подарил ей мгновения неземного блаженства? Он вспомнил, как невозмутимые слуги за ноги вытаскивали из Алых Палат мертвое тело дочери Тиберия. А оно извивалось по змеиному – так, словно в нем не было костей… И содрогнулся от отвращения.
Мерзавка была неодета, лишь из растрепанной прически торчала странная шпилька, покрытая красными мраморными разводами.
Все были уверены, что Релата Амилийская погибла при разгроме Амилии, и принц решил не поднимать шума вокруг ее странной гибели. Он даже не удосужился пригласить лекарей, чтобы выяснить, отчего умерла его возлюбленная, вместо этого распорядившись, чтобы мертвое тело убрали с глаз долой, завернули в холстину, а ночью отвезли на берег Хорога, привязали камень на шею и бросили в воду.
Тварь, ускользнувшая от алтаря Цернунноса, недостойна погребения!
А всем, кто видел ее в покоях принца, он отрежет языки.
Нумедидес подошел к резному шкафчику и выдвинул потайной ящик. Внутри, на подушке синего бархата лежал солнечный диск с человеческим лицом, окруженным лучами, попеременно прямыми и извилистыми.
Нумедидес скривился, будто вместо золотого талисмана увидел скользкую бородавчатую жабу.
И как он мог поклоняться раньше такому отвратительному богу?
Благо, Звероликий даровал ему истинное зрение!
Принц потянулся к оберегу, но тут же отдернул руки. Проклятый диск будет жечь его плоть даже через толстые кожаные перчатки.
Он оглянулся назад. Взгляд упал на съежившегося пажа.
– Подойди сюда! – процедил он.
Мальчик испуганными шажками приблизился к принцу.
– Ближе!
Тот сделал еще один крохотный шажок.
– Возьми эту мерзость, – он кивнул на талисман, – и брось его в пламя очага!
– Но, месьор… – протянул паж, не решаясь прикоснуться к драгоценной реликвии, изображающей Пресветлого.
– Делай что тебе говорят! – пронзительно завизжал Нумедидес и хлестнул мальчишку по лицу кружевным платком.
Паж бережно взял талисман. На глаза его навернулись слезы.
– Бросай! Ну бросай же!
Мальчишка, всхлипнув, швырнул Оберег прямо в огненную пасть камина. Пламя вспыхнуло, будто кто-то плеснул в очаг брагой. И загудело сильнее, чем прежде.
Языки пламени – прямые и искривленные – жадно лизали валузийскую драгоценность. Нумедидес знал: пройдет немного времени, и проклятый амулет превратится в желтую лужицу расплавленного металла.
И он выполнит свой долг перед Древним.
Принц схватил стоящую у камина бронзовую кочергу в виде когтистой лапы неведомой птицы и стал яростно ворошить дрова.
– Вот! – скалился он. – Нет больше Оберега Кулла! Запомни этот миг, пащенок!
Он обернулся к пажу, онемевшему от жалости к красивой вещице.
– Ты был последним, кто видел амулет Падшего Бога! Низвержен остатний оплот Солнцерогого под этими небесами, и ничто уже не сможет сдержать поступь Звероликих. Да пребудет Цернуннос!
Глаза его закатились в благоговейном восторге. По толстым щекам катились крупные слезы. Цернуннос! Бог-Олень! Благослови своего недостойного сына! Он чувствовал себя Капитаном, приводящим истерзанное штормами судно в тихую гавань; трудолюбивым Хлепопашцем, срезающим колос, изъеденный спорыньей; добрым Рыбарем, отпускающим серебристый сверкающий улов обратно в реку.
Да пребудет Цернуннос!
Резко развернувшись на каблуках, принц направился к двери. Паж двинулся за ним, торжественно неся на пунцовой подушке украшенный лилиями жезл, символ достоинства Верховного судьи королевства.
Ибо принц Нумедидес шел вершить Правосудие.
В маленькой комнатке, что находилась прямо перед входом в зал заседаний, его уже ждали.
И опять эта притворная скромность.
Нарочитое самоуничижение.
Какой негодяй все это придумал?
Судьи входили в огромный зал, самый роскошный и представительный во дворце, не через главный вход, – огромные, чуть не с городские ворота размером, двери, окованные серебром и украшенные чеканными изображениями деяний Митры и иных Светлых богов, – но через маленькую неприметную дверцу справа, у самого судейского помоста.
Нумедидес дал себе слово, что изменит это при первой же возможности и уничтожит все изображения Солнцерогого, заменив их на лики Истинного Бога!
Столько всего предстояло сломать, изменить… У него в буквальном смысле чесались руки.
Он кивнул семерым вельможам, дожидавшимся его в маленькой приемной. Они склонились перед ним. Автоматически он отметил тех, кто, по его мнению, прогнулся недостаточно низко.
Их было четверо.
Это могло бы встревожить, – когда бы по давней привилегии, при всем внешнем равноправии судей, королю не было даровано два голоса. Он холодно обвел взглядом советников, ожидая, кто из них осмелится заговорить первым.
Как он и ожидал, это был Матильд Марийский, отец красавчика Феспия, давний боевой друг короля Вилера и Тиберия Амилийского.
– Ваше Высочество, – дребезжащим старческим тенорком начал он, подчеркивая обращение, и продолжил с подчеркнутой сухостью. – Мои… друзья… убедили меня в необходимости этого суда, и долг повелел мне прийти. – Он втянул в себя воздух, точно пытаясь придать особый вес своим словам. – Прийти хотя бы для того, чтобы образумить вас, Ваше Высочество. То, что вы затеяли, противоречит обычаю! Здравому смыслу! Долгу сыновней почтительности, в конце концов! Разве положен в саркофаг прах почившего короля, что с такой поспешностью мы забыли о нем? Разве доказана вина принца Валерия, что нас собрали здесь произнести ему приговор? И не велит ли нам закон, чтобы Суд Герольда решал вопрос о престолонаследии, прежде чем возможно будет короновать нового правителя?
Старый глупец, чьи ступни скрючены подагрой!
Однако в глазах еще двоих, по меньшей мере, Нумедидес заметил сочувствие словам вельможи. Все они числили себя хранителями традиций королевства, наставниками неразумного юношества, столпами премудрости и невесть кем еще… Они даже не усомнились ни на миг в своем праве давать ему советы.
Ну ладно. Сейчас он им покажет!
Лицо Нумедидеса внешне оставалось совершенно невозмутимым, а голос обманчиво мягким, и лишь пальцы конвульсивно сжались на отворотах плаща, когда он произнес:
– Ваши слова – верх благоразумия, граф, и я весьма благодарен вам за совет.
Если старик и уловил издевку в его тоне, он не подал виду.
– Однако, увы, я вынужден напомнить вам некоторые обстоятельства, о которых вы, как видно, забыли. Что, впрочем, вполне простительно – добавил он снисходительно, с почти отеческой улыбкой: – Годы ваши уже не те, а напряжение последних дней могло подкосить и не столь крепкий организм. Я понимаю, что служба дается вам тяжело, а положение советника требует слишком многого…
– Ты что же, намекаешь, что я не ко двору стал, щенок?
Старый вояка вмиг позабыл о всяком благоразумии. Побагровевший, часто моргая слезящимися глазами, он с ненавистью уставился на Нумедидеса.
– Король – твой король! – едва успел отдать душу Митре, как ты уже вздумал порядки новые наводить? Старых слуг отечества оскорбляешь? Да когда я защищал с мечом в руках Венариум, когда я проливал за Аквилонию кровь – ты, ты…
Он закашлялся, не в силах продолжать. Стилий Карнейский, его ближайший друг, поддержал старика, с робкой укоризной косясь на принца. Отдышавшись, Матильд обвел глазами советников, точно ища у них сочувствия.
Большинство, однако, стыдливо отводили взгляд. Да, Нумедидес постарался неплохо…
И, не дождавшись поддержки, старый граф продолжил обреченным тоном, точно осознав наконец, насколько тщетны все его потуги восстановить справедливость:
– Я не собираюсь угрожать вам, принц, – я взываю к вашему разуму и чести. Остановитесь! Задумайтесь над тем, что творите! Разве одобрил бы содеянное нами король?
Голос его сделался под конец совсем жалким, плаксиво-просительным.
Старик… Огня в нем хватило лишь на короткую вспышку, для долгой борьбы силы были уже не те. Теперь, если он и не бросит черный шар в корзину, когда придет время, то, по крайней мере, и шум больше поднимать не посмеет.
Выдохся!..
– Граф говорит правду, Ваше Высочество, прислушайтесь к его словам! – неожиданно поддержал Матильда другой советник.
Нумедидес нахмурил брови.
– Вы желаете, чтобы мы вынесли обвинительный приговор наследнику престола! Каковы бы ни были доказательства, уличающие принца, они не могут быть бесспорны. Так не лучше ли предоставить это суду Солнцеликого?
Принц оскалился.
– Боитесь ответственности, советник? Боитесь осудить преступника, убийцу короля, лишь потому, что у него голубая кровь? Страшитесь лучше гнева небес за ваше малодушие!
– Наш долг повелевает нам думать прежде всего о благе королевства, – возразил старик. – А смута и междоусобица не может пойти на пользу Аквилонии.
Про себя Нумедидес подумал, что, как видно, слишком мало пообещал этим слизнякам. Нужно было быть щедрее… Ну да что толку жалеть теперь. И если не удалось поладить с ними добром – кнут погонщика быстро призовет к порядку упрямое стадо.
– Спасибо, что напомнили мне о долге и чести, советник, – ледяным тоном отчеканил принц.
Все прочие тотчас насторожились, точно гончие, чующие завершение охоты.
– Как-нибудь я рад буду расспросить вас, что именно вы понимаете под столь звучными словами. Полагаю, это доставит мне немало забавных минут… Но пока я скажу вам, как понимаю их я!
Голос его сорвался на крик. Судя по испуганным взглядам вельмож, вид его был страшен.
– Король отдал Митре душу – это вы верно сказали… советник. Только позабыли, видно, отчего смерть настигла Его Величество. Позабыли, кто направлял руку убийцы!
Кто привнес смуту и ужас в Аквилонию! Кто разбудил в священном Валонском лесу чудовище, намереваясь с его помощью испепелить и залить кровью всю страну. Быстро же вы забыли об этом, граф! Как забыли, похоже, о том, как потешились демоны преисподней в Амилии. Скажите, куда теперь отправятся они творить свои бесчинства – в вашу вотчину… или прямо в Тарантию?
Побледневшие вельможи внимали каждому его слову, и на лицах их был неприкрытый ужас. Нумедидес по праву мог гордиться собой.
Новообретенная сила и на сей раз не подвела его. Усилием воли он мог бы подчинить себе этих болванов, даже если бы просто рассказывал им детскую считалочку… Все, что они видели, – это наводящие ужас картины пожарищ, разоренной земли и рек крови.
– Встать на пути у сил зла, сеющих хаос и разрушение, – вот как я понимаю свой долг! Принц Валерий преступил закон Аквилонии, поднял руку на венценосца, искал поддержки у служителей Тьмы – этих преступлений достаточно, чтобы осудить его на смерть. И лишь изменник может думать и чувствовать иначе!
Это было уже неприкрытой угрозой, и, похоже, советники осознали и то, что не было сказано Нумедидесом. Каждый, кто посмеет встать у меня на пути, умрет, говорил он им.
Несколько томительных мгновений длилось молчание. Затем все как один покорно склонили головы. Перед ним – их господином! И кто-то, возможно, даже сам Матильд, пробормотал:
– Вина принца Валерия не требует доказательств. Пора начинать суд, месьоры. Я кликну, чтобы привели подсудимого.
В тот самый миг, когда семеро советников во главе с наследным принцем после должного обращения к Солнцеликому Митре с просьбой позволить им судить справедливо и карать безжалостно, после короткой приветственной речи к придворным, рассевшимся на длинных установленных полукругом перед центральным помостом скамьях, и прочих необходимых церемоний заняли наконец свои места на возвышении, и Нумедидес взял в руки жезл, символ власти, дарованной вершителю правосудия вышними силами, – в тот самый миг Валерий Шамарский пробудился от дремы, в которую за последние дни привык погружаться в любое время, практически мгновенно, когда никто не беспокоил его, от отвратительного скрежета дверного засова.
Втайне он подозревал, что отнюдь не леность и нерадивость стражников виной тому, что никто до сих пор не удосужился смазать замки на двери его темницы. Скорее, то была тайная пытка, плод изощренной фантазии тюремщиков, с целью лишить его покоя и окончательно свести с ума.
Он ненавидел этот звук! Он стал для него символом вторжения внешнего мира в столь тщательно оберегаемый покой его снов и видений, – и он ненавидел его.
Внешний мир был груб и докучлив. Принц не хотел возвращаться, даже мысленно, в ту ненавистную жизнь, что осталась за стальной дверью. Уж лучше здесь, в тюремной камере, так похожей на монашескую келью, проводить время в раздумьях и философских беседах с молодым жрецом.
Они сблизились с Орастом с того ночного разговора, и Валерий не мог не отметить про себя, насколько похожи они с этим юношей. Оба полны были надежд и честолюбивых планов. Обоих сломили обстоятельства, оказавшиеся сильнее их, и злая воля тайных врагов. Оба немало пострадали из-за колдовства.
Теперь он жалел, что не узнал Ораста раньше. Возможно, сойдись они с ним хотя бы в Амилии, жизнь их могла еще повернуться иначе. Он, Валерий, сумел бы защитить жреца от посягательств лесной колдуньи. Ораст, возможно, предостерег бы его самого от козней Нумедидеса…
Ну да что толку жалеть теперь о том, чему не суждено было свершиться!
Но пока они проводили время за разговорами. Точно стремясь наверстать долгие луны одиночества, Валерий стремился выплеснуть душу перед благодарным слушателем, делясь с ним воспоминаниями о прошлом, о детстве, о Хауране и обо всем, что случилось в последние дни.
Он рассказал ему о Тарамис и даже о Релате.
В ответ жрец был не столь откровенен и не докучал принцу излияниями, но выслушивал его с вдумчивым вниманием, и суждения его были всегда проницательны и точны.
Валерий не раз ловил на себе его сочувственный взгляд.
…Его немало удивило бы, знай он, о чем думает Ораст в действительности. Тот немало времени боролся с искушением поведать принцу о заклятии, наложенном им на Релату – в особенности, когда этот глупец с тоскливым взглядом щенка вещал об оставленной им красавице, что ждет не дождется, пока герой вернется и сожмет ее в своих объятиях. Она – единственное светлое воспоминание в моей жизни, говорил ему принц. Единственное, что придает мне силы жить…
Ораст едва удерживался, чтобы не расхохотаться ему в лицо.
Однако, по размышлении, он не решился отнять у несчастного последнюю иллюзию. Это было бы сладостно, знай он наверняка, что обещанное Марной сбылось, и чары, что наслал жрец на девушку, были разрушены, когда пролилась кровь короля.
Он так хотел верить в это!
Скрижаль Изгоев – и Релата. Ради них двоих, порой сливавшихся в воображении жреца воедино, превращаясь в мифический образ женщины-сосуда, хранилища и источника мудрости, пошел он на преступление. Ради них пролил священную кровь.
Он уже перестал различать, которая должна была отдаться ему, стать покорной рабой его прихотей, насытить его алчность и утолить жажду. Он не знал даже, чего желает больше – знаний и могущества, или неги женского тела. И то, и другое было тайной, запретным плодом, вкусить от которого сладостно.
Скрижаль и Релата должны были принадлежать ему.
Но Марна обманула жреца! Опутав ложью, послала его на убийство и предала, когда он исполнил ее волю.
Доверившись ведьме, он утратил и власть, и любовь, и свободу, а скоро утратит и саму жизнь.
И потому, когда Ораст повернулся на скрежет открывающейся двери, в лице его не было ни страха, ни надежды.
Трое стражников вошли в их камеру. Двое несли в руках тяжелые ручные кандалы. Другой держал наизготовку меч. Судя по звукам, доносившимся из коридора, там дожидалось еще не менее четырех человек. Валерий поднялся им навстречу.
– Куда? – спросил принц коротко, не желая тратить дыхание и силы на более развернутый вопрос.
Собственно, можно было бы обойтись и вовсе без слов – в конце пути он неизбежно узнает пункт назначения, – но слово сорвалось с языка, и теперь он равнодушно ожидал ответа.
Вместо этого стражник с мечом жестом показал ему приблизиться, а когда принц повиновался, его товарищ ловким жестом сомкнул на запястьях кандалы. Те были неожиданно тяжелы и сразу стали натирать руки, – и Валерий впервые за последние дни почувствовал злость.
– Куда вы меня ведете? – спросил он резко, точно рубанул мечом. – Зачем все… это?
Он тряхнул кандалами. Цепь глухо звякнула. Стражники переглянулись.
– На суд, – вымолвил первый нехотя.
Другой стражник подозвал Ораста и нацепил на него вторую пару кандалов. Затем, держа меч наизготовку, он зашел Валерию за спину и подтолкнул его, так что тому ничего не осталось, как выйти из камеры.
Ораст молча следовал за ним.
На пороге жрец задержался, не решаясь сделать шаг. Магическое чутье удерживало его, настойчиво твердя об опасности – но Ораст не был волен в своих поступках. Мощная длань стражника толкнула его в спину, он шагнул за порог камеры… и зашатался, ибо мир полетел кубарем у него из-под ног. Перед глазами точно рухнула непроницаемая завеса. И он ослеп.
Ораст хотел закричать. Он успел забыть тот ужас, что довелось ему испытать после убийства Вилера, когда кровь короля лишила его зрения и дара речи – но сейчас боль эта нахлынула вновь. И вновь, совсем как тогда, пытался он закричать.
И вновь крика не было у него.
Один из стражников, как видно, заметил, что с Орастом творится неладное.
– Глянь, как перетрусил-то! – толкнул он в бок приятеля. – Аж чувств от страха лишился!
Но им приказано было доставить узников в зал суда и стражникам ничто не могло помешать исполнить приказ. Пинками и тычками солдаты заставили жреца двигаться вперед.
Валерия, который пытался было вмешаться, наградили парой ударов под ребра. Порядок был восстановлен. Можно было двигаться дальше.
Они прошли по коридору до конца и спустились по винтовой лестнице. Одному из стражников пришлось поддерживать Ораста.
Внизу, в комнате охраны, их ждали еще трое, – два других стражника и сам киммериец.
Сын Крома кивнул сыну Митры.
С отстраненным сожалением принц подумал, что, должно быть, Конану, с его прямодушием и странным для варвара чувством чести, приходится сейчас очень несладко. Нет хуже, чем служить господину, которого не уважаешь. Особенно когда господин этот велит совершать вещи, противные твоим желаниям и убеждениям. Впрочем, Валерию от сочувствия капитана наемников было ни холодно, ни горячо. Он лишь сейчас, впервые за все это время, осознал, что в конце пути его ждет смерть.
Он хотел еще сказать киммерийцу, что со жрецом творится что-то неладное, но что-то сковало ему уста. Участь бывшего товарища по несчастью внезапно сделалась безразлична, и ничто, кроме собственной судьбы, больше не заботило принца.
Лишь теперь, в этой душной комнатенке, где у стен стояли заправленные койки, для стражников, ожидающих своей очереди идти в дозор, где на столе, грязном, испещренном ножевыми отметинами, валялись забытые солдатами кости, где чадила лампа и стоял запах усталости и пота – Валерий внезапно понял, что никогда не вернется обратно.
Ему предстоял путь в один конец.
Не то чтобы это испугало его. Нет. За годы, проведенные в бесконечных сражениях, отступлениях и атаках, он слишком привык к постоянной близости смерти, чтобы по-настоящему страшиться ее. У многих, кому он в последний раз закрывал глаза, выражение лица было таким умиротворенным, почти счастливым, что порой он завидовал им. Скоро он узнает сам, была ли для этой зависти причина.
Так что страха не было.
И все же внезапно он точно пробудился ото сна. И понял, что пока не готов умирать. Но они уже двинулись в путь. Несчастного жреца, точно куль с мукой, взвалили на себя и поволокли двое дюжих наемников.
– Негоже заставлять короля ждать, – с издевательской ухмылкой заметил их приятель.
Но ждал их не только король.
Не только семеро советников на помосте, испуганные, тщетно пытающиеся скрыть страх за маской холодного достоинства и превосходства. И не только собравшиеся в зале придворные, надушенные, расфранченные, радующиеся грядущему суду как зрелищу, способному хоть ненадолго нарушить монотонность дворцового существования и разрядить накопившееся напряжение.
Все они уже свыклись с мыслью, что никто иной как Нумедидес будет их королем.
Недовольные приучались недовольство скрывать. Остальные старались извлечь выгоду из ситуации. Некоторые, правда, еще жалели Валерия – большей частью, женщины. Но прочие смотрели на вещи философски. Убийства, измены, дворцовые перевороты, – все это было им давно привычно. И потому злодеяния, приписываемые принцу, не вызывали ни ужаса, ни сомнения, – лишь презрительную насмешку над умником, что вообразил себя хитрее всех прочих, и по-глупому попался.
Они уже готовы были забыть о нем…
Ждал также простой люд – в основном, представители сословий, гильдий мастеров, и монахи, кому дозволено было в этот исключительный день занять места в самом конце зала, вдоль стен, дабы стать свидетелями, как вершит правосудие новый король, и поведать о том за дворцовыми пределами. Ждала среди них одна монахиня в охряном покрывале митрианки, незаметными шажками – и как ей только удавалось это в густой толпе? – придвигавшаяся все ближе к границе, незримо отделявшей вельмож от черни.
Никто не решался встать на пути у служительницы Солнцеликого, даже когда она совсем ненамного переступила эту черту…
Все они ждали.
С разной степенью нетерпения, усталости, циничной скуки. Ждали появления подсудимого. Низвергнутого кумира для одних. Для других – кровавого чудовища и убийцы. Несчастного малого, опального принца, павшего жертвой интриг и собственной неосторожности, – для третьих.
Ожидание сгущалось над ними, подобное грозовой туче, чреватой слепящей яростью молний и бешенством бури.
И ждал еще один человек.
Точнее, их было пятеро, – единственные, кому граф Троцеро Пуантенский доверял как самому себе. Он мог лишь уповать на Митру, что этого окажется достаточно.
В отличие от судей, что входили в зал справа, что было вполне естественно и освящено традицией, ибо именно в правой руке держит Митра свой карающий меч, – подсудимого вводили туда, где должна была решиться его судьба, через маленькую дверцу в левой стене. Она была настолько низкой, что бедняге приходилось складываться почти вдвое, склоняясь тем самым перед правосудием Солнцеликого. И вела к ней потайная галерея, что брала свое начало у входа в подземную темницу дворца.
Однако же принца Валерия Нумедидес распорядился поместить не в подземный каменный мешок, а в почти забытую темницу на втором этаже той же самой башни. Возможно, из милосердия… но скорее всего, не желал сам каждый раз плутать по сырым и холодным подземельям, когда отправлялся навещать поверженного родича.
И это, счел Троцеро, было для них большой удачей.
Тайный ход из основной тюрьмы в зал суда шел прямо, без всяких разветвлений и ни единой возможности для засады. Стены там были точно полированные.
Ни окна, ни двери, ни ниши.
Да, строители знали свое дело… Но вот чтобы достичь этого коридора с верхних ярусов башни, следовало сперва выйти на улицу, ибо прежний проход, соединяющий этажи, был почему-то заложен (собственно, именно поэтому и забросили верхнюю темницу), а затем галереей пройти до южного входа. И спуститься по лестнице. В общей сложности не более сотни шагов.
Но для Троцеро этого было вполне достаточно.
Он еще раз проверил взглядом расположение своих товарищей, – вместе они прошли не одну войну, не раз прикрывали друг другу спину… у него язык не повернулся бы назвать их просто стражниками или, того хуже, наемниками.
Двое под лестницей, дожидаясь возможности выскочить и ударить в спину охране Валерия. Еще двое со взведенными арбалетами – в десяти шагах, за поворотом, ведущим в нижнюю комнату охраны. И сам Троцеро, впереди, полускрытый в сгустившейся тени, – он мог лишь надеяться, что его не заметят, когда конвой только спустится в галерею… А там уж он выскочит им навстречу, неся взбудораженную чушь о нападении на замок… о восстании черни… о чем угодно, лишь бы хоть на пару мгновений отвлечь внимание стражников и дать возможность действовать своим друзьям.
На большее он, не оправившийся еще после ранения, все равно не годился.
Раз за разом, переминаясь с ноги на ногу в напряженном ожидании, он прокручивал в сознании грядущий бой, со всеми его вариантами, испытывая совершенно необъяснимую, не свойственную ему, закаленному в боях вояке, нервозность.
Все было готово.
План не лучший – но он имел шанс на успех, а Троцеро судьба приучила бороться за победу даже и в тех случаях, когда шанса этого не было вовсе, – и побеждать.
Так откуда же взялась тревога? Откуда это тягостное предчувствие неминуемой катастрофы?
Должно быть, это потому, что он не послушался Мелани.
Мелани.
Он пытался называть ее Марной, и не смог, – как раньше не мог называть Фредегондой.
Согласно ее плану, они должны были освободить Валерия непосредственно из зала совета. Она так и не пожелала открыть ему свой замысел целиком, как ни просил он ее об этом, и он вынужден был признать, что услышанное не удовлетворило его совершенно.
Все ее намеки насчет высших сил, что придут им на помощь в решающий момент, дабы низвергнуть узурпатора – так она называла Нумедидеса – и возвести на престол истинного короля, то есть ее сына, лишь раздосадовали его.
Во-первых, заявил он ей, он старый вояка и скорее проглотит собственный меч, чем согласится полагаться в бою на некие высшие силы, являющиеся, скорее всего, – хотя этого, разумеется, он ей уже говорить не стал, – плодом воображения впавшей в отчаяние женщины.
Даже безумная, она по-прежнему была его Мелани, и он готов был на все ради нее. И все же с самоубийством, по мнению графа, вполне можно было подождать. Здравый смысл и опыт воина – все восставало в нем против столь нелепого плана.
Но когда он попытался объяснить это Марне, она взвилась почище бешеной кобылицы, впервые отведавшей хлыста. Какими проклятиями она осыпала его… В чем только не упрекала…
И он сдался.
Сдался, как сдавался всегда, когда имел дело с этой невероятной женщиной.
Хорошо, он тайно приведет вооруженных солдат в зал совета. И они встанут наготове у двери, через которую введут осужденного. И нападут на охранников Валерия. И будут – как последние болваны, едва не добавил он, – ждать, пока некие высшие силы не расправятся с Нумедидесом.
Хорошо. Все будет так, как ты хочешь, Мелани…
Но позже, когда она ушла, он задал себе вопрос, который не осмелился задать ей: а что будет, если высшие силы не придут к ним на помощь? Или потерпят поражение? Или случится что-то непредвиденное, что могло произойти в любом бою?
Что тогда, Мелани?!
Нет, он боялся не за себя. В конце концов, он немало пожил на свете, и хоть многого не успел, но готов был принять смерть, как подобает солдату. Тем более, что жизнь отняла у него почти все, ради чего стоило бы бороться. Вот и Вилер ушел, один из последних свидетелей беззаботных юношеских забав и безвозвратно ушедшего счастья…
Мало что оставалось у графа Пуантенского на земле.
Однако одна святыня все же была: его родина. Его Пуантен, за который было пролито столько крови, и своей, и чужой. Пуантен, такой дорогой ценой приведенный к миру.
Его Пуантен.
И вставая на путь государственной измены – ибо, каково бы ни было его личное отношение к Нумедидесу, это можно было назвать только так, – прежде всего он рисковал будущим графства. А при мысли о том, какие кары могут обрушиться на его многострадальную родину, если план их провалится и пуантенский сюзерен будет уличен в предательстве, у него темнело в глазах и липкий страх собирался внизу живота.
Он по-прежнему любил Мелани – точнее, память о ней, ибо Марну, нынешнее ее воплощение, любить было невозможно, – любил их сына, плод тайной страсти… но никто из них не стоил крови тысяч невинных пуантенцев. И как ни безгранична была его любовь, он не мог позволить, чтобы другие платили за нее столь высокую цену.
Должно быть, с печальной улыбкой сказал себе граф, это и есть отличительная черта старости. Узда долга, что надежно удерживает страсти в повиновении. И острая саднящая боль там, где узда эта натирает душу…
И все же он ослушался Марну. Он составил новый план.
План, в котором основной упор был на неожиданность. И на то, что ни один из новых наемников, взятых Нумедидесом на службу взамен распущенных Черных Драконов, не знал графа Пуантенского в лицо, ибо последние несколько недель тот провел в постели, на грани между жизнью и смертью, никому не показываясь на глаза.
Так что, даже если кто-то из наемников уцелеет, они запомнят лишь какого-то старика, выскочившего им навстречу, – в котором, если Митра смилостивится над ними, никто не признает Троцеро. А там уж вся челядь и домочадцы готовы будут поручиться, что хозяин не выходил за порог дома ни в этот день, ни в предыдущие.
Это было лучшее, что он сумел придумать за столь короткий срок. Оставалось лишь надеяться, что план его сработает. И что рука боевых товарищей графа не утратила былой твердости.
И лишь мысли о Мелани не давали ему покоя.
Как свое собственное – нет, в сотни раз острее, – ощущал он отчаяние, охватившее ее в тот миг, когда она убедилась, что сообщника ее нет в зале суда. Должно быть, она поносит его последними словами, проклинает за лживость и малодушие. Но не ее проклятия так волновали его. Он думал лишь об одном: как разрывается от боли сердце матери, уверенной, что единственный сын ее обречен!
Нет, неудивительно, что так нервничал старый воин перед атакой. Неудивительно, что все внутренности его точно скрутились узлом, и узел этот подступил к самому горлу. И все же, заслышав далеко впереди шаги и лязг оружия, он сумел взять себя в руки.
Еще немного – и он двинется им навстречу.
Аой.

ВРЕМЯ ОТЦОВСКОЙ ЛЮБВИ

Конвой, ведущий заключенных, сошел по узкой полутемной лестнице, готовый углубиться в коридор, что вел в зал королевского суда.
Странно, как мало света здесь было. Точно кто-то намеренно погасил добрую половину факелов… Валерий почувствовал, как, инстинктивно насторожившись, замедлили шаг стражники, как напряглись их спины и крепче сжались пальцы на рукоятях мечей.
И сам он поддался безотчетной тревоге.
Коридор впереди, насколько он мог видеть, был совершенно пустынен. В сотне шагов впереди было светлее – там, по обе стороны роковой двери, в которую скоро предстоит ему войти, унизительно согнувшись, насмешливо ярко полыхали факелы, создавая ореол янтарного сияния, и ему невольно вспомнились рассказы воинов, побывавших на волосок от гибели на поле боя, о том, как душа их, отделившись от тела, уносилась вперед по черному коридору, к свету, манившему впереди. Только им потом некая добрая сила указывала от ворот поворот, поскольку время их еще не пришло…
Валерий сомневался, что тот же Страж встретит его впереди сегодня.
Медленно, в полном безмолвии спустились они по лестнице. Только поскрипывали кожаные доспехи стражников, позвякивала цепь, сковывавшая запястья принца, да сопели натужно стражники, волочившие на себе бесчувственное тело жреца-убийцы.
Они спустились и двинулись по узкому темному коридору вперед, к свету.
Но не успели пройти и пяти шагов, как откуда-то из-под лестницы раздалось щелканье арбалетной тетивы.
Куцые стрелы, рассерженно прожужжав, вгрызлись в тела наемников.
Первому – в спину, второму – в горло.
– Измена! На помощь… – выкрикнул тот, что был сзади, но, сдавленно всхлипнув, тут же замолк – арбалетный болт пробил ему лобную кость.
Валерий успел лишь подумать отстраненно – точно происходящее вокруг, весь этот шум падающих тел, стоны и крики умирающих не касались его совершенно – что едва ли засада увенчалась бы успехом, если бы киммериец остался с ними, а не отправился вперед, в зал суда.
Еще по Хаурану Валерий помнил, что никакая неожиданность не могла смутить северянина, никакая засада – застать врасплох. Он не уступил бы противнику ни пяди…
Хотя против жалящих стрел даже варвар был бы бессилен.
Однако остальные были обычными солдатами. И один за другим падали, пронзенные смертоносным железом.
Все шестеро.
Их расстреляли быстро и бесшумно.
Последними погибли те, что тащили на себе Ораста, и бесчувственное тело жреца рухнуло рядом с бездыханными трупами. Каждого из них Валерий проводил взглядом – и понял наконец, что остался один на один с четырьмя незнакомцами, выступившими из тени.
Они не сводили с него глаз.
Принц ответил им вопрошающим взглядом. Хотя, по правде сказать, его больше всего интересовало, где они наловчились так быстро перезаряжать арбалеты.
Но так или иначе, эти люди стали его спасителями, и, хвала Митре, удача оказалась на их стороне.
Но кто они?
Знакомый голос за спиной заставил его обернуться рывком, и он с трудом удержался от изумленного возгласа.
– Валерий, мальчик мой! Как я рад видеть тебя живым и здоровым!
И шестерым пришлось погибнуть ради этого, едва не ответил он… но вовремя опомнился.
Троцеро спас ему жизнь, когда Валерий уже потерял всяческую надежду и отчаяние едва не лишило его рассудка.
Он вытянул вперед скованные цепью руки.
– Я буду счастлив обнять вас, месьор Троцеро. Пусть только кто-то позаботится об этом…
Сноровисто обыскав стражников, один из воинов графа отыскал ключи от кандалов. Мгновение – и оковы с Валерия спали.
Затем принц освободил Ораста.
Лишь теперь он понял, что обморок жреца не был притворством, ибо даже сейчас, обретя свободу, он не пришел в себя. Принцу ничего не оставалось, как взвалить на себя безвольно обвисшее тело. Один из пуантенцев помог ему. Все вместе они поспешили к боковому коридору, торопясь уйти как можно дальше от трупов, оставшихся в галерее.
– Ты должен покинуть дворец, пока ваш побег не обнаружен, – сказал ему Троцеро, когда они выбрались во двор замка.
Но Валерий застыл, не двигаясь с места, словно позабыл обо всем на свете, вдыхая полной грудью свежий осенний воздух. Хорошо, что кончились дожди и наступило вёдро. Он посмотрел в синее небо, высокое и холодное, какое бывает лишь поздней осенью, – твердь его рассекал клин журавлей, печально летящий на юг.
Ему как никогда раньше хотелось жить. Сырой каземат, предвкушение холодного лезвия на беззащитной шее, с которой откинули прядь волос, позор, которому он подвергся – все это показалось далеким и бессмысленным.
И как только мог он прежде придавать значение всевозможным пустякам? Как мог не наслаждаться жизнью? Самим правом дышать, говорить, любить наконец…
Он поймал в ладонь желтый лист, улыбнулся белесому солнечному диску на небесах и сжал другой рукой диск, у себя на шее.
– Митра, Податель Жизни, – прошептал он потрескавшимися губами, – благодарю тебя, о Солнцеликий, что ты услышал мои молитвы. Клянусь, что принесу тебе богатую жертву, как только обрету назад свои права, столь подло отнятые у меня! Митра Огнекудрый…
Троцеро грубо потряс его за плечо.
– Пора, принц! Время молитв еще не настало! Быстрей! Нам нужно бежать, пока не снарядили погоню!
Валерий нахмурился, как будто что-то вспоминая.
– Нет, граф! Сожалею, но я не могу покинуть Лурд и отправиться в изгнание, не захватив с собой ту, чья преданность сохранила мне волю к жизни! Только благодаря ей я не размозжил себе голову о каменные плиты темницы. Только в надежде на грядущую встречу я не напал на охранника, чтобы подставить грудь под его меч…
Троцеро побледнел.
– О чем ты говоришь, мой мальчик? Забирайся быстрей вон в ту карету, – он кивнул в сторону громоздкого позолоченного сооружения, запряженного четверкой гнедых, в котором Валерий не без труда признал парадный экипаж своего безумного кузена. – Там мы будем в безопасности, ибо не найдется в Аквилонии смельчака, чтобы остановить повозку с этими гербами на дверцах.
Валерий отрицательно покачал головой.
– Нет, месьор, я никуда не поеду, пока не исполню долг Чести и Любви!
Троцеро махнул рукой своим людям, и те быстро скрутили не успевшего опомниться принца, накинули ему на голову черный мешок и затолкали в карету.
Валерий мычал и вырывался, но граф только посмеивался в седеющие усы.
– Ничего, мой мальчик, недалек тот час, когда ты будешь осыпать меня словами благодарности! Всякий может на время лишиться рассудка от того, что довелось тебе пережить – но на то и существуют старшие, умудренные опытом друзья… – Казалось, Троцеро как нельзя больше доволен собой.
Один из наемников, угрюмый бородач в кожаной куртке, нахлобучил поглубже на свой наголо выбритый череп широкополую черную шляпу, которую пуантенцы прозвали «тележное колесо», и кивнул на распростертого на каменной кладке Ораста.
– А с этим что делать?
Граф, который уже поставил ногу на ступеньку каретной лестницы, задумчиво обернулся.
– Оставлять его здесь нельзя – он все расскажет гвардейцам. Но и брать с собой хлопотно. Приколи его – и дело с концом. Достойная смерть для убийцы короля!
– Все ж лучше, чем когда четвертуют, – согласился бородач и замахнулся мечом.
– Постойте! – Это Валерий, выпутавшись из мешка приник к открытой дверце кареты, норовя выскочить наружу. Но сзади его крепко держали руки приспешников графа.
– Не смейте! Я, принц шамарский, приказываю вам остановиться!
Южанин вопросительно посмотрел на Троцеро. Тот встретился взглядом с принцем, мгновение помешкал и махнул рукой.
– Ладно, возьмем его с собой. А там решим, что с ним делать…
Бородач согласно кивнул, подхватил жреца, точно куль с мукой, и под смех своих товарищей швырнул в карету. А сам сел на запятки.
– Давай! – крикнул он кучеру.
Тот чмокнул губами, натянул вожжи, и четверка гнедых вылетела в чугунные ворота, украшенные коваными лепестками клевера.
Внутри кареты было тесновато для пятерых. Валерий втянул так и не очухавшегося Ораста на сидение.
Что это за мешок под ногами? Видно, вельможный принц собирался взять с собой на прогулку целый гардероб!
Подумать только! Ему придется бежать из дворца, так и не увидев Релату.
И шамарский принц, стараясь выместить досаду, со злостью пнул продолговатый сверток в изножий, очертаниями напоминавший человеческое тело.
– Куда мы едем, граф? – вызывающе спросил он, еще не остывший после недавней стычки.
Троцеро вытер вспотевший лоб тонким батистовым платком. И стряхнул пылинку с кружевного воротника.
– На юг, мой мальчик! Не пройдет и поворота клепсидры, как мы пересечем Хорот и двинемся к Тулушу. Если повезет, то наутро мы уже будем смаковать тонкий нектар, которым так славен Пуантен. У нас там сейчас потеплее, чем в Тарантии, так что, принц, мы с тобой попадем прямо в разгар той поры, когда крестьяне давят вино. Вот увидишь – в моем замке ты почувствуешь себя как дома.
В голосе графа была странная горячность. Он точно желал добавить что-то еще, но молчаливое присутствие солдат сковывало его.
Валерий покачал головой.
– Я от души благодарен вам, граф, за спасение и за то, что вы с такой готовностью предоставляете убежище изгою – но, право, я не могу воспользоваться вашим великодушием. Вы не можете не сознавать, какую угрозу представляет для Пуантена мое пребывание там! Стоит лишь Нумедидесу проведать о роли, что сыграли вы в моем освобождении…
– К Нергалу Нумедидеса!
Валерий с недоумением отметил, как изменилась внезапно речь пуантенца, обычно столь велеречивая и изысканная. Теперь граф говорил по-солдатски отрывисто и коротко, точно отдавал приказы; не чурался и крепких словечек.
Казалось, за нарочитой грубостью речи Троцеро стремился скрыть обуревавшие его чувства.
– Право, граф, – попытался он урезонить старого вояку. – Вы достаточно сделали для нас. От лучшего друга едва ли можно было бы требовать большего!
– Но я больше, чем друг тебе, Валерий! – отозвался пуантенец со странным надрывом, но вдруг осекся и добавил почти шепотом, – Умоляю, отправимся со мной в Пуантен. Я все объясню тебе там – ты поймешь…
Принц покачал головой. Настойчивость Троцеро пугала его, и он сопротивлялся больше из упрямства.
– Поймите, граф, находиться в Пуантене для меня слишком опасно – и для вас также. Если король Аквилонии узнает о моем местонахождении, провинция будет предана огню и мечу! С моей стороны было бы черной неблагодарностью так отплатить вам за вашу преданность Рубиновому Трону.
Троцеро нахмурил брови. Чуть отодвинув занавеску, он выглянул наружу. Они двигались к реке тем самым маршрутом, которым он преследовал Амальрика и Тараска. С тех пор не прошло и пол-луны, а кажется, что это было много зим назад.
Карета свернула в переулок Медников, и граф дал знак, чтобы они остановились.
Троцеро открыл дверцу, поморщившись, выбрался наружу и протянул руку Валерию, но молодой принц сделал вид, что не заметил ее и вылез сам, без посторонней помощи.
– Вы что-то желаете мне сказать, граф, так, чтобы не слышали слуги?
Пуантенец кивнул. У него оставалось совсем мало времени, чтобы убедить сына отправиться с ним.
– Ты должен поехать со мной, Валерий! Пойми, король Аквилонии не указ владыке Пуантена! Я давал клятву королю Вилеру, а не Нумедидесу. Отныне Пуантен – вольная держава. И ты, Валерий, стоит тебе лишь пожелать, станешь наследником ее короны!
Яснее выразиться он не мог.
Но каково же было изумление графа, когда в ответ Валерий лишь вновь покачал головой.
– Власть не прельщает меня, Троцеро! По крайней мере, в Пуантене.
Троцеро почувствовал себя оскорбленным. Мелани, помнится, говорила ему то же самое…
– Моя вотчина мала для тебя, принц?! Мне она всегда была в самый раз, но, должно быть, у молодых размах иной. Так что же… – Он вздохнул. – Если Пуантен недостаточно хорош – к нему можно присоединить Зингару. А затем и Аргос. Я долго думал об этом, Валерий. Это вполне возможно. И, стоит тебе пожелать…
Принц предостерегающе поднял руку.
– Прошу вас, граф, вы поняли меня превратно! Я отнюдь не пытался оскорбить вас пренебрежением к вашей отчизне. Мне ли не знать о славе Пуантена! Но поймите, я не могу согласиться.
– Но почему?! – Крик это вырвался у Троцеро, точно рык раненого зверя. – Почему?
Валерий с недоумением взглянул на него.
– Потому что я не являюсь вашим наследником, граф. И пуантенская знать никогда не примет меня.
– Нет! – Огонь решимости вспыхнул в глазах Троцеро. – Ты ошибаешься, Валерий. Они примут тебя – если узнают, что ты мой сын.
Наступило долгое молчание. Валерий сперва решил, что ослышался, и вновь обратился к пуантенцу.
– Прошу простить меня, граф… Мне показалось…
– Нет, Валерий, ты не ослышался. – Теперь голос Троцеро звучал твердо, и сомнениям не было места в душе его. – Я поклялся твоей матери, что не выдам нашу тайну – но теперь я вправе открыться тебе…
– Ты наш сын, мой и Мелани, – продолжил он уверенно. – И потому мои нобили не смогут не признать тебя. Ты станешь владыкой Пуантена, мой Валерий!
В душе Троцеро ожидал благодарности, возможно даже, слез признательности на глазах принца. Он не был готов к недоверию в его холодном взгляде.
– Ваши слова мне льстят, граф – насколько может польстить человеку известие, что он является не законным сыном своего отца, но лишь презренным бастардом! Однако для такого утверждения надобны доказательства. Боюсь, одного вашего слова мне недостаточно. В таком вопросе я едва ли поверил бы на слово и собственной матери!
Троцеро был поражен. Принц, вместо благодарности и гордости за отца, испытывал лишь стыд при мысли, что рождение его оказалось незаконным.
Как далеко это было от того, что воображал себе в мечтах пуантенец!
И все же перед ним был его сын. Его плоть и кровь! Графу казалось, в Валерии он видит отражение себя самого в юные годы, своего упрямства, горячности…
Возможно, на месте Валерия, он отреагировал бы так же!
Приглушив гнев, он произнес как мог спокойно.
– Быть сыном графа Пуантенского, пусть и незаконорожденным, не такой уж позор, Валерий. Или ты считаешь иначе?
Молодой человек вспыхнул.
– Я не знаю, что ответить вам на это, граф! И повторяю: мне нужны доказательства. Лишь тогда я смогу продолжить этот разговор.
Троцеро пристально взглянул на Валерия. Как может он сомневаться?
Неужто кровь не заговорила в нем, как заговорила в его отце?!
– По счастью, доказать это просто, – ответил граф с отеческой улыбкой. – Существует знак, фамильная черта, что передается всем мужчинам в нашем роду, из поколения в поколение. У меня есть такой. И есть у тебя. Ты, должно быть, видел его не раз – но лишь сейчас узнаешь, что означает эта метка. Под левой ключицей – родимое пятно в форме танцующего леопарда…
Во взгляде Валерия было искреннее недоумение, и тень облегчения примешивалась к нему.
– Прошу простить меня, граф, но у меня никогда не было такого родимого пятна.
– Что-о?!
Ярость и смятение Троцеро были так очевидны, что Валерий почувствовал себя неловко.
Что за мучительная сцена! И для чего, Митра помилуй, понадобилось графу затевать этот нелепый спектакль? Неужто у него в Пуантене не найдется кому предложить свой трон?!
Смущенный нелепостью положения, в котором он оказался, Валерий отогнул ворот рубахи, чтобы граф своими глазами мог убедиться в его правоте. Кожа под левой ключицей принца была девственно чиста.
На несчастного графа было жалко смотреть. Из деликатности Валерий отвернулся, давая тому время прийти в себя.
Наконец Троцеро взял себя в руки.
– Я прошу просить меня, Ваше Высочество, хотя допускаю, вы вправе потребовать, чтобы нанесенное оскорбление было смыто кровью, – произнес он натянуто.
Лицо его приобрело пепельный оттенок, в глазах застыла невыносимая мука. Больше всего Валерию хотелось бы утешить несчастного, обнять его… но это было невозможно, после всего, что произошло между ними.
– Забудьте об этом, граф, – вымолвил он сухо. – Я обязан вам жизнью – что может быть превыше этого?! И видит Митра, я почел бы за честь назвать вас отцом.
– Однако ты счастлив в душе, что не являешься моим сыном! – возразил тот с горечью.
Попытка примирения не удалась. Принц понял, что никакие его усилия не смогут вернуть того, что ушло безвозвратно.
– Моя благодарность, граф, не знает границ, – заметил он холодно. – Но я не вправе требовать от вас большего. На этом пути наши расходятся. Я не могу рисковать, чтобы вас заметили в обществе беглецов!
В душе он еще ожидал, что Троцеро станет протестовать, предлагать свою помощь. Он даже готов был принять ее, ибо не мог и представить себе, как выберется из города через кордоны стражников, да еще обремененный Орастом, который не способен передвигаться самостоятельно… Однако его ждало разочарование.
Троцеро взглянул на него с явным облегчением.
– Мне очень жаль, если Ваше Высочество не нуждается более в моих услугах. Однако я буду счастлив помочь еще хотя бы в малом…
Неловким жестом граф потянулся за пазуху, достал объемистый кошель, и, пряча глаза, протянул его принцу.
Да он попросту хотел теперь откупиться от него! Валерий едва не взорвался. Однако благоразумие взяло верх, и, собрав остатки королевского достоинства, он коротко поклонился пуантенцу, принимая золото.
– Что же, граф, я благодарен вам за помощь. Можете поверить, я не забуду всего, что вы сделали для меня, – проговорил он таким тоном, словно давал аудиенцию в тронном зале, а не стоял в узком переулке, зажатом с обеих сторон закопченными домами с двускатными черепичными крышами.
Троцеро Пуантенский поклонился.
– Тогда и я не осмелюсь более навязывать вам свое общество, принц. В вашем распоряжении останутся двое моих слуг. Они доставят вас, куда пожелаете.
С почти неприличной поспешностью Троцеро Пуантенский кликнул двух других латников. Не прошло и нескольких мгновений, как Валерий остался один, рядом с чудовищным экипажем своего кузена.
Когда граф Троцеро пытался представить, какие чувства владеют бывшей его возлюбленной, то ошибался лишь в одном. Ярость и отчаяние Марны были в тысячи раз сильнее всего, что он мог бы представить.
Но и без того – кто измерит злобу и решимость, с какой волчица бросается на защиту единственного детеныша?
Проще вычерпать океан.
Встать в одиночку на пути лесного пожара… Вот и те несчастные, что осмеливались недостаточно быстро уступить дорогу митрианке, бесцеремонно проталкивавшейся к судейскому помосту, отлетали прочь, несмотря на давку, точно отброшенные гигантской дланью, лишь наткнувшись на полный ненависти взгляд из-под желтого капюшона.
А тем временем церемония началась.
Ритуал суда был разработан Вилером, – до него никогда в Аквилонии не случалось публичных судилищ. Все разногласия решались местным сеньором единолично и тайно, с привлечением лишь необходимых свидетелей, а иногда и вовсе без помощи оных.
В некоторых провинциях, например, в Тауране, до недавнего времени царил забавный древний обычай, согласно которому выигрывал судилище тот, кто мог привести больше поручителей.
Король изменил все это. Он заявил, что подданные его вправе видеть, как наместник Митры на земле воплощает в жизнь божественную справедливость…
И ритуал носил на себе отпечаток своего создателя.
Покойному королю явно недоставало воображения. Процедура суда не отличалась ни изысканностью церемоний, ни особой пышностью. Все было по-военному четко и строго.
А потому достаточно коротко.
Не дожидаясь, пока приведут подсудимого, старший королевский советник поднялся, чтобы зачитать обвинительный лист.
Здесь было все.
И сношение с силами Тьмы, и всевозможные святотатства.
И убийства, столь многочисленные, что даже счет им был утрачен, однако убиение венценосца стояло в списке отдельно.
И лжесвидетельство.
И разбойное нападение на дом барона Тиберия.
И совращение девицы благородного рода.
И Митра ведает что еще…
Свиток в руках советника казался бесконечным. Он бубнил монотонно, так что слова слипались у него во рту, превращаясь в неразборчивое бормотание, заунывную молитву, которой не пожелало бы слушать ни одно божество… и зал, сперва жадно внимавший каждому слову, понемногу отвлекся.
Вельможи, не стесняясь, переговаривались между собой. Дамы обмахивались веерами и прикладывали к носу надушенные платочки. Иные неприкрыто строили глазки будущему королю, недвижимо, точно восточное изваяние, восседавшему в огромном кресле на отдельном возвышении в центре помоста.
Простолюдины же, до которых и без того не долетало почти ни единого слова и которым, в сущности, было глубоко наплевать на судьбу какого-то Валерия, о котором большинство и слыхом не слыхивали, пока он год назад не объявился из Хаурана, озирались с любопытством по сторонам и шушукались, восторгаясь роскошью королевских покоев.
А поглазеть и впрямь было на что.
Парадный зал королевского дворца, видевший величие сильных мира сего и их падение, был убран позднецветом и можжевеловыми гирляндами, окропленными медом и воском в честь Великого Митры. Мозаичные панно на стенах, искусно выложенные из искрящихся шаронских самоцветов сноровистыми руками безвестных мастеров, живописали бесчисленные картины пиров, охот, сражений, коронаций и венчаний.
Панно разделялись между собой узкими бронзовыми полосками, на которых мерцала тонкая чеканка орнамента, изображавшего Священный Солярный Крест.
В парадном зале было дымно от бесчисленных масляных светильников и курившихся благовоний, пряный аромат которых назойливо щекотал ноздри и дурманил непривычных к подобной роскоши простолюдинов. Им казалось, что не на суд собрались они сегодня, но на празднество. И смерти осужденного они ждали с жадностью, с какой ждут пирующие главного блюда…
Советник на миг оторвался от бесконечного свитка, переводя дыхание.
…И в этот миг женщина в охристом одеянии монахини вскочила на судейский помост.
Время вздыбилось, подобно обезумевшему жеребцу с огненной гривой.
Медленно. Так медленно…
Жрица словно на крыльях взлетела на возвышение. Никто не видел ее еще мгновение назад – и вот она уже здесь, на виду у всех. Никто не понимает, кто она, как здесь оказалась, чего хочет… Но она здесь, перед ними, и несмотря на внешнюю хрупкость угроза и необоримая сила ощущается во всем облике ее.
Она явилась, подобно Огненной Птице Смерти, что уносит в острых когтях своих души людские на суд Солнцеликого. Возникла на помосте среди опешивших судей, сея вокруг сумятицу и хаос.
Одинокая фигура в развевающихся желтых одеждах – и весь огромный зал замер, не в силах оторвать от нее глаз.
И голос ее, полнозвучный и глубокий, донесся до каждого, словно она обращалась к ним ко всем, по отдельности, здесь, совсем рядом.
Но она говорила только с принцем.
– Встань, Нумедидес, сын проклятого Серьена! – провозгласила она, и он оцепенело поднялся ей навстречу. – Ответь за преступления свои!
Принц Нумедидес не мигая смотрел на ее руки.
Где-то он видел их. Эти ладони – сухие, сильные, с длинными пальцами, на кончиках которых загибались длинные ногти.
Но где? Где это было?
Он вспомнил, и сердце его болезненно сжалось.
– Марна, – прошептал он еле слышно. – Ведьма в кожаной маске…
– Да, ты узнал меня, – величаво кивнула жрица. – Пришел миг молиться Нумедидес! Молись, проси тех, в кого веруешь, даровать душе твоей покой. Ибо пришел час расплаты!
Медленно, в каком-то дремотном недоумении, он шагнул к ней. Страх в его взоре сменился опустошением.
– Кто дал тебе право обвинять владыку Аквилонии, несчастная? И как смеешь ты прерывать королевский суд своими лживыми измышлениями? Прочь отсюда! Прочь, пока я не приказал гвардейцам высечь тебя плетьми или не спалил тебя на костре за занятия чернокнижием!
Она лишь расхохоталась в ответ.
Зал был мертв. Застыли придворные. Затаили дыхание простолюдины, уверенные, что стали свидетелями новой, недоступной их пониманию дворцовой церемонии. Челядь, стражники, – все замерли, раскрыв рот, трепеща от ужаса и восторга, больше всего опасаясь пропустить хоть жест, хоть звук из того, что происходило у них на глазах.
– Боги дали нам право, – провозгласила она торжествующе.
И откинула с лица покрывало.
Вид, открывшийся тем, кто стоял перед ней, должно быть, был страшен, ибо советники, вскочившие перед тем с мест, готовые схватить дерзкую митрианку, отшатнулись в стороны, точно от зачумленной, одни отвернулись, другие, побледневшие, упали в кресла, не в силах отвести от лица женщины помертвелого взгляда, третьи заозирались по сторонам, словно бы в поисках подмоги, однако в движениях их не было осмысленности, а была лишь слепая паника…
– Боги дали нам право, – повторила она торжественно, и голос ее был подобен медной трубе, призывающей мертвецов с последнего поля боя, где должен Митра в Последний День встретить войска Черного Сета.
– Они повелели нам призвать тебя к ответу. И спросить, как посмел ты предать их, отвергнуть Веру отцов?
Как посмел повернуться к Звероликим, низринутым демонам, чье имя – проклятие для живущих?!
Не дожидаясь ответа, дочь Хагена взмахнула руками. Желтое покрывало, окутывавшее ее плечи, взметнулось над головой монахини, вырвалось из пальцев и поплыло вперед шафранным облачком, не падая на пол.
Толпа сдавленно ахнула.
– Взгляни на наше лицо, лживый пес! – крикнула она. – Взгляни и вспомни его, чтобы знать, кого благодарить, за то, что, оборвав нить твоей презренной жизни, мы спасли тебя от новых бесчинств!
Принц не мигая уставился в лицо колдунье. Их глаза встретились – темные зрачки Нумедидеса, застывшие точно пойманные в силок птицы, и незрячие бельма ведьмы.
Не выдержав этого мертвого взгляда, он отшатнулся, закрывая рукой лицо.
– Дочь Хагена, – прошептал он цепенеющими губами. – Дочь Хагена восстала из могилы, чтобы отомстить за своего сына!
Машинально Нумедидес отшагнул назад, – но наткнулся на возвышение, где стоял его трон, оступился и застыл на месте, не сводя зачарованного взгляда с рук ведьмы, что выделывали над повисшим платком замысловатые пассы, оставляя в воздухе пламенный след.
И внезапно ткань вспыхнула.
Выгнулась дугой.
Разом потухли мириады костров, очагов и светильни ков во всей Хайбории, отдав свою энергию зловещему клинку возмездия.
Огненный полумесяц взмыл и медленно поплыл в сторону принца…
Нумедидес помертвел.
Рдяный Серп Зандры – сгусток адского пламени, от которого нет спасения!
Глаза Нумедидеса в ужасе расширились. Пот стекал по лицу. Губы шевелились в немом призыве. Он вытянул вперед руки…
Охранное поле Звероликих вздыбилось, словно парус от порыва ветра, и воссияло черным светом.
И огненный полумесяц, едва коснувшись этой чужеродной Мощи, разбился вдребезги, полыхнув снопом бессильных, мгновенно гаснущих искр.
Бог-Олень не оставил своего ничтожного слугу!
Из глотки принца вырвался полуторжествующий-полустрадальческий вопль, подхваченный залом. Казалось, все они слились воедино, принц и его двор, превратились в одно многоликое существо, противостоящее общей угрозе. Это на них на всех и каждого в отдельности нападала зловещая ведьма, их стремилась уничтожить черным колдовством, и они готовы были сообща встать у нее на пути.
Каждый с радостью отдал бы в этот миг жизнь за принца. Каждый отдавал ему частичку своей силы…
И, словно ощутив их поддержку, Нумедидес захохотал.
– Я раздавлю тебя, исчадие Тьмы! Раздавлю, словно ядовитую сколопендру, и отправлю в Преисподнюю, из которой ты выползла! Ничто не может противостоять силе Древних Богов!
Мертвое лицо Марны зияло белыми бельмами.
– Мы будем там вместе, Принц-изменник. Принц-отступник! Принц-убийца! Тебе не бывать королем Аквилонии, и тем, кому ты служишь, недолго осталось торжествовать победу!
Алое сияние окутало ее целиком, возникнув где-то на уровне горла и распространившись мгновенно по всему телу, точно окутал ее огненный полог, почти скрывая очертания фигуры.
Она шагнула к принцу.
Огненный полумесяц вновь соткался из пустоты.
На далеких островах тухли Огненные Горы, застывала лава, падали густые хлопья пепла.
Принц попытался отступить – но трон надежно преграждал дорогу к бегству. И ему не оставалось ничего другого, как двинуться ей навстречу.
Вершители правосудия давно разбежались, и они остались на помосте вдвоем, подобно актерам на сцене, представляющим странное, замысловатое и пугающее действо, за которым зрители следили, затаив дыхание.
Но на сей раз это было реальностью.
Рука Нумедидеса судорожно шарила по бедру, ища и не находя меч, который, по традиции, в начале церемонии ему пришлось снять с себя и передать сенешалю.
Хотя чем помог бы ему меч?
И мысль эта внезапно наполнила его ужасом.
Он внезапно понял, что второго удара Рдяного Серпа его защита может не выдержать. Никто не ведает, кто из Бессмертных могущественнее, и ему меньше всего хотелось проверять их силу на себе.
Трясущимися губами Нумедидес прошептал:
– Изыди, именем Цернунноса! Изыди…
Но имя его Покровителя лишь сильнее разъярило колдунью. Алое сияние вспыхнуло ярче.
Язык полумесяца развернулся для нового удара.
– Помоги мне, о Звероликий! Помоги, Бог-Олень, своему сыну! Приди, Цернуннос!
Внезапно он ощутил толчок изнутри.
Сердце дрогнуло испуганно-радостно. Так бывало всегда, когда Повелитель откликался на зов.
Когда сила его начинала течь вольным потоком по жилам, переполняя все существо, когда исчезали пределы, не существовало границ и не было более ничего невозможного.
– Цернуннос!!!
Ведьма нанесла еще один удар. Адское лезвие вонзилось в черный полог.
Мерцающее поле вокруг тела принца заколебалось.
Алое сияние запульсировало сильнее.
Местами оно уже касалось принца, и в этих местах одежда его вспыхивала и принималась тлеть, и чудовищный жар обжигал кожу.
– Аквилонии не бывать вотчиной Древних, и тебе, пес не сидеть на троне Дракона!
– Нет! Именем Цернунноса, нет!!!
Сила прибывала все стремительнее, безудержный напор снес последнюю плотину, удерживавшую ее в прежних границах, и теперь не оставалось ничего человеческого в теле и сознании принца.
Серп Зандры изогнулся для последнего удара.
Где-то сгорели кометы и погасли звезды.
Но перед багровым лезвием стоял уже не сын маркграфа Серьена.
Теперь его глазами на колдунью смотрел сам Цернуннос, Повелитель Леса.
И взгляд его был ужасен.
Это он скалился хищно, не сводя глаз с фигуры, объятой алым. Это его руки протянулись, не замечая ядовитого пламени, к самому ее горлу.
В последний миг она, казалось, осознала опасность. Попыталась отпрянуть – но поздно.
Чудовищные пальцы мертвой хваткой сомкнулись у нее на горле.
Из последних сил она попыталась сопротивляться. Посиневшие губы прошептали заклятье, и Рдяный Серп сверкнул с новой силой, поглотив обе фигуры, почти скрывая происходящее на помосте от зачарованных зрителей, – но мгновенно огонь начал опадать.
Со стороны казалось: женщина в багровом варварском наряде сморщивается на глазах, усыхает, уменьшается, тогда как фигура принца делается непомерно огромной, почти под потолок, угрожающей, победительной.
Руки его стискивали горло жертвы.
Она еще пыталась сопротивляться, но уже слабее, слабее… и у людей в зале перехватило дыхание, точно божественные длани перекрыли воздух и им также, и не было сил ни вздохнуть, ни закричать.
– Цернуннос! – продолжал взывать принц с лицом, искаженным безумием. – Приди, Цернуннос! Приди! Защити твоего слугу!
Принц и колдунья застыли, точно две змеи в сплетенных объятиях.
Точно медведь и олень на старинном гобелене.
Невозможно было понять, кто держит кого… кто из двоих одолевает…
Внезапно из глотки Нумедидеса вырвался торжествующий трубный вой, руки его конвульсивно сжались, и ведьма забилась в предсмертных судорогах.
– Умри, ничтожная! – взвыл принц. – Умри!!! Рдяный Серп Зандры зашипел, словно на него плеснули водой.
Повалил густой пар.
…Алое сияние померкло не сразу. Подобно воде, оно стекло по оседающему телу, растворившись в густой крови, хлынувшей у ведьмы изо рта. Изуродованное лицо исказилось еще сильнее, и ужас запечатлелся в этой маске смерти. Губы шевельнулись, точно тщась прошептать какое-то имя, тень узнавания мелькнула во взгляде.
Но глаза ведьмы закрылись.
Марна была мертва.
Принц Валерий в растерянности огляделся по сторонам.
Куда же он двинется теперь?
Изгой, объявленный вне закона. Опальный принц, которому не кинет корки даже нищий. Отныне все пути закрыты для него.
Вернуться во дворец? К Релате? Нет! Слишком опасно. К тому же, что может он предложить девушке? Вот когда он найдет себе приют, обретет прежнюю власть и богатство…
Не время сейчас думать о красотке. Пусть подождет его подольше. Докажет свою преданность…
Но куда же направить стопы? Столь вожделенная воля внезапно показалась принцу тягостнее любого ярма.
Он готов был впасть в отчаяние – ибо видел теперь, что свобода лишь поманила его, посмеялась, даровав обманчивое счастье на миг, и тут же готова была лишить его.
Скоро на поиски бросятся стражники…
Внезапно до ушей его донесся сдавленный стон.
Бородач на козлах невозмутимо заметил:
– Похоже, очухался ваш дружок, месьор! Прикажете вытащить его наружу?
– Нет, я сам подойду к нему!
Он запрыгнул назад в карету и притворил дверцу.
Ораст, доселе недвижимо обвисший на обитой бархатом лавке, заслышав шаги Валерия, поднял голову, озираясь по сторонам.
– Что со мной было? – пробормотал он в полном смятении. – Где я?
Он вновь пришел в себя. И этому, понял жрец, могло быть лишь одно объяснение – проклятая ведьма мертва!
А со смертью колдуньи рухнули и наложенные ею чары. Он был свободен!
Выслушав рассказ принца об их чудесном спасении – почему-то у Ораста возникло впечатление, что тот чего-то не договаривает, но он не стал допытываться – юноша сразу понял, что надлежит предпринять. Точно некий тайный голос подсказывал ему!
Он с усмешкой превосходства взглянул на растерянно озирающегося по сторонам шамарца.
– Не бойтесь ничего, месьор. – Тот словно и не заметил его покровительственного тона, или принял это как должное. – Можете мне поверить, что побег наш до сих пор не обнаружили. И пока у нас есть шанс выбраться из Тарантии незамеченными.
– Но куда могут двинуться убийца короля и опальный принц?
Ораст застыл на миг, прислушиваясь к тому, что говорил внутренний голос.
– Мне кажется, нам стоит отправиться в Амилию! Лучшего укрытия невозможно и придумать. Там никому и в голову не придет нас искать. Первое время мы сможем укрыться в лесу, в бывшем жилище Марны. Теперь, когда ведьма мертва, нам нечего бояться…
Хоть бы поверил, взмолился жрец про себя. Хоть бы согласился и приказал повернуть лошадей! Ведь там, в лачуге мертвой ведьмы, осталась Книга, ради которой он вынес столько мук. Он не может продолжить путь без нее. Без нее он не мыслит жизни!
Скрижаль Изгоев.
И пусть он по-прежнему не будет понимать ее письмен. Пройдут зимы, и он кропотливо, слово за словом расшифрует древний труд…
Он с надеждой обернулся к принцу. Глаза Валерия вспыхнули.
– Друг мой, ваша уверенность вернула мне силы. Амилия! Если ворожея и впрямь мертва – можно ли измыслить убежище лучше?
Впервые он обратился к Орасту почтительно, как к равному, и жрец с удовлетворением отметил это. Первый шаг сделан. Но придет еще тот день, когда надменный шамарец склонит пред ним главу и назовет своим господином… Это будет миг его торжества!
Но вслух он сказал лишь:
– Тогда не будем медлить, месьор. Иначе мы можем и опоздать.
Душа королевы-колдуньи простилась с телом.
Оторвавшись от бренной оболочки без тени сожаления, воспарила она над залом, оглядывая пестрое сборище застывших в изумлении вельмож и слуг. Пораженные, взирали они на помост, где корчился в охвативших его судорогах принц Нумедидес и лежало, брошенное, ее мертвое тело.
Ей больше нечего было делать здесь.
Огненноперстый Страж Горних Врат уже звал ее ввысь, туда, где у входа в Небесный Чертог небожителей новопредставленной должно узреть весы, что измерят добрые и дурные деяния, совершенные ею при жизни. Куда склонится стрелка весов, туда и надлежит отправиться душе – и потому Марна пока не торопилась наверх.
Ибо оттуда предстояло ей падение стремительное и страшное.
Но у нее было еще время.
Время окинуть взором, от которого теперь ничто не могло укрыться, весь дворец, и отыскать Валерия.
Ее сын был свободен! Это первое, что она поняла.
Если бы души могли проливать слезы, должно быть, Марна – впрочем, нет, теперь она наконец вновь стала Мелани – разрыдалась бы.
Но, увы, это было ей недоступно.
Она отыскала Валерия, трясущегося в позолоченной карете с гербами на дверцах. Ораст был с ним, и по тому, как он тер глаза, колдунья поняла, что смерть ее освободила жреца от заклятия. На миг это испугало ее, но тут же она поняла, что страхи ее беспричинны. Жрец-отступник не мог больше причинить никому вреда.
Так пусть теперь станет верным сторожевым псом ее сына!
Желая убедиться в том, что сын будет в безопасности, она проследила путь кареты из города. Стражники у ворот, признав экипаж нового владыки, пропустили его без досмотра.
Возница хлестнул лошадей, и повозка повлекла свой тайный груз прочь от Тарантии, проклятого места, где поселилось Древнее Зло.
Подобно всем душам недавно умерших, взору Мелани отныне было доступно многое из того, что сокрыто от живых. И потому она с невольным трепетом смотрела на большой тюк, брошенный слугами на пол кареты, на который сын ее так небрежно поставил ноги.
Там покоилось тело Релаты Амилийской.
Тело обезображенное, распухшее, оводеневшее в одночасье, с костями, обратившимися в студень, когда яд проник в ее кровь.
Тело, не заслужившее оплакивания и погребения.
Мелани с содроганием думала о том, что станет с Валерием, доведись ему узреть, во что превратилась его былая возлюбленная. Всеми слабыми силами, доступными ей после смерти, постаралась она отвести глаза обоим юношам. По счастью, те были слишком возбуждены вновь обретенной свободой, чтобы замечать что-то вокруг себя.
Мелани поняла, что они движутся к ее прижизненному убежищу в амилийском лесу, и мысль эта наполнила ее радостью. Все было именно так, как хотелось бы ей!
Она с жадностью вглядывалась в черты принца, открывшиеся ей наконец при солнечном свете.
Ее Валерий – наконец она видела его лицо.
Как похож он на своего отца!
Волосы короля Хагена, его орлиный взор, его повадки. Поразительно, как слепы могли быть люди, чтобы не заметить этого сходства!
А глупец Троцеро еще мнил мальчика своим…
Сейчас она даже готова была простить Хагену то, что сотворил он с ней тридцать три зимы назад, когда силою овладел родной дочерью, презрев все законы божеские и человеческие.
Валерий был плодом этой кровосмесительной связи.
Неудивительно, что отец так настаивал, чтобы она погубила младенца. Но Мелани скорее была готова убить его самого.
Никто не мог безнаказанно поднять руку на ее сына!
И Нумедидес, осмелившийся сделать это, умрет.
Пусть не сегодня. Сила Бога-Оленя оказалась слишком велика, чтобы колдунья могла противостоять ей в одиночку.
Пусть!
Но заклятье, наложенное ею на принца тридцать зим назад, по-прежнему венцом смерти лежит у него на челе. И никакому Цернунносу не под силу отвратить неизбежное.
Став королем, Нумедидес подпишет себе приговор.
И тогда трон Аквилонии будет свободен. И сын Хагена возьмет то, что принадлежит ему по праву!
Мелани могла лишь надеяться, что даже из глубин Преисподни, где предстояло страдать ее душе, она сможет хоть краем глаза узреть судьбу, ожидающую проклятого принца. Отодвинуть завесу тайны, краешек которой ей удалось приподнять, когда она смотрела в Зеркало Грядущего.
С тихим вздохом душа ведьмы устремилась ввысь. Земной путь ее был завершен.
Правосудие Неба призывало ее.
Но когда она поднялась над городом и окинула прощальным взглядом мир, который покидала навеки, страх объял ее, и душа Мелани затрепетала, подобно листку на ветру.
Она бессильна была что-то изменить.
Не могла даже помочь. Предупредить о грозящей опасности…
Огненноперстый Страж подхватил не в меру задержавшуюся на земле душу.
Отныне, сказал он ей, дела смертных закрыты для нее, и надлежит обратить свой взор наверх.
Но Мелани-Марна осталась глуха к его увещеваниям. Она помнила лишь ужасное зрелище, что открылось ей.
Вдалеке, у самой кромки окоема, там, где темнела синяя полоса Валонского леса, выросла, раздвигая вековые дубы, огромная фигура Бога-Оленя.
Рога его задевали небо.
От шагов его содрогалась земля.
И он шел прямиком к Тарантии.
Аой.

ВРЕМЯ ЖАЛЯЩИХ СТРЕЛ

Земля содрогалась. Волны ужаса перекатывались по тверди, точно по глади морской, ибо господин ее и повелитель, пробудившись ото сна, вышел на Великую Охоту.
Гнулись вековые дубы, ломались, словно лучины, сосны и ели. Низкие облака разлетались в стороны, подобно птицам, завидевшим черную тень коршуна. Казалось, северный ветер сметает с дерев остатки листвы, вздымает с земли огромные тучи валежника, выкорчевывает пни, чьи комли простираются до центра земли, гонит против течения воду в реках, выплескивает на сушу озера. Но то был не ветер, а дыхание Древнего Бога, Владыки Лесов Цернунноса. Падали гнезда, птицы со всполошенным граем тучами вздымались в застывшее свинцовое небо. Живая лавина струилась по земле – медведи и рыси, волки и лисы, барсуки и белки. Все, кто только мог двигаться, бежали, вздыбив шерсть, поджав хвосты, прижимая уши, припадая брюхом к земле и оглашая мрачный лес жалобном воем. Трава тщилась вырваться с корнем из почвы, расползтись в стороны, попрятаться в норы, подобно змеям,