соломенные вихры, гладящие по щеке…
Если и есть в юдоли Митры обитель самых святых праведников – должно быть, она похожа на детство.
Но он сам, своими руками разрушил все это.
Валерий горестно вздохнул в темноте – благо, сокамерник принца спал, не видя его терзаний. Он не мог не думать о превратностях жизни человеческой и хитросплетении путей ее, порой затягивающихся в такую петлю, что впору в ней же и удавиться.
Что за жестокие боги, подумалось принцу, играют их жизнями?! Что за демоны катаются сейчас от хохота, наблюдая за ними? Он не верил больше жрецам Митры, твердящим, будто Солнцеликий зрит каждую душу, и все они сочтены в сокровищнице его, и никакой вред не может быть причинен человеку без ведома божества.
Ибо как же тогда мог Податель Жизни допустить, чтобы он, несмышленыш, совершил, не сознавая того, грех, который разрушил судьбы множества людей, перевернул их жизни и до скончания дней его омрачил душу самого Валерия безнадежным раскаянием?
Как могло случиться такое? Чем прогневал он Небесного Владыку?
Ибо все дальнейшее существование принца, все терзания его и муки, все метания и горести брали начало, подобно широкой реке, рождающейся из лесного ключа, в одном-единственном дне.
Том дне, когда он похитил отцовский талисман.
Подлый Гретиус украл его – и за это было мало ему тысячи смертей, так пусть хоть Митра во владениях своих воздаст ему по заслугам! И все же вина лежала прежде всего на самом Валерии. Не подмени он амулет, отец не отправился бы в бой незащищенным, и стрела Тиберия не смогла бы поразить его.
А останься отец в живых, он, наверняка, сумел бы спасти мать, погибшую в наводнении, и Валерий не остался бы сиротой. И не было бы этих беспрестанных угрызений совести, что терзали душу юного принца, подобно зверям алчным, и едва не свели его с ума, так что бегство показалось ему предпочтительнее… бегство, позволившее оставить прошлое за спиной и забыть обо всем.
Став наемником, он надеялся обрести забвение в далеких странах, в объятиях неведомых красавиц – но вместо того нажил лишь незаживающую рану в душе, имя которой было Тарамис. Испытал страх, от которого превращаются в студень суставы и сердце трепещет, точно лист на ветру, и познал ненависть.
А прошлое все же настигло его.
Так не слишком ли дорого заставил его заплатить жестокий бог? Валерий поежился, сам не зная, бегут ли по спине мурашки от ночного холода, или от суеверного ужаса перед святотатственными мыслями.
Ему вспомнился Вилер, его просветленное лицо перед кончиной.
Тот тоже всю жизнь нес на плечах своих ношу, непосильную для человека, не смея ни роптать, ни переложить хоть часть ее на чужие плечи… Должно быть, правду говорил он, и проклят род Хагена, если такое приходится терпеть семени его!
Валерий задумчиво потянулся рукой под рубаху и нащупал амулет, завещанный ему Вилером. Король был уверен, что оставляет племяннику в наследство магический оберег, способный защитить его от всяческих невзгод, но и это было лишь обманом, ибо истинный амулет пропал навсегда, поразив замшелую плоть лесного бога.
А сейчас у него в руках был лишь презренный кусок металла!
Как странно, что он вновь вернулся к принцу. Должно быть, колесо судьбы и впрямь совершило полный оборот, и пришло время расплаты.
Время Жалящих Стрел, как говорят аколиты Асуры.
Старый Жамес, пройдоха и пьяница, создал эту вещицу из золота, что украл для него маленький Валь. Принц помнил и сейчас, как мучился ювелир, чувствуя, что руки подводят его и он не в силах воссоздать работу древних мастеров. И все же результатом он остался доволен. Доволен настолько, что на оборотной стороне амулета оставил крохотную метку, клеймо творца. Он был гордым человеком, старый Жамес, и отличным мастером – пока не пропил свой талант.
Валерий вытащил талисман из-под рубахи. Хорошо, что Нумедидеса не было, когда стражники обыскивали его. Он непременно признал бы этот золотой солнечный диск с человеческим лицом, окаймленный попеременно прямыми и изогнутыми протуберанцами. Любой, кто видел его хоть раз, не мог не запомнить амулет навсегда.
Стараясь рассмотреть его получше, движимый то ли любопытством, то ли желанием лишний раз помучить себя, принц подошел к окну.
Взошла полная луна, и в серебристо-голубом свете ее видно было, почти как днем. До боли вглядывался Валерий в талисман Митры, вспоминая прошлое, и глаза его застили слезы. Он перевернул амулет. Вот здесь, на третьем луче слева, считая от верхнего, должна быть метка Жамеса…
Только здесь ее не было!
Дрожащими руками принц принялся вертеть талисман.
Может, он ошибся? Может, память подвела его через столько лет? Ведь оберег не мог быть настоящим. Подлинный был утрачен навсегда; отнятый у Гретиуса, он послужил изгнанию Цернунноса. Выходит, это еще одна подделка? Но откуда она взялась?
Валерий, щуря глаза, тщательно – сенм за сенмом – рассмотрел талисман. Он отметил все неровности, все чревоточинки и царапины, все крохотные сколы, маленькие плющинки, заусенчики и шерховатости.
Ничего! Совсем ничего!
Может, кто-то обнаружил подделку, и клеймо нарочно заполировали? Нет, не похоже! Нигде нет следов от шлифовального порошка и не видно залысины от полировки.
Значит это другой талисман?
Валерий почувствовал, как бешено заколотилось сердце. Он ощутил, как прикоснулся к чьей-то страшной тайне, к чему-то такому, что лучше бы и не знать. Казалось, что магический оберег понял это, и золотые лучи заизвивались, словно щупальца скользкой твари из чуждого мира. Принц вздрогнул, почувствовав, как в лицо дохнуло холодом, и зажмурился.
Открыл глаза он не сразу. Сначала чуть раздвинул веки и посмотрел в маленькую щелочку. Увидев, что золотой диск мирно покоится у него на ладони, он распахнул их пошире, облегченно вздохнул и тихо рассмеялся. Чего только не почудиться…
Но все же откуда взялся неведомый амулет?
Он повернул вещицу так, чтобы лунный свет падал на нее под углом, надеясь, что падающие тени подскажут ему, где искать изъян.
Расчет его оказался правильным, и глаз принца, наконец, зацепился за небольшую неровность на самом кончике пятого протуберанца.
Она была сделана столь искусно, что найти ее было бы совершенно невозможно, если не использовать круглые стекла, толстые, как чечевичное зерно. Те, что шлифуют монахи Митры. Говорят, они приближают предметы и увеличивают стократ природную остроту глаза…
Валерий напряг зрение и увидел, насколько похожа эта метка на клеймо Жамеса. Сделана почти также – но иная.
Другой золотых дел мастер оставил ее.
Но значит… Что же это значит? Как объяснить такую странность? Валерий почувствовал, что у него кружится голова и подкашиваются ноги. Может быть, это Вилер повелел сделать копию с амулета? Но он никогда не отдал бы племяннику подделку!
Но кто же тогда?! И зачем?
Он потряс головой, точно в надежде, что от встряски мысли встанут на место, точно детали головоломки – но чуда не произошло. Чем больше размышлял он над этой загадкой, тем сильнее запутывался.
В тот миг Валерий мучительно пожалел, что не может вырваться на свободу – хотя бы с тем, чтобы расспросить поподробнее всех, кто мог хоть что-то знать об амулете, ибо эта история внезапно приобрела для него столь необъяснимо важное значение, что затмила все заботы и тяготы дня сегодняшнего. Нумедидес мог сколько угодно злоумышлять против него, измываться, судить и допрашивать… Да что Нумедидес – весь мир мог провалиться в тартарары!
Валерия не интересовало ничего, кроме загадки Оберега Кулла. Ее разрешению он готов был посвятить последние мгновения своей жизни.
Принцу казалось, именно в этой тайне сокрыт исток всех прочих, и стоит лишь пролить свет во тьму, как мгновенно все станет ясным, найдет объяснение, и все мучения станут оправданы.
Смысла! Смысла жаждала его душа!
Точно зачарованный, принц не сводил глаз с амулета, крутящегося без остановки на шелковом шнуре. В лунном свете он казался иссиня-серым, точно сделанным из таинственного металла орихалка, заменявшего древним атлантам золото.
Лучи-протуберанцы трепетали, словно живые, а лик Митры казался сумрачным и зловещим.
Внезапно охрипший голос, послышавшийся за спиной, вывел принца из оцепенения.
– Какая замечательная вещица! Дозволит ли Ваше Высочество мне взглянуть на нее поближе?
Аой.

ВРЕМЯ ВОЖДЕЛЕНИЯ

В Алых палатах, бывших апартаментах принца Валерия Шамарского, Релата Амилийская готовилась ко сну. Служанка расчесала костяным гребнем и заплела в косу ее густые волосы, умастила душистыми маслами тело и обрядила госпожу в длинную, до пят, рубаху тончайшего батиста, и та опустилась в кресло у окна, задумчиво потягивая горячее молоко с медом и специями, что подавали ей перед сном ежевечерно. Служанка замерла у двери в ожидании, – обычно Релата просила ее поиграть на лютне, и иногда даже пела сама… У госпожи был несильный, но не лишенный приятности голос, и за последние несколько дней такие музыкальные вечера вошли у них в привычку. Однако сегодня Релата лишь устало махнула рукой.
– Ступай, Цинтия. Я позову тебя, если понадобишься.
Служанка безмолвно удалилась, и девушка осталась одна.
В спальне царил полумрак. Красноватые отсветы из-за ширмы, установленной перед камином, чтобы жар был не слишком сильным и случайная искра не попала на ковер, не разгоняли тьмы. Немного света могла бы подарить луна, – но она приказала слугам опустить шторы. Релате всегда лучше думалось в темноте.
Последние дни она намеренно гнала от себя все серьезные мысли, занимая себя всевозможными мелочами так, чтобы ни минуты времени не оставить свободной.
Она играла на лютне и пела, даже сама сочинила несколько простеньких песенок, до того грустных, что слезы наворачивались на глаза, и потому больше не стала их петь. Начала вышивать себе кушак, – ей давно хотелось попробовать изобразить сцены охоты, но прежде все как-то не хватало времени… однако теперь рисунок показался слишком уж сложным, а привычные цветы и птицы были неинтересны.
Еще она болтала со служанками в надежде разузнать последние дворцовые новости, – однако те были столь неутешительны, что Релата каждый раз жалела, когда вновь поддавалась искушению и заводила разговор. От безделья она стала есть слишком много сластей… и сегодня утром с отвращением заметила, глядя в зеркало, до чего округлились у нее щеки.
В общем, оттягивать неизбежное стало невозможным. Пора было принимать решение.
Удивительно еще, подумала девушка с горькой усмешкой, что пребывание ее в апартаментах Валерия Шамарского до сих пор не было обнаружено. Это избавило бы ее от необходимости самой заботиться о собственной судьбе… Но, к счастью, суета с покушением на короля, арестом принца и интригами вокруг престола оттеснила на задний план все прочие заботы.
Разумеется, когда начался этот нескончаемый поток кошмаров, Валерий был первым, о ком подумала Релата и к кому обратила все свои надежды. Он, столь чудесным образом явившийся ей в Амилии, словно посланный провидением Солнцеликого… Самой судьбою, казалось, он предназначен был избавить ее от этих чудовищных напастей, выхватить волшебным образом из закружившей ее стремнины надежным кольцом сильных мужских объятий.
Она так надеялась на него!
Но Валерий Шамарский предал ее.
Она видела в нем героя, спасителя, поражающего змееголового Сета, дабы спасти обреченную принцессу… Он же оказался обычным человеком, немощным и бессильным.
Когда пришла весть о покушении на короля и об аресте принца, она не отходила от дверей, с минуты на минуту ожидая его появления. Он должен был возникнуть из небытия, явиться перед ней, преодолев все преграды, сильный и уверенный, и унести ее прочь отсюда, в чудесное королевство солнца и любви… Если он настоящий мужчина, он должен был вырваться из темницы, чего бы это ни стоило, и прийти за ней.
Однако он не сумел спасти ни ее, ни спастись самому, и Релата чувствовала себя оскорбленной. Эти грубые мужланы, что ворвались в апартаменты наследника престола, приняв ее за дешевую куртизанку – о, как это было унизительно! Она чувствовала себя опороченной, растоптанной.
Когда солдаты наконец ушли, она трижды принимала ванну, в надежде смыть с себя воображаемую грязь, оставленную их похотливыми взглядами, но все было тщетно. С того мига она ждала Валерия вдесятеро сильнее. Он должен был прийти и отомстить за нее обидчикам! Только тогда она почувствовала бы, что чиста.
Но ожидание ее оказалось напрасным. Часы текли, точно бусины четок, неспешно перебираемые монахом. День сменился ночью, – она не отходила от дверей. Настал рассвет, за ним полдень, и вечер… но Валерия не было, и не было никаких вестей от него. Она поняла, что ждать долее бесполезно.
Настало время действовать.
Назавтра, досадуя на невозможность лично отправиться в темницу, она отправила туда мажордома принца, снабдив суммою, достаточной для подкупа стражей. Если понадобилось бы – она готова была отдать все, что имела, вплоть до жемчужных серег, подарка матушки, лишь бы удалось добиться свидания с Валерием. Она должна была увидеться с ним! Взглянуть ему в глаза, услышать из его уст заверения в том, что кошмару этому скоро настанет конец, и они вновь будут вместе… Но слуга принес неутешительные вести.
Валерий никого не желал видеть.
Сперва она не поверила собственным ушам.
– Ты лжешь, старик! Должно быть, ты попросту присвоил золото – или побоялся подойти к стражникам…
Но тот лишь укоризненно покачал головой, и слезы навернулись у него на глаза.
– Я служил еще месьору Орантису, отцу молодого господина, сударыня. Служил ему верно, и у него никогда не было причин жаловаться на меня! Если бы понадобилось, за молодого хозяина я отдал бы самую жизнь свою… Но я сказал вам чистую правду. Наемник, который охраняет его, готов был принять деньги. Мы даже сговорились насчет суммы… Но принц не пожелал никого видеть. Стражник сказал, наш господин сам просил, чтобы к нему не пускали ни единой живой души – кроме тех, разумеется, кому воспрепятствовать они бессильны. Принц Нумедидес, он сказал, бывает каждый день. Но внутрь не заходит, а только украдкой подсматривает в замочную скважину. Больше же – никого!
– Но почему?! – Крик Релаты был сродни вою раненого зверя. – Как он мог бросить в беде меня, всех нас… как мог не пожелать встретиться со мной?!
Старик-мажордом беспомощно развел руками.
– Не могу знать, госпожа. Поверьте, я готов сделать для вас все, что могу. Рано или поздно все прояснится. Не могут же они всерьез обвинять нашего господина в столь безумном деянии – это чистая нелепость! Происки этого Митрой проклятого недоноска… – Только так теперь среди слуг Валерия именовали Нумедидеса. – Но истина выйдет наружу. Суд Герольда оправдает его! Вот увидите, госпожа, все будет хорошо…
Но заверения старика не достигали сознания Релаты. Ее возлюбленный предал ее – вот все, что она знала. И тщетны все их упования на Митру, на справедливость Герольдов. Ее возлюбленный отказался ото всех тех, кто вверен был его заботам. От дома, от слуг, от самой Релаты, наконец! Он сложил руки, отказался от борьбы, отдался на милость палачей. Он недостоин более называться мужчиной!
Ее возлюбленный. О, да, она любила его больше жизни! Он был первым – и она знала теперь, что не сможет полюбить никого больше. Но он ранил ее в самое сердце, предал ее любовь… И Релата почувствовала, как умирает душа ее, засыхает, подобно цветку, и обращается в прах.
Душа ее была мертва, но тело еще дышало. Наивная бренная оболочка, не сознающая всей бессмысленности дальнейшего существования! Как поражена была Релата, обнаружив на следующее утро, что еще в состоянии дышать, двигаться, даже испытывать голод… Она не верила, что такое возможно.
И все же нужды тела брали свое. И теперь, когда ясна стала тщетность надежд и ожиданий, Релата Амилийская наконец сказала, что пришел час ей позаботиться о себе самой.
И лишь сейчас осознала до конца, как одинока она на свете.
У нее не было больше семьи.
Странно, все это время она даже не вспоминала о них, жила точно во сне, не зная ни слез, ни скорби – точно сама Дерэкто набросила на нее полог забвения. Валерий стал для нее семьей, заполнил собою весь мир. Там, где он, был ее дом, ее единственный очаг, и ей не нужно было другого, и она не желала помнить ни о чем более. Но теперь пелена с ее взора спала, и чувство это показалось смехотворным. Наваждение! Самообман! Валерий не дал ей ни семьи, ни крова, – лишь временное ненадежное пристанище, да и то было отнято у нее злодейкой-судьбой.
И теперь Релата чувствовала себя, точно путник, застигнутый грозой посреди чистого поля, – ни души вокруг и негде укрыться от непогоды. Не к кому обратиться за помощью и советом, некуда бежать. Ей было так жаль себя, что она готова была разрыдаться, – и все же сдержала слезы. Стоит сейчас начать плакать, и она уже не сможет остановиться.
Релата допила остывшее молоко и отставила прочь кружку. Огонь в камине почти прогорел, и от окна потянуло холодом. Но слуг звать не хотелось. Она подумала, что, может быть, все же стоит лечь спать… А подумает обо всем она лучше завтра. На свежую голову. Завтра. При солнечном свете она почувствует себя бодрее. Тогда будет проще принять решение.
Возможно, стоит обратиться за помощью к Нумедидесу. Помнится, она была ему небезразлична. Возможно, он не откажется помочь ей и теперь.
Или выбраться тайком из дворца и явиться к одному из старых друзей отца… якобы все это время после нападения на Амилию она скиталась в лесах и лишь сейчас добралась до столицы. В конце концов, она единственная наследница Тиберия – это кое-что да значит!
А может, сделать еще одну попытку увидеться с Валерием? Не могла же она оставить его на произвол судьбы! Но нет. Это было бессмысленно. В первую очередь следовало позаботиться о себе.
Но ни одна из этих альтернатив не прельщала девушку. Каждая таила опасности, и куда спокойнее казалось не двигаться с места, не привлекать внимания, затаиться, точно мышь-полевка, когда кружит над полем ястреб. Принять решение означало, что необходимо сделать выбор. Остановиться на чем-то одном – и жалеть потом, что не поступил иначе. Для этого у нее недоставало душевных сил и уверенности.
Нет, она не будет ничего предпринимать. Ее жертвы Митре всегда были обильны, а молитвы горячи и искренни. Пришел черед Солнцеликого порадеть о ее судьбе. Она положится на его волю. Пусть укажет ей путь.
Релата поднялась и потянулась, закинув руки за голову, наслаждаясь ощущением скользящей по коже шелковистой ткани. Да, так будет лучше. Отдаться бурным волнам, в надежде, что течением ее вынесет к тихой гавани. Митра должен подать ей знак! Возможно, во сне?
Тихий шорох за дверью вдруг привлек ее внимание.
– Что такое? – спросила она сердито, недоумевая, зачем слугам тревожить ее в столь поздний час. Сердце тревожно забилось, чуя недоброе…
Взъерошенная со сна головка горничной просунулась в дверь.
– Там принц Нумедидес, госпожа. Он говорит, что знает, что вы здесь. Он ничего не желает слушать. И хочет видеть вас немедленно.
Медленно, точно двигаясь в воде, Релата сжала руки у горла. Несколько секунд она молчала, не сводя с испуганной служанки застывшего, ничего не выражающего взгляда.
– Да, – приглушенно отозвалась она наконец. – Солнцеликий дал мне знак. – И уже громче добавила: – Пригласи принца войти. И подай мне накидку…
Войдя в комнату, Нумедидес сел, не дожидаясь приглашения, придвинув кресло ближе к очагу и сложив ширму. Релата осталась стоять у окна, побелевшими пальцам теребя отвороты атласной накидки.
Оба молчали.
Она была смущена и испугана. Вся неловкость и двусмысленность ситуации открылась ей неожиданно ясно, и на миг обретя способность взглянуть на положение свое со стороны, она преисполнилась недоумения. Что подумает о ней принц, увидев ее здесь, в покоях мужчины, с которым она не была ни обвенчана, ни даже помолвлена? Что она делает здесь, вправе спросить он, когда место ее в храме Митры Скорбящего, у урны с прахом родных! Что она делает здесь?
Она не смела поднять глаз на Нумедидеса. В былые времена она была с ним сурова. Смеялась над ним. Была язвительна и надменна. О, не со зла, нет, – но по обычаю хорошеньких девиц, с бездумной жестокостью, на которую им словно бы дает право красота. А теперь от него, от его прихоти зависела ее будущность. Ее судьба. И она сознавала, что никакие ее слова и слезы теперь не изменят его решения. Нумедидес поспешил явиться сюда, должно быть, как только прознал – от кого, хотелось бы ей знать! – о том, что Релата здесь. Должно быть, он хотел посчитаться с ней за прошлые оскорбления, за то, что она предпочла ему Валерия. Она сама дала ему в руки оружие против себя. И все же Релата не желала унижаться, умоляя о сострадании…
Принц также молчал, однако казалось, тишина ничуть не смущает его. С оскорбительной бесцеремонностью он разглядывал девушку, подолгу задерживая взгляд на груди и ногах, точно выбирал на ярмарке лошадь и никак не мог решиться развязать кошель. Затем также внимательно принялся осматривать комнату, наспех задернутый полог кровати, начатую и заброшенную вышивку на низком столике у камина, букет увядающих хризантем на каминной полке.
Потом он вновь посмотрел на нее. Взгляд был уверенным, точно он пришел к какому-то окончательному решению, и внутреннее чутье подсказало ей, что от этого человека ей едва ли следует ждать добра.
Молчание становилось невыносимым. Она пожалела на миг, что велела прогнать накануне менестреля Валерия. Конечно, этот фигляр был бездарен и с омерзительным характером, но сейчас она могла бы позвать его спеть для них. Любой предлог бы сгодился, лишь бы не оставаться с принцем наедине. Его безмолвное присутствие становилось попросту пугающим.
Но все покинули ее – даже слуги. По непривычной тишине за дверью она догадалась, что все они разбежались прочь, покинули ее. Рассчитывать можно было лишь на саму себя.
И все же чего хочет принц? Как он может молчать так долго?! Молчать – и так дерзко разглядывать ее. Релата ощутила, как краска предательски заливает лицо под его пристальным взглядом. Как он смеет так мучить ее?!
– Ваше Высочество… – Едва открыв рот, она тут же прокляла собственную несдержанность. Не надо – ах, не надо было ей начинать разговор первой! Не надо было давать ему преимущество и в этом. Да еще голос ее так некстати сорвался, выдавая нервозность и страх… Но отступать было невозможно. И, собрав остатки мужества, Релата продолжила:
– Чем обязана удовольствию видеть вас в столь поздний час?
Молчание повисло вновь. Принц продолжал смотреть на нее, точно и не слышал вопроса, затем внезапно рявкнул, и голос показался ей совершенно чужим:
– Сядь!
Противиться было бессмысленно. Единственной надеждой, что оставалась у Релаты, было поговорить с Нумедидесом начистоту, заставить быть с ней откровенным, забыть былые обиды. А стало быть, перечить ему было опасно.
Релата вздохнула и, сделав несколько шагов, опустилась в кресло напротив принца.
– Мне странен ваш тон, принц, и странно ваше появление здесь в столь неурочный час. – Она выжидательно взглянула на него, но, не дождавшись никакой реакции, продолжила неуверенно:
– Впрочем, вы не поверите, но я даже рада вашему приходу. Неизвестность столь мучительна. И эти последние дни – вы не поверите, как тяжело мне пришлось!
Однако, если Релата и надеялась вызвать у Нумедидеса сочувствие, надежды ее были тщетны. Он по-прежнему смотрел на нее этим мертвенно цепким взглядом, от которого шли по коже мурашки, и не говорил ни слова. Затем внезапно, не сводя с нее глаз, достал из кармана и принялся вертеть в руках синий футлярчик из шагреневой кожи.
Релата обратила внимание на странные перстни, унизывавшие пальцы принца. Массивные, совсем непохожие на изящные кольца, что носил он прежде. Приглядевшись, она вдруг поняла, что они не золотые, но медные, и это показалось ей странным. Почему вельможный принц нацепил вдруг дешевые безделушки, которые постеснялась бы надеть даже нищая зингарская танцовщица?
Впрочем, ей было не до украшений сейчас. Усталость опустилась на плечи девушки свинцовой тяжестью. Все страдания и страхи этих дней, бесплодное ожидание, слезы по тому, что было, что могло бы быть, и чего не будет уже никогда… Внезапно, сама того не ожидая, она всхлипнула:
– Как же я устала! О, Митра…
Она все еще пыталась добиться его жалости, но реакция принца оказалась совсем не такой, как хотелось Релате. Нумедидес внезапно подался вперед, лицо его исказилось от ярости. Пальцы, вцепившиеся в подлокотники, побелели от напряжения.
– Митра?! Как ты смеешь взывать к нему, грязная, лживая девка? Как ты смеешь взывать к нему – при мне?!
Он разъярился, услышав имя Пресветлого из моих недостойных уст, поняла Релата. Сперва она испугалась – но лишь на мгновение. И разозлилась. Грязная, лживая девка – подумать только! Еще никто и никогда не называл ее так!
Но злость и страх внезапно уступили место униженному облегчению. Он прав! Она и впрямь не более чем девка. С болезненным удовольствием Релата повторяла про себя эти слова. Грязная. Лживая. Он имел полное право называть ее так. Она предала отца. Предала весь свой род. Изменила своему наследию – и все ради вожделения к мужчине. Ради слепой животной похоти, в которой не было ни инга любви! По глупости и себялюбию! Да. Нумедидес имел право говорить ей такие слова – и даже худшие. Даже ударить ее!
Но он замолчал, и она ощутила боль разочарования. Почему он не говорит ничего? Почему не осыпает ее ругательствами, которые она тысячу раз заслужила? Почему он опять лишь смотрит на нее?!
– Вы не смеете говорить со мной таким тоном!
Ее голос сорвался на крик. Релата никогда не призналась бы даже себе самой, что криком этим пытается спровоцировать Нумедидеса на новые оскорбления. Но втайне она жаждала его грубости. Эти отвратительные слова, что он бросил ей, точно шлюхе из портового кабака, принесли неожиданное облегчение, об истоках которого она не смела и догадываться.
– Никто не имеет права говорить со мной так!
Он расхохотался в ответ. Затряслось рыхлое тело, затянутое в шелка и бархат, и Релата почувствовала отвращение. Теперь она разозлилась по-настоящему. Она уже готова была вскочить, вцепиться ему в лицо, точно дикая кошка, когтями разодрать эти красные губы… Как вдруг смех его замер так же внезапно, как и начался, и голосом, резким, точно удар бича, так что у нее мурашки пошли по коже, он бросил:
– Со шлюхой, забывшей о долге и чести, я не буду говорить по-другому! С той, что попрала родовое достоинство, что осквернила прах отца…
Он весь раздулся от этих нелепых выспренних слов, так неискренне звучавших в его устах, и внезапно Релате сделалось смешно. Она знала, что это верный признак истерики, – когда отчаяние столь резко сменяется беспричинной веселостью, – но ничего не могла с собой поделать. И остановиться было уже превыше ее сил.
– Вы забыли последнее, самое главное преступление, принц, – подсказала она елейным голоском, с трудом удерживаясь, чтобы вновь не закричать. – То, что я предпочла вашего кузена вам. Ведь вы именно это ставите мне в вину, не так ли? И именно за это намереваетесь меня покарать?
Если Нумедидес и замялся, то лишь на мгновение. Он с ненавистью посмотрел на Релату, и пальцы его вновь впились в резные подлокотники.
– Я – твой государь и повелитель, презренная тварь! И я волен миловать и карать любого по своему усмотрению!
Она рассмеялась ему в лицо, наслаждаясь игрой с огнем. Она была точно натянутая струна, все внутри звенело от напряжения, и вид его ярости был сладостен ей в эту минуту.
– Я, может быть, и тварь… а возможно и нет. Это только пустые слова… Но вот тебе моим государем и повелителем не быть никогда! Все равно королем Суд Герольда изберет Валерия – все так говорят!
Если до сих пор ей казалось, будто Нумедидес в ярости, то теперь она поняла свою ошибку. И видя, как наливаются кровью его глаза, как багровеет заплывшее жиром лицо, Релата испугалась по-настоящему.
– Валерию королем не быть, – прошипел Нумедидес. – Заруби себе на носу, девка! Издохнет, как собака. Как твой папаша, да… Чтобы не лез не в свое дело. Не становился поперек дороги!
В какой-то момент речь его сделалась совершенно бессвязной, и Релата с ужасом подумала, что он, должно быть, бредит. На миг ей показалось, будто принц накурился ядовитого зелья, что в последние годы стали привозить из Кхитая торговцы, – зелья, что повреждало рассудок, вызывая грезы столь реальные, что безумцы готовы были на любое преступление, лишь бы урвать еще хоть глоток сладостных видений… Однако тут же голос Нумедидеса вновь зазвучал отчетливо, взгляд сфокусировался и обрел ясность, и она поняла, что ошибалась. Как бы ужасно ни звучали слова принца, они не были порождением бреда.
С трудом она осознала, что он говорил о скорой гибели Валерия – так, словно жизнь и смерть принца была в его власти. Более того, кажется, он сказал что-то об отце, – словно бы тот в чем-то помешал ему… Но эта мысль была слишком ужасна. Релата не могла поверить в то, что слышала своими ушами.
– Митра помилуй нас всех, если он станет королем, – прошептала она.
Внезапно Нумедидес вскочил. Не успела она опомниться, как его искаженное от ярости лицо оказалось прямо перед ней, а руки сомкнулись на горле.
– Я же сказал тебе, – прохрипел он, брызгая слюной. – Не смей произносить при мне это имя!
Она попыталась удержать его взгляд, – но это было все равно что нести в ладонях раскаленные угли. Еще никогда в этой жизни ей не было так страшно… даже когда понесла однажды ее лошадь, испугавшись выскочившей из-под копыт перепелкой. Чувство нереальности происходящего надежно хранило ее прежде, не давая испытать настоящего страха; уверенность в том, что все это происходит не наяву, что это точно дурной сон, который прервется в любой момент, прежде чем она действительно испытает боль.
Но теперь спасительная завеса была сорвана. У Релаты не оставалось сомнений. Теперь это было по-настоящему. Не кошмар, не игра, не плод больного воображения. Она действительно была здесь, в пустой комнате, наедине с разъяренным безумцем, без всякой надежды на помощь или спасение.
Нумедидес продолжал трясти ее за плечи, выкрикивая какие-то ругательства, брызгая слюной, – но она едва слышала его. И лишь губы ее, почти независимо от ее воли, то ли как защитную молитву, то ли как вызов, шептали: Митра… Митра… Митра…
– Заткнись, гадина! Заткни свою грязную пасть! Принц с силой ударил ее по лицу, и медные перстни на толстых пальцах больно оцарапали губы. Она почувствовала, как кровь теплой струйкой сбегает по подбородку, но все внутри у нее точно онемело, и не было даже сил поднять руку и утереться. И внезапная ненависть, которую она почувствовала в этот миг к Валерию, была так велика, что затмила даже страх.
Это он повинен во всем, что происходило с ней сейчас!
Убийца! Предатель! Развратник!
В этот миг отчаяния и боли она забыла, что сама отдалась принцу, что сама натворила все глупости, за которые так дорого пришлось заплатить.
Нет! Это он, Валерий, ее возлюбленный, тот, от кого она ждала защиты и поддержки, бросил ее в трудную минуту! Это он не пришел ей на помощь, когда должен был прийти. Ей было страшно – и она ненавидела его.
Возможно, она потеряла сознание…
Ибо, когда пришла в себя, жестокие руки уже не терзали ее, и в комнате вновь воцарилась тишина, нереальная и пугающая после недавнего взрыва страстей. Релата пугливо приоткрыла глаза.
Нумедидес по-прежнему был рядом, но теперь он стоял на коленях перед ее креслом. Заметив, что она пришла в себя, он как-то криво улыбнулся, почти смущенно, и нерешительно протянул к ней руку.
– У тебя кровь, – прошептал он. Кончиками пальцев он провел по подбородку, и она инстинктивно отдернула голову, однако прикосновение его было неожиданно ласковым. – Кровь…
И правда, кончики пальцев его были измазаны алым. Несколько мгновений он смотрел на них, внимательно и удивленно, затем медленно поднес к губам и облизал.
– Кровь, – повторил он вновь и улыбнулся.
Сама не зная, откуда взялись у нее силы, Релата взглянула ему в глаза.
Это было так странно, – затишье после бури. Спокойствие и нежность после ярости И страха.
Облегчение переполняло ее. Он больше не кричит. Он не сердится на нее.
У нее закружилась голова, точно она наглоталась дурмана, точно сама накурилась кхитайского зелья. Он почти нежен с ней. Какое блаженство! С робкой признательностью она улыбнулась Нумедидесу. Ей так хотелось утешения и ласки. Ей так хотелось покоя.
Должно быть, он понял это. Он вновь протянул руку и коснулся ее щеки. На сей раз Релата не отпрянула, но напротив чуть заметно подалась к нему. Он пристально посмотрел ей в глаза. И в ответном взоре прочел согласие.
– Ты будешь моей!
Она кивнула. Нумедидес поднялся, увлекая ее за собой. Неловкими пальцами девушка потянула за завязки, и атласная накидка упала на пол. Он притянул ее к себе и, склонившись над ней, приник к пораненной губе, откуда еще сочилась кровь. Она ощутила боль, когда он прикусил царапину зубами, – но боль эта была сладостна, и она растворилась в его объятиях, уносясь на волнах мучительной истомы. «Я твоя! Твоя навсегда!» – хотелось ей кричать, но жадные поцелуи принца замкнули ей уста.
Лес, густой и дремучий, расступился внезапно, и красавец-олень вышел на поляну. Олениха-важенка, ожидавшая его, вскинула голову, кося лиловым глазом. Он приблизился. Запах мускуса дразнил обоняние, и олень всхрапнул призывно, подзывая ее. Важенка несмело откликнулась на зов.
Принц повалил девушку на ложе. Она ощущала горячую тяжесть его тела. Ей казалось, она растворяется в этом огне, тает от его прикосновений. Он был то ласков, то жесток, руки терзали податливую плоть. Как непохоже это было на неуверенную страсть Валерия, невольно подумалось ей, и Релата приникла к груди Нумедидеса, требуя новых объятий.
Олениха недолго противилась ему. Всепобеждающая страсть самца опалила ее огнем, и она забила копытцами, нежными укусами торопя его. Он наслаждался ее крепкими мышцами, перекатывающимися под кожей, атласной шерсткой, мощными стройными ногами. Эта самка была под стать ему! И он трубно взревел, оповещая весь лес о своем счастье.
Нумедидес застонал. Пальцы его вслепую шарили по нежной коже девушки, мяли, давили, царапали. Прикосновения его обжигали и, забыв себя самое, Релата стонала и извивалась на влажных от пота простынях, раздавленная его тяжестью. Она сама раскрылась перед ним, открывая мужчине доступ в потаенное свое естество, изнемогая от желания, но он медлил, словно нарочно терзая ее. Ей казалось, она сходит с ума.
Важенка, еще недавно такая надменная, недоступная, обезумела от страсти. Тонкими ногами она взрывала влажный мох, выгибала спину, гарцуя перед самцом, кусала за шею, чтобы поторопить его, запрокидывала голову, цепляя за ветви рогами. Запах мускуса, исходивший от нее, сделался томительно невыносимым. Олень замер на мгновение – и наконец покрыл ее. Жаркое влажное лоно сомкнулось вокруг его напряженной плоти. И торжествующий вопль вырвался у обоих животных, сотрясая замерший в трепетном ожидании лес.
Как она желала его! «Возьми меня! Возьми!» – шептали искусанные в кровь губы. И Нумедидес, не в силах долее противиться ее яростному призыву, на мгновение сжал Релату в объятиях, так что у нее затрещали все кости, словно он намеревался переломить ее пополам – и внезапным резким движением развернул ее спиной к себе. Она не успела опомниться, не успела даже вскрикнуть, как ой вошел в нее. Мелькнула мысль, что он сделает с ней что-то недоброе, грязное – мелькнула и растаяла в волнах пронзительного, острого наслаждения, равного которому Релате еще не доводилось испытывать. Как мучительно-сладостна была их любовь! Как мощно и неудержимо пронзал ее Нумедидес, точно рог сказочного единорога распарывал ее лоно!
Она закричала… И его крик раздался в унисон.
Обессиленные, торжествующие, они рухнули на ложе любви.
Нумедидес поднялся с постели и, довольный, потянулся, оглядывая бесстыдно раскинувшееся на простынях обнаженное тело, похожее на огромную морскую звезду. Релата спала, провалившись в забытье, измученная его яростным натиском, – но принц спать не мог. Он, вообще, замечал в последнее время, что сон все чаще бежит его, и лишь крайняя степень утомления позволяла хоть ненадолго погрузиться в блаженную дрему. Однако сейчас он был этому даже рад.
Пожар, бушевавший в душе его, не утоленный даже убийством немедийца, наконец улегся. Мощь Бога-Оленя не распирала его более, излившись потоком огненного семени. Возможно, эта шлюха понесет…
А ведь это кровь у нее на губах так его возбудила! Он и не думал, что получит такое удовольствие. Хотел сперва помучить ее, поизмываться всласть. Ну ничего, на это еще будет время.
Нумедидес начал одеваться. Пожалуй даже, он не станет пока отправлять ее к праотцам, как хотел сперва. Конечно, это было бы самым разумным решением, и первым, что пришло в голову, когда он услышал от немедийца, что Релата жива и скрывается у Валерия.
Подумать только, пренебречь им, Нумедидесом, и возлечь с этим предателем и убийцей! Уже за одно это она заслужила тысячу смертей!
Но теперь все стало на свои места. И пусть ему претило подбирать за кузеном объедки, но у него еще будут женщины. Множество женщин! Достаточно, чтобы утолить ненасытный пыл оленя-самца. Но эта, первая, станет символом его власти. И когда она займет свое место на жертвенном алтаре Цернунноса – он сполна насладится ее сладкой кровью.
А пока пусть живет. От нее еще может быть польза. Набрасывая короткий плащ на плечи, Нумедидес ухмыльнулся, в подробностях представляя, какого именно рода пользу может извлечь из этой красотки.
В дверях он на миг задержался, окидывая прощальным взглядом бледное тело на белых простынях, так похожее на другое тело, точно так же лежавшее у его ног на белом речном песке.
Кровь, подумал он с наслаждением. Кровь и мольбы о пощаде, что может быть прекраснее. Не забыть бы в следующий раз захватить с собой плетку!
Он бесшумно затворил дверь.
Тьма над дворцом неохотно уступала место рассвету, промозглому и серому, и капли росы выступили на камнях, точно пот на челе умирающего. Ночь кончилась.
Ночь еще только начиналась.
Когда Релата пробудилась ото сна, за окном уже был день. Она потянулась, не понимая, почему так мучительно ноет все тело, и откуда эта сладкая истома.
Постепенно воспоминания о прошедшей ночи вернулись, и щеки девушки залились румянцем. Как могла она?! Как посмела?!
И все же вспоминать о том, что случилось между ней и Нумедидесом, было наслаждением. Она принялась в мельчайших подробностях восстанавливать все, что произошло, испытывая при этом стыдливое, болезненное удовольствие. Как он мучил ее! Как терзал! И как хорошо ей было с ним!
Никогда с Валерием ей не было так хорошо.
Никогда к Валерию она не испытывала и тени тех чувств, что питала сейчас к Нумедидесу.
И как она могла презирать принца прежде? Но то было давно – когда она еще не знала его. Но теперь она искупит свою вину перед ним. Она будет нежна и покорна, будет предупреждать малейшие его желания. Она подарит ему блаженство.
Релата не могла сдержать счастливой улыбки. Как чудесно, что принц тоже любит ее! Им будет хорошо вместе. Никто и никогда не осмелится встать между ними!
Жаль только, он ушел, не сказав ни слова. Должно быть, не осмелился тревожить ее сон. Но если бы хоть что-то оставалось на память от него, ей легче было бы дождаться следующей встречи. Наверняка он придет к ней вечером!
Поднявшись с постели, Релата прошлась по комнате, потягиваясь и рассеянно глядя по сторонам. Комната, ставшая такой привычной за эти дни, вдруг показалась совсем чужой. Все здесь напоминало ей о Валерии, но она не желала больше помнить о нем. Надеюсь, принц заберет