каждый раз, когда – пусть даже на другом конце таверны – Ринальдо слышал имя Валерия Шамарского, его так и подмывало вскочить и объявить всем этим напыщенным пройдохам, кто он такой. Пусть попялятся да подивятся… вот он, лучший друг и верный спутник будущего короля, сидит тут с ними запросто, в этой вонючей дыре, распивает вино и ничуть не кичится своим положением и будущим величием.
Но уже очень скоро он от всего сердца вознес хвалу Пресветлому за то, что тот сдержал его не в меру длинный язык, ибо тон разговоров ощутимо переменился.
В первый момент он не мог поверить своим ушам. Он не то чтобы забыл все, что слышал во дворце о Валерии и что в слезах рассказали слуги, – но как-то умудрился выбросить дурные вести из головы, списать их то ли на наваждение, то ли на бабью неразумность. Словом, все было в порядке, по иному и быть не могло, а если и есть какие недоразумения, так они рассеются вскоре, точно ночной морок с первыми лучами рассвета, и все в жизни его вновь станет как прежде, только еще лучше, поскольку иначе и быть не может.
Но теперь прятать голову под крыло, точно испуганной курице, было никак не возможно. Он слышал это собственными ушами, да не один, а, по меньшей мере, три десятка раз, в пяти разных тавернах, куда заходил послушать сплетни и укрепить вином ослабшую душу.
Валерий Шамарский и впрямь был за решеткой. Арестован по приказанию его кузена Нумедидеса, которого теперь все без тени сомнения величали будущим правителем Аквилонии. Арестован по страшному обвинению в государственной измене и убийстве короля.
…Когда весть эта во всей своей чудовищности дошла до одурманенного ядовитым пойлом сознания менестреля, на него словно обрушилась каменная стена. Кажется, он даже лишился чувств, не в силах совладать с нахлынувшим ужасом – по крайней мере, когда он вновь пришел в себя, то обнаружил, что за грязными окнами таверны уже сочится рассвет.
Рассеянно потирая ноющие виски, он извлек свою видавшую виды мандолину из-за спины храпящего, навалившегося на него во сне собутыльника, имени которого он не мог теперь вспомнить, и, пошатываясь, удалился, тщетно пытаясь соблюсти остатки достоинства под презрительными взглядами трактирщицы, сметавшей с заплеванного пола осколки глиняных кружек и кувшинов, – печальные следы буйства прошлой ночи.
Дневной свет показался больным глазам менестреля нестерпимо резок, а собственное положение в беспощадных лучах его еще более безнадежным. Трезвый, Ринальдо не питал особых иллюзий касательно своего поэтического таланта, должно быть, именно поэтому и пил так много, и сознавал также, что отнюдь не потому, что восхищается его талантами, держит его при себе Валерий Шамарский.
Принцу пришлись по душе дерзкие сатиры Ринальдо на придворных хлыщей, где недостаток мастерства с лихвой искупался злостью. Кроме того, ему нравилось иметь при себе кого-то, на ком можно было беспрепятственно выместить дурное расположение духа, а язвительность и желчность менестреля обычно поднимали ему настроение. Но для обеспеченного будущего при дворе этого явно недостаточно.
Сейчас Ринальдо последними словами корил себя за былую неосмотрительность. Пожалуй, при дворе не было ни единого человека, кого он своими остротами и едкими эпиграммами не настроил бы против себя. Так что же ждет его теперь, если падет его единственный покровитель?
Маленький менестрель слишком ясно представлял себе все перспективы, наиболее благой из которых казалось изгнание, нищета и безвестность в какой-нибудь Митрой забытой дыре. Все, что ему останется, это петь там мадригалы свинаркам, да сочинять баллады для козопасов… Он даже застонал вслух, представив себе всю глубину той бездны, куда повергла его собственная глупость и безумие Валерия Шамарского.
Если бы еще так не раскалывалась голова после вчерашнего!.. И Ринальдо застонал еще протяжнее.
Это вернуло его к реальности, и, оглядевшись по сторонам, подслеповато щурясь на солнце, он обнаружил, что ноги вновь принесли его к королевскому замку. Несколько секунд он оценивающе вглядывался в нависшую над ним громаду, затем, сумрачно кивнув сам себе, направился к воротам.
У него екнуло сердце, когда он проходил мимо стражников. Взгляд их показался ему еще более угрюмым, чем обычно, и на миг он испугался, что им отдан приказ схватить и его тоже. Митра пресветлый!.. А ведь принц, то есть, король Нумедидес, также не раз становился жертвой разящих стрел его сатир. Наверняка он не забыл былого унижения – и теперь жаждет отомстить поэту! Как ему объяснишь, что Ринальдо делал это не по собственной воле, но лишь по наущению шамарского принца?!
Ринальдо почувствовал, как у него отнимаются ноги.
И лишь грубоватый толчок в спину вывел его из оцепенения. Он обернулся, дрожа, точно в лихорадке, готовый пасть на колени и молить о пощаде – но бородатый стражник лишь презрительно ухмылялся, оглядывая его с высоты своего гигантского роста.
– Ну, что встал столбом, рифмоплет несчастный? Иди своей дорогой, нечего тут торчать, путь загораживать!
И тупым концом короткой алебарды вновь подтолкнул его, заставляя пройти в узкие ворота, за которыми уже столпилось несколько человек лакеев, нарочито громко досадующих на всяких ослов, что, упившись, даже на ногах не способны держаться, а еще смеют являться во дворец, мозолить глаза порядочным людям.
Весь кипя от негодования, Ринальдо вылетел во внутренний двор замка, уже готовый разразиться в отпор гневной речью и облить обнаглевших челядинцев позором. Но тут же вспомнив собственное незавидное положение, разом сжался и засеменил прочь, унося под мышкой злосчастную свою мандолину. Должно быть, злой рок и впрямь ополчился против него…
…И вот теперь, несколькими поворотами клепсидры позже, ощущая в воздухе – а еще больше, в манящих ароматах кухни – приближение сумерек, а стало быть и вечерней трапезы, несчастный менестрель лишь укрепился в этом мнении.
Он испробовал все, что мог – вновь пытался проникнуть к Валерию, но охранники пригрозили намять ему бока собственной мандолиной, если он еще осмелится им досаждать. Вернулся в покои принца – но там теперь заправляла эта выскочка, дочь Тиберия Амилийского – хотел бы он знать, откуда она там взялась! – и его не пустили даже на порог, а на все просьбы дать ему хоть кусок хлеба эти наглые твари горничные только скалили зубы, пока старшая не вытолкала его взашей. И все потому, что однажды он не слишком лестно отозвался на пиру о ручках этой самой Релаты – кто же виноват, что они у нее и впрямь скорее годятся месить тесто или прясть козью шерсть, чем играть на лютне, – и, как видно, дерзкая юница не забыла насмешки. Другая бы гордилась, что вообще привлекла внимание придворного менестреля…
Э-э, да что тут говорить! Ринальдо только рукой махнул и, понурившись, двинулся прочь.
Больше, как ни пытался, он придумать ничего не мог. В животе урчало от голода, головная боль терзала, не отпуская ни на секунду, так что казалось, истерзанный мозг его вот-вот разобьется вдребезги. Он бродил бесцельно по коридорам замка, где слуги уже вставляли в стенные скобы зажженные факелы, и тщетно пытался придумать, как бы раздобыть поесть.
Построение более сложных планов, он чувствовал, находилось пока за пределами способностей его разума. Но даже это представлялось пока неразрешимой задачей. Ринальдо вспомнился кошель, набитый серебром, что вручил ему Валерий перед отъездом в Амилию – серебром, столь неразумно просаженным в кости и на сомнительных девиц – и это вызвало новый поток стенаний и проклятий. Какой-то мальчишка-паж разразился насмешливым хохотом ему вслед, и маленький менестрель почувствовал, как волны черного отчаяния захлестывают его с головой. Крупные, как горох, слезы покатились из глаз, и, не в силах сделать больше ни шагу, он привалился к стене.
Однако даже эта опора предала его. Стена под плечом неожиданно поддалась, и, потеряв равновесие, Ринальдо кубарем полетел вперед, растянувшись у чьих-то ног.
– Что за странный способ являться в гости? – раздался у него над головой ленивый голос с чуть заметным акцентом. Менестрель поднял было голову, готовый молить о прощении, ибо сообразил уже, что по глупости забрел в одну из башен, где обитали иноземные послы, как вдруг грозное рычание донеслось откуда-то сбоку, и всю жизнь панически боявшийся собак поэт лишился дара речи.
Огромная мохнатая лапа легла ему на плечо, когти царапнули гриф мандолины.
Маленький менестрель не услышал даже грозного окрика «Место, Зверь», которым хозяин отозвал пса.
Он благополучно лишился чувств.
Ведьма бесновалась в амилийском лесу.
Буйство длилось вторые сутки, и крестьяне из окрестных деревень лишь судорожно творили отвращающие демонов знаки да шептали молитвы всякий раз, как взгляд их устремлялся в ту сторону.
Небо над чащобой клокотало и бурлило, словно варево в адском котле, и день сделался темнее самой черной ночи. Сизые молнии вспарывали утробу туч, рождая потоки дождя и града. Гром грохотал не переставая. Багровые тени взмывали во тьме над деревьями и камнем падали вниз, точно ястребы, завидевшие добычу. Лес выл и стонал, дрожа единым телом, как в лихорадке, могучие дубы ломались, точно тростинки, и перепуганное зверье бежало прочь, словно от пожара.
Таков был гнев лесной колдуньи.
Вторые сутки металась она, круша все вокруг в слепой ярости, то создавала безмысленно, одной силой своей ярости, демонов, призванных смести с лица земли все живое на десятки лиг вокруг, то уничтожала их огненной силой; то оборачивалась диким зверем, с воем терзающим собственную плоть, то впадала в бездонное забытье, но и тогда стихии, порождения ее кошмаров, продолжали свой бешеный круговорот.
Казалось, ярость ее неизбывна, точно река страданий, льющаяся из разбитого кувшина, что держит богиня Дерэкто… И все же постепенно источник ее иссяк.
Улеглась буря, бушевавшая над лесом, и клубящиеся тучи, призванные волей Марны с самого Ледяного Океана, рассеялись клочьями черной пены. Впитала воду земля, успокоила вздувшиеся ручьи, и ураган перестал терзать деревья-великаны. И когда колдунья, очнувшись наконец свободной от гибельного безумия, подняла голову в маске, мир вокруг нее был тих и покоен, и лишь слабый ветерок пробежал в ветвях дерев, точно сам лес вздыхал с облегчением, приветствуя ее выздоровление.
Пошатываясь от охватившей ее слабости, ведьма поднялась на ноги и, спустившись к ручью, долго и жадно пила. Вода была холодной, с колючим привкусом – вода с небес.
Дом ее, как ни странно, не пострадал от буйства стихий и, с трудом добравшись туда, колдунья в изнеможении рухнула на подстилку из сухой травы.
Как могла она так просчитаться?!
Так уверена в себе она была! Так надменна, свысока взирая на ничтожных смертных, копошащихся под ногами, каждый из которых был лишь жалкой игрушкой в ее руках. Как она презирала их! Как смеялась над ними!..
Но в космическом поединке, где наградой была власть над миром, у нее нашлись противники куда более сильные – но ими-то она и пренебрегла. В высокомерной слепоте своей забыла, что не только ее руки тянутся править безвольными фигурками смертных; что есть и иные силы, противостоящие ей. Она играла людьми – и забыла про богов!
И вот расплата за самонадеянность, за то, что вознеслась слишком высоко, как сойка, вознамерившаяся парить рядом с орлами, и была низвергнута.
О, гордыня! Куда завела она ее!
Марна завыла вновь, дико, страшно, но не было вокруг никого, кто услышал бы ее вой.
А ведь всего два дня назад она торжествовала победу… В тот самый миг, как из-под рук Ораста брызнула кровь короля – как ликовала она тогда! Заколдованный кинжал сообщил ей полную власть над телом жреца, ибо с самого начала она подозревала, что трус этот предаст ее в решающий миг, и ей придется действовать самой. Заклятье, что нерушимой нитью, без ведома Ораста, связало его душу с душой колдуньи, полностью подчинило жреца воле Марны. В руках ее оказалось совершенное оружие.
А теперь палачи могли терзать несчастного убийцу хоть целую вечность, снять с него заживо шкуру, выломать все суставы на дыбе, распять или пытать огнем – все будет тщетно. Ни единой ниточки не сможет дать он им, что вела бы к лесной колдунье или немедийцу. Ослепший и онемевший, отныне Ораст утратил все чувства, кроме способности ощущать боль.
Однако торжество ведьмы оказалось недолгим. Она видела в дыму остролиста, как убийцу схватили и уволокли прочь стражники, как унесли жрецы умирающего короля во внутренние покои храма. Видела, как говорил он с Валерием, и ей не нужно было слышать слов, чтобы знать, о чем может поведать принцу самодержец на пороге смерти. С мстительной радостью наблюдала она за ними – как вдруг…
Все произошло слишком молниеносно.
Упоенная ликованием, она совершенно упустила из вида второго принца. И опомнилась, лишь когда приведенные им стражники вторглись в покои умирающего и окружили Валерия в кольцо, обнажив мечи. Только в этот миг поняла она, что Нумедидес вознамерился обвинить своего кузена в убийстве самодержца… Но когда это сделалось ясно ей – уже ничего нельзя было поправить.
Цернуннос перехитрил ее!
Проклятый Бог-Олень, древний валузийский демон, посмеялся над ее жалкой ворожбой!
С отчаянием затравленного зверя наблюдала она, как простер к брату руки Нумедидес-убийца. Внешне то был самый невинный жест, который можно было принять за выражение гнева или даже сожаления.
Но магическим зрением Марна видела, как вырвались из пальцев принца сполохи белого пламени, и непроницаемый энергетический купол в тот же миг накрыл фигуру Валерия. Это сам Бог-Олень окружил своего пленника незримой защитой, сделав его недосягаемым для любой магии, кроме своей собственной. Так что и Марна, и любой другой колдун, будь он хоть в тысячи раз сильнее, оказались не в силах освободить принца.
Она опоздала всего на мгновение…
Молния, посланная ведьмой, разбилась о защитное поле Цернунноса, как разбивается о камень стекло.
Она видела, как вздрогнули стоявшие рядом стражники – это их задело невидимыми осколками… Валерий же ничего не почувствовал. Она была бессильна спасти его!
И тогда Марна закричала.
Но теперь волна безумия отхлынула, оставив ее ослабевшей и разбитой, точно пловца, выброшенного на берег после кораблекрушения. Вокруг простиралась мертвая пустыня, но она знала, что если хочет выжить и спасти принца, то не вправе поддаваться отчаянию. И пусть пока Бог-Олень торжествовал победу – она не сказала еще последнего слова. И если магия оказалась бессильна, оставались другие средства. И, как ни претило ей это, но настало время прибегнуть к ним.
К обычной силе и хитрости смертных.
И первый, о ком подумала лесная колдунья, был Амальрик Торский.
Дождавшись наступления ночи, она очертила на земле перед хижиной магический круг, начертала положенные знаки, надсекла себе вену и окропила их кровью. Четыре полных глотка крови нацедила в медный потир. А затем, оборачиваясь внутри круга, пустила волос по восточному ветру, галочье перо – по южному, травинку – по западному, и плюнула в сторону севера.
И, прямая, как стрела, держа в руках сосуд с кровью, приготовилась ждать.
Ожидание было недолгим. Спустя полповорота клепсидры на густо-синем небе возник темный треугольник, заслонивший луну и звезды – точно черный провал появился в небесах. Он медленно рос, пока не затмил собою все, и непроглядная мгла опустилась на амилийский лес.
Не теряя самообладания, колдунья развела руки в стороны, а затем свела их вместе, точно собирала что-то воедино, и, повинуясь приказу, необъятная тень принялась сжиматься, съеживаться, пока наконец на поляне перед колдуньей не оказалась огромная безглавая Птица с распластанными по земле крыльями.
– Мизрах! – прошипела колдунья.
Черная птица встрепенулась, и дрожь прошла по сотканному из мрака телу.
– Помнишь ли ты нас, Мизрах?
– Помню, и готов служить тебе! – раздался ответ в ее сознании. – Желает ли госпожа, чтобы я сорвал с гор ледник и вызвал наводнение, что уничтожило бы эту страну? Или повелишь мне разметать тарантийские цитадели, словно снопы соломы? Говори, чего ты хочешь от меня! Но не забудь, к моей силе ты можешь воззвать лишь трижды… Не растрачивай мою мощь понапрасну.
Не замечая скрытой в словах демона издевки, ведьма покачала головой.
– Нет, Мизрах. Слишком дорогой ценой ты заставил нас заплатить за прошлую услугу, раздвинув воды Тайбора, чтобы спасти жизнь нам и нашему сыну! С того самого дня солнечный свет стал нашим проклятием, и лишь колдовское зрение осталось у нас.
– Зато теперь тебе открыто то, что недоступно простым смертным! – захохотал демон.
– Не тебе, посланец Тьмы, судить об этом, – прошептала ведьма. – Тебе не понять, что значат глаза для человека. Ты не знаешь, каково видеть мир лишь в багряных и лиловых красках.
– Солнцерогий покарал тебя и всю твою вотчину! – прогрохотал Мизрах. – А Великий Сет даровал тебе жизнь и помешал жалкому Митре исполнить свой замысел! Будь благодарна и тому, что ты получила, Марна! Если бы не помощь Бога Ночи, то вашими бездыханными телами давно бы уже играли легкоструйные зильхи! Но говори, чего ты хочешь от меня?
– Ты можешь одолеть Бога-Оленя?
Огромные крылья из вселенской тьмы тревожно захлопали.
– Мне не под силу сразиться с одним из Древних! Знай – он необорим! Его нельзя уничтожить. Можно лишь снова погрузить в сон, повредив его телесную оболочку!
– Так сделай это, Мизрах!
– Это может сделать лишь смертный! Тот, кто не побоится Цернунноса и поразит его чистым беспримесным золотом! Бог-Олень уязвим, как и все Древние! Так Солнцерогий сумел одолеть их, когда пришел в этот мир, поправ пятой своей вотчины Древних: Валузию, Грондор и Туле!
– Но есть ли среди смертных такие воители, Мизрах?
– Что мне до смертных, Марна? – проревел посланец из Преисподних.
От рыка его упали последние листья с деревьев.
– Говори, скорее, что ты хочешь! Мне трудно находиться в вашем мире! Но помни о цене!
Ведьма невольно коснулась грубой маски, скрывавшей ее лицо.
– Да, демон, теперь мы не столь неопытны и доверчивы, как когда-то. Тому, что мы потребуем сейчас, цена – то, что плещется в этом бокале!
Марна вскинула руку, держащую потир, и кровь задымилась в нем.
– Ах-х… – полувздохнул-полузавыл демон. – Как скупа ты стала, моя красавица! И как неблагодарна. Неужто тебе не по душе личико, которым я наградил тебя? А эта маска идет к нему лучше любой вуали…
Колдунья заскрежетала зубами.
– Ты надеешься заставить нас потерять голову, Мизрах? Тебе мало нашей красоты – ты хочешь получить и душу?!
Демон лишь захохотал в ответ.
– Безумная! На что мне твоя душа, когда скоро за нее будут драться мои собратья в преисподней! Но довольно медлить – говори, что угодно тебе от меня?
Теперь пришел черед ведьмы смеяться.
– Едва ли. Едва ли ты откажешься от крови Марны. Теплой, соленой крови…
Дразня Мизраха, она протянула ему сосуд, и тут же отдернула руку:
– Нет, ты получишь ее, когда сделаешь то, что мы велели!
– И что же это?
– Ты должен отнести нас в Тарантию до рассвета. Во дворец. В башню немедийского посланника.
В тот самый миг, когда безголовая черная птица взмыла ввысь, унося на сотканных из мрака крылах слепую колдунью, Ораст Магдебский впервые открыл глаза в своей камере.
Стояла ночь, и он не сразу понял, где находится, а увидев черное небо за решеткой, посеребренной лунным светом, поразился отнюдь не этому, но вновь обретенному зрению. Еще не в силах поверить в свершившееся чудо, жрец потер глаза, но движение рук вызвало столь невыносимую боль, что он мгновенно отказался от мысли, что стал жертвой иллюзии. Он не был помешан, и ему не чудилось, что он видит.
Зрение и впрямь вернулось к нему!
Но если глаза его исцелились, возможно ли, чтобы и дар речи… Робко, не в силах до конца уверовать в случившееся, он попытался подать голос.
– А-а, – пропел он шепотом. – Ораст.
Слезы покатились у жреца из глаз. Соленые, теплые, как кровь, слезы.
Он был уверен, что колдовство проклятой ведьмы сгубило его. Помнил ужас слепоты и немоты. Помнил мучения, что пришлось претерпеть… Но теперь из всего этого осталась лишь боль, да и та казалась не столь острой, и, осторожно ощупав свое тело там, куда дотягивались пальцы, Ораст убедился, что раны его смазаны какой-то густой мазью, а на бедре наложена повязка. По тянущему ощущению в локтях и плечах Ораст догадался, что руки его были вывихнуты, должно быть, на дыбе, но кто-то умело вправил суставы. Шевелиться было невыносимо, но он знал, что поправится…
С неведомым прежде наслаждением жрец принялся озираться по сторонам. Он и не знал прежде, какое это счастье – видеть!
Но каким образом удалось ему разрушить чары лесной ведьмы? Как освободился он от заклятья?
Жрец ничего не ведал о чарах Цернунноса, которой словно крепчайшими цепями был опутан принц Валерий; не мог знать он и о том, что когда Нумедидес приходил в башню, Бог-Олень, пользуясь послушным телом своей марионетки, обволок древней валузийской мощью все узилище.
Цернуннос ревностно оберегал своих пленников..
Теперь никакая сила не могла достичь принца, а внутри камеры всякая магия теряла власть.
Ничего этого Ораст не знал, но был достаточно сведущ в колдовстве, чтобы заподозрить неладное.
Лишь сейчас он услыхал в ночной тиши едва слышное дыхание другого человека и не поверил сперва своим ушам. Должно быть, это тьма играет с ним злые шутки… Откуда тут взяться кому-то еще? Кого могли бросить в одну темницу с цареубийцей?!
И все же он слышал дыхание. Тихое. Размеренное. Дыхание мирно спящего человека, не ведающего ночных страхов и кошмаров. Сперва Ораст не решался разбудить его, но нетерпение оказалось слишком велико.
Он не мог дожидаться утра!
– Проснитесь! Прошу вас, проснитесь! – позвал он негромко.
Незнакомец очнулся мгновенно и вскочил, напряженно вглядываясь во тьму.
Ораст понял, что сосед его, скорее всего, был воином. Только они привыкли всегда быть начеку. Но в слабом свете умирающей луны черт человека было не разглядеть. Жрецу лишь показалось, что тот довольно молод, худ и утомлен.
– Не бойтесь, – прошептал он, с трудом приподнимаясь на локтях, но тут же со стоном вновь рухнул на свою подстилку. – Я лишь хотел поговорить с вами…
– Нам не о чем говорить. Убийца! – последовал неожиданный ответ, и Ораст едва нашел в себе силы прошептать:
– Неправда! Я не убивал…
Из темноты донесся короткий смешок.
– А ты еще лжец, к тому же. Я своими глазами видел тебя, негодяй, когда ты вонзил кинжал в грудь короля!
Неизбывная боль звучала в голосе человека, и Ораст невольно поразился глубине его чувств. Неужто тот так любил Вилера?
– Простите, – прошептал он, сознавая, как нелепо это звучит, но в тот миг у него не было иных слов. – Я не хотел…
– Что?!
Человек забыл об осторожности. Он вскочил и в два прыжка очутился рядом с Орастом.
Схватив его за плечи, он принялся трясти жреца, и лишь когда тот застонал от боли, неохотно разжал пальцы.
– Подлый убийца! Я задушил бы тебя собственными руками… Гнусный негодяй!
– Отпустите меня, – только и мог прохрипеть жрец. – Вы ничего не знаете… Я не убивал!
Он знал, что ничего не теряет, сказав незнакомцу правду. Только бы тот поверил ему, иначе жрецу не дожить и до утра.
Торопливо, каждый миг опасаясь, что негодующий крик или удар не даст ему закончить, он начал говорить:
– Клянусь, я не хотел убивать короля! Я был околдован. Есть магия, способная лишить человека власти над собственным телом… и я стал ее жертвой. Кинжал был зачарован, теперь я понял это! Она наложила заклятье на кинжал. А когда поняла, что я не исполню того, что она хочет, сделала это сама – моими руками! Умоляю, поверьте! Я не хотел… Это она…
Незнакомец обмяк и сник.
– Значит, мне не померещилось. А я-то надеялся, что все это наваждение, и нет никакого колдовства, а есть лишь наемный убийца. Готовый за сотню золотых посягнуть на жизнь монарха. Боги, я никогда не слыхал о столь могущественной магии! Но если ты лжешь, и ты убил государя по собственной воле – ты заплатишь за это!
Ораст горько засмеялся.
Чем он еще может заплатить за содеянное? Только жизнью? Но судя по всему, он и так ее скоро лишится. Он и сам не слышал о подобной магии – прежде. А теперь сделался ее жертвой. Но как убедить в этом другого?
– И все же ты должен мне поверить! – воскликнул он, невольно переходя на «ты». – Ведь магия ведьмы ослепила меня и лишила речи…
– Однако сейчас ты способен и видеть, и говорить, к тому же весьма бойко, – возразил незнакомец. – Однако ты все время твердишь о какой-то ведьме… Кто же она?
А не придумал ли ты ее только что? Как и всю эту сказку, годную лишь пугать детишек вечерами?
Ораст задрожал крупной дрожью. Все это время он не мог заставить себя произнести имя колдуньи. И сейчас лишь с огромным трудом выдавил:
– Эта ведьма – Марна. Амилийская колдунья.
– Что-о?! Повтори, что ты сказал!
Он был не готов к подобной реакции. Незнакомец, забыв обо всем, вновь принялся трясти его за плечи.
– Повтори, слышишь! Как ты назвал ее?
– Марна! – произнес жрец отчетливо. – Ее имя – Марна! Ведьма с кожаной маской вместо лица. Это она заколдовала меня и заставила убить короля.
В каземате повисло молчание.
Держи язык за зубами, напомнил себе Ораст. Однажды ты уже рассказал о Скрижали Изгоев кому не следовало – и к чему это привело! Нет! О тайных своих стремлениях он не скажет ни слова.
Но теперь незнакомец, похоже, наконец поверил ему.
Неуверенным шепотом он произнес:
– Марна с маской вместо лица. Возможно ли такое? Неужто это она? Она хотела убить короля – и все это время я… – Он осекся, не договорив, и замолчал, по-видимому, погрузившись в раздумья.
Ораст не тревожил его.
Разговор утомил жреца, и он чувствовал себя опустошенным и смертельно усталым. Бесконечно хотелось спать. Завтра утром, сказал он себе. Завтра будет новый день.
И, чувствуя, как слипаются его веки и сознание камнем падает в пучину забытья, он нашел в себе силы задать лишь последний вопрос:
– Но могу ли я знать, месьор, кто вы такой? И за какие преступления оказались здесь?
Ответ не замедлил себя ждать.
– Мое имя – Валерий принц Шамарский, – неохотно отозвался из темноты незнакомец. – Похоже, меня обвиняют в том, что именно я нанял тебя убить короля. И вложил тебе в руки свой собственный кинжал. Как забавно, что мы встретились здесь…
Аой.

ВРЕМЯ ИНТРИГ

Что за наваждение! Амальрик Торский выругался сквозь зубы, глядя на скорчившегося у своих ног человечка в странном пестром одеянии, который даже лишившись чувств не выпускал из рук потертой восьмиструнной мандолины. Он был уверен, что видел его когда-то прежде, но никак не мог вспомнить, где именно, и это вызывало досаду. Немедиец не привык, чтобы отточенная годами тренировки память так подводила его.
Двое слуг, вышедших встретить господина, – Амальрик сам лишь минуту назад вошел в дверь – не сводили с него глаз, ожидая дальнейших распоряжений. Лица их при виде неожиданного гостя не выразили никаких чувств: ни удивления, ни страха, лишь готовность исполнить волю хозяина. Сказывалась выучка барона.
Невозмутимость, преданность и беспрекословное повиновение, – этого их повелитель требовал в первую очередь. Те, кому это оказывалось не под силу, в доме надолго не задерживались.
Небрежным движением плеч барон скинул атласную накидку, не сомневаясь, что первый слуга подхватит ее, второму же коротко бросил:
– Принеси ему вина.
Тот поклонился и поспешил в кладовую.
Не глядя больше на маленького менестреля, который, похоже, уже начал приходить в себя, немедийский посланник прошел к себе в кабинет и устало опустился в кресло. Зверь, как это уже вошло у пса в привычку за последние дни, растянулся у ног хозяина, нервно постукивая по полу хвостом. Похоже, ему не по душе пришлось недавнее вторжение. Однако, повинуясь команде, он вел себя смирно, и Амальрик невольно улыбнулся.
Зверь был бдительным сторожем, но волю господина чтил превыше всего. Это в выгодную сторону отличало его от большинства двуногих…
Судя по звукам, доносившимся снаружи, странный гость вполне пришел в себя и сейчас пытался ретироваться, моля простить за причиненные хлопоты, однако слуги верно поняли негласное желание барона, и через несколько секунд упирающегося и смущенного менестреля втолкнули в кабинет немедийца.
Нежданный гость застыл в дверях в нелепой позе, готовый то ли броситься наутек, то ли пасть на колени. Он с изумлением озирался по сторонам, разглядывая непривычные для аквилонского глаза панели из мореного дуба, темные шпалеры на стенах, конусовидные оконные переплеты. Ему, воспитанному в безвкусной вычурности шамарских интерьеров, был в диковинку строгий немедийский стиль, где вместо привычных и столь милых глазу серебряных шандалов в форме цветка стояли строгие канделябры без украшений; вместо разлапистых разноцветных кресел – темные стулья с высокими спинками, прямыми, как лезвие меча; вместо расшитых золотой нитью драпировок – ширмы из про вощеного пергамента.
Амальрик заметил замешательство человечка и усмехнулся.
Эту гостиную он нарочно распорядился обставить в подчеркнуто немедийской манере. Она предназначалась для официальных приемов и, по замыслу хозяина, была призвана напоминать пришедшим о воинственности и аскетизме его суровой родины.
Он с насмешкой посмотрел на своего нежданного гостя.
Пожалуй, этот коротышка в измятом камзоле столь пестрой расцветки, что при взгляде на него начинало рябить в глазах, был забавен. Должно быть, чей-то шут или музыкант. Но как его хозяин терпит такое помятое платье? Вздумай кто-нибудь из его челядинцев предстать пред ним в таком виде, он приказал бы семь шкур спустить с мерзавца.
Он уже понял – шестое чувство никогда его не подводило – что появление в его апартаментах менестреля не сулит опасности. В этом человечке не было угрозы, ни тайной, ни явной. Должно быть, здесь какая-то потешная история.
А барон сейчас как раз не прочь был бы позабавиться.
День прошел так бездарно!
Он не покидал дворца, не оставляя попыток связаться с теми из обитателей Лурда, кому мог хоть сколько-нибудь доверять, чтобы уяснить полную картину происходящего в Тарантии, однако только зря потерял время.
Придворные, участники заговора, что прежде клялись барону в вечной дружбе, теперь отказывались встречаться с ним под различными предлогами, один другого нелепее, а двое, кого он все же сумел в буквальном смысле прижать к стене в малой королевской приемной, лишь отводили глаза да отделывались уклончивыми фразами.
Он от души подосадовал, что не сумел никого из них застать наедине, – уж тогда он сумел бы вытрясти из этих лживых душонок всю правду… Однако же это оказалось невозможно.
Одно стало ясно – этими слизняками движет либо страх, либо сговор с Нумедидесом.
Это были два единственно возможных объяснения, любое из которых равным образом не устраивало немедийца.
Последние дни он все больше чувствовал, как паутина его замысла, которую он старательно ткал много зим, рвется в руках, словно ветошь. Все те, кто прежде готов был молиться на барона, как на полубога, единственную надежду свою и спасителя, ныне разве что не плевали ему в лицо.
Что происходит?
Что?
Надо признать откровенно: он не понимал причин происходящего и был бессилен что-либо изменить!
Благо, хотя бы вести из внешнего мира поступали исправно, – о настроениях в городе доносили ему трое верных соглядатаев.
Первый из них был профессиональным нищим, своим человеком в самых грязных притонах, никто лучше его не знал настроения городского дна.
Второй – служка в храме Митры. Должность, может, и небольшая, однако известно ему было многое.
Третий же вольнонаемный в казармах. Не гвардеец, Митра упаси – у тех слишком высоки были понятия о чести… Куда выше, чем позволяли их реальные заслуги, по правде сказать. И не стражник – те слишком продажны и лживы!
Нет, немедиец подбирал своих шпионов столь же тщательно, сколь и безошибочно: здесь также пошла на пользу наука Черного Кречета; и информация, что они ему поставляли, была куда полнее и достовернее той, которой потчевали своего легковерного короля бесчисленные наймиты.
Разумеется, этой тайны он не раскрывал даже собратьям-заговорщикам, и в первую очередь Нумедидесу. И как теперь оказалось, совершенно разумно. Те были уверены, что в руках барона обширнейшая сеть шпионов, ни на миг не давая себе труд задуматься, как может чужестранец обзавестись таковой в столице враждебного государства. Это, однако, прибавляло барону веса в их глазах, и он не спешил их разочаровывать.
Но, возможно, маленький менестрель также расскажет ему немало интересного, – или хотя бы развлечет. В любом случае, это скрасит вечер, обещавший быть бесконечным и унылым. Немедиец любезно улыбнулся человечку, все еще смущенно мявшемуся в дверях. Как видно, тот по-своему расценил сумрачное молчание хозяина и был вне себя от страха, в ожидании заслуженной кары за свое столь дерзкое вторжение.
Немедиец одним движением руки пресек его извинения.
Серебристый колокольчик тоненько звякнул дважды в его пальцах, и мгновение спустя за спиной нежданного гостя вырос слуга, державший на подносе два бокала вина.
– Не угодно ли присесть?
Барон жестом указал гостю на кресло напротив.
Тот сделал несколько неуверенных шагов, не сводя с немедийца затравленного взгляда, и неловко опустился на самый краешек. Несколько мгновений он испуганно смотрел на возникшего рядом слугу, словно не мог взять, в толк, что же требуется от него теперь, затем нерешительно протянул руку к предложенному кубку. Второй бокал слуга с поклоном преподнес господину.
Неторопливо отхлебнув розоватой жидкости, охлажденной как раз в меру, так чтобы приятно покалывать небо, но не утратить при этом тончайшего аромата девяти сортов винограда, из которых приготовляли этот божественный нектар, Амальрик покрутил прозрачный кубок в пальцах, глядя сквозь него на свечу и наслаждаясь искристыми переливами света. Он намеренно давал гостю время освоиться и вскоре, даже не глядя на него, почувствовал, что менестрель вполне пришел в себя, и если что-то и тревожило его, так только…
– Не беспокойся, с твоей мандолиной все будет в порядке!
Немедиец усмехнулся и отставил в сторону почти полный бокал. Черный Кречет призывал к дисциплине и умеренности во всем – и Амальрик намеренно ограничивал себя в любых, даже самых незначительных удовольствиях. Правда, не без тайного сожаления. Однако больше трех глотков из бокала он не делал никогда.
– Законы гостеприимства в этом доме святы. И едва ли слуги пустят твой инструмент на растопку… если, конечно, я им этого не прикажу.
Он заметил, как потешно вытянулось лицо менестреля, когда смысл шутливой угрозы дошел до него, однако неприкрытое изумление позабавило еще больше.
– Вы что… – начал человечек запинаясь и тут же поправился, сообразив, что нарушил правила хорошего тона, ибо в начале разговора к нобилям следовало обращаться в третьем лице –…месьор умеет читать чужие мысли?
Амальрик чуть заметно пожал плечами. По его мнению, в искусстве этом не было ничего сложного, тем более что мысли большинства людей настолько мерзки и примитивны, что не заслуживали даже небольшого усилия, однако этого он вслух говорить не собирался.
– О чем же еще может тревожиться поэт, как не о своем инструменте.
При желании, он с легкостью надевал на себя маску добродушной любезности, и заметил сейчас, как буквально на глазах оттаивает и расслабляется его гость. Вот он поглубже уселся в кресле, откинулся на спинку, залпом допил вино… Немедиец позволил себе усмешку, истинного смысла которой гость, скорее всего, не оценил.
– Но вы можете быть спокойны, мой друг. Мы любим гостей, пусть даже и незваных.
– О-о… – Человечек заметно смутился, сделавшись похожим на нахохлившуюся рыжую птицу. Глаза под набрякшими веками обрели виновато-страдальческое выражение, и тонкие губы скривились.
– Право, месьор, я не знаю, как молить вас о прощении, но, право же, я ни в чем не повинен, ибо невольное вторжение мое вызвано было причинами, от меня не зависящими.
Про себя Амальрик отметил и витиеватый стиль, и потуги изобразить на лице достоинство, давно уже проданное и пропитое… Забавно. Если человечек и не сообщит ничего стоящего, по крайней мере, он не ошибся в своих предположениях – гость обещал стать недурным развлечением.
Амальрик в душе похвалил себя за великодушие, не позволившее ему спустить на незваного гостя волкодава, что – по правде говоря – было его первым и вполне естественным побуждением.
– Ничего, беды в этом нет.
Теперь он был сама любезность. Ласковая улыбка не сходила с уст.
– Не стоит тревожиться понапрасну. Судьба привела вас ко мне, и я ей благодарен. Надеюсь, у вас также нет причин роптать на ее милости.
– Нет, конечно! Разумеется, нет!
Теперь, окончательно уверившись, что в этом странном месте ему ничего не грозит, менестрель расцвел, и плаксивое лицо его просияло.
– Господин так добр! Но боюсь, я забыл представиться… Ринальдо из Ардена, менестрель и поэт, к вашим услугам.
Так вот оно что!
Амальрик едва не всплеснул руками. А он-то все гадал, откуда он знает странного гостя! Ну, конечно… Этого рыжего паяца вечно таскал за собой Валерий Шамарский. Кажется, он даже сочинял какие-то эпиграммы… Барон, правда, ни одной из них не слышал, но заранее был уверен, что они плохи. Но это не помешало ему изобразить на лице высшую степень радушия.
– Что ж, я рад нашей встрече, Ринальдо из Ардена. К несчастью, в Немедии искусство пиитов ценится не столь высоко, как на юге…
В душе он был уверен, что даже и там этому нелепому увлечению уделяют незаслуженно много внимания.
– Но ваше имя мне отлично знакомо. Однако кто же ваш покровитель сейчас?
Он не ставил своей целью намеренно смутить менестреля, однако, похоже, преуспел в этом. Сперва он подумал, что погрешил против этикета и задал недозволенный вопрос, – у него было крайне мало опыта общения с людьми этой профессии, и было бы неприятно допустить оплошность… не потому, конечно, что это могло обидеть какого-то там фигляра, но потому, что Амальрик Торский был слишком горд, чтобы позволить себе попасть в неловкое положение. Это было уделом низших.
Однако тут же он сообразил, что не сказал ничего лишнего, и Ринальдо вопрос его неприятен совсем по иной причине.
– Моим покровителем был… Ну, возможно, месьору известно… – Ринальдо явно никак не мог заставить себя произнести имя. – Это был Валерий, принц Антуйского Дома.
Смущение его было так велико, что Амальрик не мог упустить случая подлить масла в огонь. Он вкрадчиво улыбнулся.
– Ах да, принц Валерий. Наш незадачливый наследник… Но скажите, правду ли говорят, что он под арестом?
Немедиец давно усвоил, что в смущении люди забывают об осторожности и частенько говорят куда больше, чем собирались. Что же касается вопроса, то он также знал – даже самая вопиющая неосведомленность легко сходит с рук чужеземцу при хорошо разыгранной наивности. Почему большинство людей считает, что если человек плохо говорит на твоем языке, он непременно кажется глупее, чем есть на самом деле, оставалось для него загадкой. Однако он умело этим пользовался и даже стал намеренно усиливать акцент, хотя, как и многие немедийцы, мог говорить по-аквилонски совершенно чисто.
Нехитрая уловка эта безотказно подействовала и на менестреля. У того сперва округлились глаза от столь поразительной бестактности, но затем на желчной физиономии отразилась снисходительная жалость. Мол, немедиец, что с него возьмешь?!
И, неожиданно почувствовав себя совершенно свободно, Ринальдо Арденский начал рассказ.
Большая часть поведанного им не представляла для Амальрика интереса, тем более что жалобы на судьбу и несправедливость власть имущих составляли основную часть речи менестреля, и вскоре он стал слушать его вполуха. Однако когда тот дошел в своем повествовании до сегодняшней попытки проникнуть в апартаменты принца, немедиец насторожился.
– Быть не может! Какая отвратительная жестокость и бессердечие! – В голосе его было столько подлинного участия и интереса, что менестрель польщенно захмыкал. – Так вы говорите, они не пустили вас даже на порог?
– Ну да!
Негодование рыжего человечка возрастало с каждым глотком, и слуга уже в третий раз подходил наполнить его бокал.
– Конечно, при господине они и пикнуть не смели, одни только улыбочки! Мастер Ринальдо то, мастер Ринальдо се… А как не стало его, – менестрель и сам не заметил, как заговорил о принце, точно о покойнике, – …так мигом и осмелели! Куска хлеба пожалели – и кому! А ведь моими балладами весь Шамар заслушивался. И оду, что я написал на именины дамы Олинии…
– Негодяи! И как они посмели так поступить с вами? – всплеснул руками барон, чувствуя, что поэта грозит в который раз занести на давние воспоминания, отвлечь от которых его будет непросто.
Но в словах его промелькнуло нечто странное, что заставило немедийца насторожиться, точно гончую. Нюх его на такие вещи был безошибочным, и он готов был всеми правдами и неправдами вытрясти из болтливого не в меру менестреля то, что его интересует.
– Неужели слуги в отсутствие господина могут распоясаться настолько, что им уже не указ ваше слово – наперсника и друга принца?
Менестрель расплылся от лести, простив немедийцу даже то, как невежливо тот перебил его на самом интересном месте рассказа.
– О, да, – повторил он довольно. – Именно, как изволил выразиться месьор, наперсника и друга… Но, поверьте тонкой душе поэта, нет предела людской неблагодарности!
Хмельная жалобная гримаса искривила большой рот, и он возбужденно вскочил, призывая своего благодарного слушателя в свидетели.
– Эта девица теперь там заправляет всем! Вы, месьор, не поверите, но я слышал собственными ушами! – она велела слугам спустить меня с лестницы, буде я еще осмелюсь там появиться. – Ринальдо задохнулся от возмущения. – Нет, ну какова наглость!
Амальрик Торский сокрушенно зацокал языком, жестом показывая слуге, чтобы тот подлил гостю вина.
– Поразительная дерзость.
И осуждающе покачал головой.
– Вот именно! И все из-за нескольких строк, что я имел глупость ей посвятить прошлой весной!
Ринальдо плюхнулся обратно в кресло и залпом осушил бокал, уже не ощущая вкуса напитка, который, откровенно говоря, был куда крепче, нежели вино, которым угощали его в самом начале вечера, и заплетающимся языком повторил:
– Из-за нескольких строк… Неблагодарная дрянь! Да, может, благодаря мне только ее и заметили! Не зря же сказано поэтом…
Он попытался встать с кресла, чтобы продекламировать, размахивая руками и с выражением, но потерял равновесие и рухнул назад, провозглашая со всей торжественностью, на какую был способен:
– «Пусть ты осмеян – но певцом! Гордиться станешь тем потом».
Даже ничего не смысливший в поэзии немедиец едва удержался, чтобы не поморщиться. Бездарность этих строк и гордость чтеца давали все основания предположить, что автором их являлся никто иной как сам Ринальдо.
– Как мудро сказано, – проникновенно вздохнул немедиец.
– О! Не правда ли?! – Поэт расплылся в счастливой улыбке. – Но ведь так многие не понимают этого! Жалкие ограниченные создания…
– Но эта дама?.. – Опасаясь новых поэтических отступлений, Амальрик поспешил вернуть захмелевшего менестреля к реальности. – Боюсь, я не совсем понял… Ведь, насколько мне известно, принц Валерий не женат. Неужели какая-то куртизанка могла позволить себе распоряжаться домом в его отсутствие?
– Куртизанка? – Ринальдо расхохотался. – Какое там! О, если бы вы только знали… Но это тайна…
– Какие тайны могут быть от друзей?!
Теперь Амальрик был уверен, что не ошибся. В море пьяной болтовни ему и впрямь посчастливилось сетями хитроумия зацепить нечто ценное. Оставалось лишь узнать, что именно пытался утаить от него менестрель. И теперь в голосе его, внешне столь же любезном и мягком, прорезались стальные нотки.
– Что же за женщину прячет принц Валерий в своих покоях?
Сперва Ринальдо еще пытался сопротивляться.
– Нет-нет, месьор, не настаивайте, молю вас. – Он заморгал растерянно, понимая, что и без того наболтал лишнего. – Я дал слово принцу…
Но чужая воля продолжала давить. Он ощущал ее напор так явственно, словно на него надвигалась каменная стена.
– Я уверен, принц не стал бы от меня этого скрывать. Мы были с ним большими друзьями. И я друг его друзей – и всегда готов помочь им в час нужды.
Он выразительно повертел в пальцах невесть откуда взявшийся золотой.
– Но мне хотелось бы знать, кто эта женщина. Угроза, лесть и подкуп.
Безотказная смесь подействовала и на этот раз. Ринальдо смущенно заухмылялся, как человек, сознающий в глубине души, что поступает дурно, однако находящий тому тысячу оправданий. И кроме того, его так тянуло посплетничать, да и полновесный аквилонский империал, сверкавший в холеных пальцах его нового знакомого, притягивал взор. На эти деньги можно пару седмиц не знать голода и жажды.
Сказать или не сказать?
Но если он возьмет этот симпатичный желтый кругляшок, то может быть, ему удастся подкупить стражу и повидать своего господина? К тому же этот недалекий немедийский вельможа, который, увы, мало что понимает в настоящем искусстве, так добр к нему. Похоже, он и вправду друг месьора Валерия. Да, Его Высочество явно будет недоволен, если узнает, что он отклонил помощь его щедрого и бескорыстного друга.
Да и какое право он имеет отталкивать руку помощи?
В пальцах барона появилась еще одна монета.
Нет, он не может молчать! Не имеет права! Два золотых… Митра, целых два золотых. Что ни говори, а есть еще благородные люди на свете! Пожалуй, он посвятит этому красивому месьору оду. Жаль только, он не знает его имени…
И язык его сам произнес:
– Это Релата.
Менестрель хихикнул, подмигивая барону, словно приглашая разделить шутку, и уточнил, чтобы у его нового друга, плохо знающего аквилонский, не оставалось никаких сомнений:
– Релата Амилийская. Дочь барона Тиберия.
– Невозможно! – выпалил барон, не удержавшись. Привычная сдержанность изменила ему. – Всем известно, что она погибла в Амилии, вместе с отцом и братом!
Менестрель с хитрой ухмылочкой покачал головой.
– Как же она могла там быть, когда накануне вечером стучалась к принцу в двери! Скажите на милость, месьор, возможно ли такое?! Девица из порядочной семьи пришла к мужчине сама, незваная, точно потаскушка из Квартала Услад… Мыслимое ли дело?
Амальрик Торский покачал головой. Если это правда – а теперь он в этом больше не сомневался – то невозможно оценить, какую выгоду он сможет извлечь из этих сведений. При условии, разумеется, что сумеет их правильно использовать. Мозг его мгновенно принялся просчитывать комбинации и варианты. Да, это было достойным завершением утомительного дня – единственным светлым пятном. Однако следовало поразмыслить, как лучше распорядиться тем, что удалось узнать от менестреля, посланного ему, должно быть, самой судьбой…
– Друг мой, я позабочусь о вас, – пообещал он Ринальдо. – Как я и сказал, друзья принца Валерия – мои друзья.
Менестрель рассыпался в благодарностях, с трудом ворочая отяжелевшим языком, и немедиец брезгливо поморщился. Как ни полезен оказался ему Ринальдо, это не могло пересилить отвращения, что питал барон к пьяным. Он позвонил в колокольчик и указал на осевшего в кресле гостя явившимся слугам:
– Отведите его в гостевые покои и уложите спать. Завтра утром я решу, как с ним быть дальше.
Они поспешили выполнить указания, под руки уводя менестреля, однако несколько мгновений спустя первый слуга вновь возник в дверях.
– Что такое? – бросил немедиец резко. Напускная любезность была сброшена, как надоевшая маска. К тому же, он не терпел, когда его отрывают от размышлений.
Слуга поклонился.
– Месьор… За вами прислал принц Нумедидес. Он желает вас видеть немедленно.
Амальрик не смог скрыть замешательства.
– Нумедидес? Ты уверен?
Нелепый вопрос! И, видя удивление на лице слуги, барон подосадовал на собственную несдержанность.
– Точно так, месьор. Это Спельто, его секретарь. Он сказал – немедленно.
– Немедленно?
Амальрик покачал головой. Ай-да принц. Не прошло и суток с момента гибели Вилера, а он уже ведет себя, словно новоиспеченный монарх. Да еще смеет приказывать ему, Амальрику Торскому…
Велико было искушение не ответить на зов, тем более, поданный в столь бесцеремонной форме, однако, оценив ситуацию, посланник почел за лучшее оставить пока амбиции. Уязвленная гордость – дурной советчик, а при встрече с Нумедидесом ему понадобится все его хладнокровие и здравый смысл.
Он прошел в небольшую комнату, смежную с опочивальней, куда за ним немедленно явился слуга. Барон опустился в кресло с низкой прямой спинкой, и слуга, не дожидаясь дальнейших указаний, принялся расчесывать ему волосы костяным гребнем. Амальрик закрыл глаза.
Заправив локоны под темную шелковую сеточку и тончайшей белой пудрой тронув щеки господина, слуга замер в нерешительности.
– Какой аромат желает использовать месьор?
– «Ветер пустыни», – отозвался тот, не задумываясь. На досуге барон Торский сам любил побаловаться составлением душистых бальзамов, – искусство, которому обучил его привезенный из Куша черный раб, – и не без оснований считал, что достиг в этом деле определенных успехов. На каждый случай и настроение у него были любимые запахи, и сейчас он счел, что суховатый, резкий «Ветер» отразит его мироощущение наилучшим образом.
Суровая немногословная решительность, – таков был его душевный настрой перед встречей с принцем Нумедидесом.
Наконец, посланник переоделся в официальное платье, соответствующее рангу: узкий черный вамс, обтягивающий фигуру, с широкой открытой горловиной, дабы подчеркнуть мускулистость шеи и плеч; длинные штаны-чулки и туфли с острыми носками; набросил на плечи горчичного цвета плащ, в тон ромбовидным вставкам на рукавах, и подпоясался желтым шелковым кушаком – символом посольского достоинства.
Решив не злоупотреблять украшениями, он надел лишь камею с гербом Немедии.
Поколебавшись, барон осторожно, чтобы не помять прическу, возложил на голову широкий барет, украшенный беркучьими перьями. В присутствии венценосца в закрытых помещениях не полагалось носить головные уборы – но Нумедидес еще не король, и Амальрик хотел напомнить ему об этом, решив не снимать барет ни в коем случае.
А что лучше взять из оружия: тонкий парадный меч или боевой палаш? Пожалуй палаш будет слишком вычурно смотреться и сразу броситься в глаза Его Нахальному Высочеству. Чего доброго, тот еще подумает, что он, барон Торский, испугался. Да, возьмем декоративный меч. Конечно, в бою от этой позолоченной железяки мало проку – но едва ли ему придется драться сегодня. Так что пусть красуется на бедре – протокол есть протокол. Что еще? Может, шип мероанского ядозуба? Маленький, незаметный, пусть покоится до поры до времени в шагреневом чехольчике в кармане. Хорошо бы царапнуть им Нумедидеса и посмотреть, как тот будет корчиться, когда почувствует, что кости его превращаются в студень. Соблазнительно – но пока не время!
«Все идет как задумано! Пусть этот жирный хряк своевольничает, но все идет как задумано», – напомнил он себе, однако шип все же сунул в карман.
Лишним не будет.
У него было чувство, что их встреча с принцем не станет свиданием друзей или собратьев по заговору, но скорее поединком воли и хитрости, и решил подготовиться к ней наилучшим образом.
Затем, кликнув троих слуг, двое из которых должны были нести факелы, освещая путь, третий же – возвещать ранг и имя идущего, – в точном соответствии с протоколом, – немедийский дуайен Амальрик, барон Торский покинул свои покои в королевском замке Тарантии.
В апартаментах принца оказалось неожиданно натоплено и душно. Кроме того, там витал странный аромат, точно недавно курились благовония, однако сколь ни искушен был в различного рода запахах немедиец, он никак не мог понять его происхождения, пока наконец не осознал, что в комнатах слабо пахло влажной палой листвой, точно в гуще леса, и еще как будто бы тленом и сырой землей, – и столь неожиданным показалось это здесь, в дворцовых покоях, в городе, что он даже поежился, то ли от отвращения, то ли от внезапно нахлынувшей тревоги.
Он огляделся по сторонам в приемной, где оставил его дожидаться принц (у Нумедидеса это, похоже, входило в привычку), но, насколько он помнил, здесь почти ничего не изменилось, все стояло на тех же местах, что и прежде, и это почему-то удивило его.
Утонченное чутье адепта Черного Кречета настойчиво твердило об опасности, но пока он не мог установить ни источника, ни вида угрозы, и это заставляло Амальрика держаться настороже. Он даже пожалел на мгновение, что этикет не позволил взять с собой волкодава Вилера. Едва ли пес чем-то помог бы ему сейчас, но с ним барон чувствовал себя как-то спокойнее.
Но вот слуга пригласил его войти.
Принц Нумедидес поднялся ему навстречу. Немедиец сразу отметил, как плохо тот выглядит, – лицо отекшее, покрыто испариной, нездоровый блеск в глазах… Впрочем, если учесть жару, что царила в помещении, – по сравнению с этой комнатой в приемной был просто лютый холод, – это было неудивительно.
И запах… здесь он был еще сильнее.
Лишь усилием воли Амальрику удалось подавить тошноту. И голос его, на безупречном лэйо, прозвучал сдавленно, словно чужой.
– Я благодарен Вашему Высочеству за то, что вы соизволили принять меня в столь поздний час. Надеюсь, поводом к приглашению не стали какие-то неприятности или дурные вести. – Искоса наблюдая за Нумедидесом, посланник заметил, как вытянулось у того лицо от столь официального тона. – Что касается меня, то я всегда готов служить Вашему Высочеству в меру моих скромных возможностей.
– А… Да… Хм-м, разумеется, барон… – Похоже, принцу было нелегко сосредоточиться. Взгляд его блуждал в пространстве, ни на чем не задерживаясь, на оплывшей физиономии застыла болезненная гримаса. – Я рад… Рад видеть вас. Не угодно ли присесть.
Они опустились в кресла, при этом Амальрик с удивлением отметил, что Нумедидес поспешил занять то, что стояло ближе к камину.
– Не хотите ли чего-нибудь выпить?
Пить барону не хотелось, однако отказываться было бы недипломатично.
– С удовольствием, Ваше Высочество. Принц кликнул слуг.
Некоторое время, в ожидании, пока их оставят наедине, оба молчали. Барон Торский отпил немного вина из бокала и отставил его в сторону. Принц же свой кубок осушил до дна. Наконец, решив, что молчание слишком затянулось, немедиец подал голос:
– Позволено ли мне будет узнать, как здоровье Вашего Высочества?
Нумедидес каркающе засмеялся, безумным глазом подмигивая Амальрику.
– Да вы шутник, барон! Мне ли не знать, что все новости в этой стране вы всегда узнаете первым. Не удивлюсь, если придворные лекари первым делом бегут с докладом к вам, а не ко мне!
Хорошо, если он и вправду так думает…
– Боюсь, вы переоцениваете мои способности, принц. В действительности, мне известно куда меньше, чем последнему из ваших придворных. После кончины короля Аквилонии они точно сговорились избегать меня. Уж не стал ли я жертвой наговора – или монаршей немилости?
Это был рискованный пробный шар, от которого, к тому же, Амальрик не ожидал особого толку, однако отношения их с Нумедидесом перешли уже ту грань, когда еще уместны недомолвки и полутона. Смерть короля все перевернула, и Нумедидес – это было ясно и слепому, – готовился захватить власть, не считаясь ни с какими преградами. Основное препятствие в лице своего кузена, впрочем, он уже успешно преодолел… но если он рассчитывал таким же образом оттереть в сторону и Амальрика Торского, то, пожалуй, самое время было показать ему, что он просчитался.
И, должно быть, принц наконец понял это. Угрюмое недовольство на лице его неожиданно сменилось любезной улыбкой и, рассеянно пожевав губами, он развел руки в стороны с видом самого искреннего раскаяния.
– Ну что вы, барон! Что могло дать вам повод подумать подобное? Дядюшка всегда относился к вам с уважением и любовью – так, что порою даже заставлял ревновать наших аквилонцев. И вы можете ни на миг не сомневаться, что и преемник его – кто бы он ни был – переймет это доброе отношение к вам, и как к дуайену великой державы, и просто как к чудесному человеку, умнейшему собеседнику и верному другу.
Немедийцу ничего не оставалось, как рассыпаться в благодарностях.
Разумеется, он не заблуждался насчет искренности этих слов, столь же натянутых, как и улыбка принца, однако это внушало определенную надежду. Похоже, тот не чувствует себя достаточно уверенным, чтобы объявить военные действия в открытую, и предпочитает пойти на мировую. А значит, еще возможна торговля, взаимные обещания и определенные перспективы… Определенно, за это стоило выпить!
И барон поднес бокал к губам.
Нумедидес одобрительно закивал, и по его сигналу слуга вновь наполнил бокалы. Выпитое ли было тому виною, или что еще, но барон заметил, что собеседник его держится куда увереннее, чем в самом начале разговора, речь его сделалась более связной, а взгляд осмысленным. Ему, правда, не по душе было выражение скрытого лукавства в этом взгляде – но точно так же ему было не по душе многое из того, что связано с Нумедидесом. С этим оставалось лишь смириться.
– Могу ли я осведомиться, нет ли новостей в деле о покушении? – задал он вопрос, тревоживший его вторые сутки. – Сознался ли убийца, кто подослал его на подлое дело?
Принц сокрушенно всплеснул руками.
– Эти негодяи оказались хитрее, чем мы думали. Их наймит – нем, как рыба. Возможно, от природы, или его околдовали… не важно. Но палачу ничего не удалось от него добиться.
– Чудовищно! – Амальрик с трудом сумел сдержать вздох облегчения. Значит, Марна сдержала слово.
– Что за ужасное злодеяние! Но, насколько я мог уяснить, против принца Валерия нашлось достаточно свидетельств, чтобы уличить его в подготовке покушения?
– О, да! – Впервые за все время Нумедидес улыбнулся искренне, от души. – Валерий, этот гнусный предатель – язык не поворачивается назвать его кузеном. Подумать только, что за гнусную змею пригрел на груди мой дядя!
– Подумать только! Но насколько весомы доказательства против него? Ведь в таком щекотливом деле…
Нумедидес хихикнул, потирая руки, с которых – с удивлением отметил Амальрик – исчезли все золотые перстни, которыми тот щеголял обычно; снят был даже филигранный золотой колпачок, что он носил на непомерно длинном, по последней аквилонской моде, ногте левого мизинца. Грубые массивные подделки из красной меди заменили их – должно быть, принц обеспечил работой всех ювелиров Лурда, чтобы изготовить их так быстро. Но зачем это могло понадобиться ему?
– В таком деле как раз, барон, особых доказательств и не требуется. Кому как ни вам это знать! – Нумедидес вновь засмеялся. – Однако в данном случае убийца оставил неопровержимую улику – хауранский кинжал. Все видели его у Валерия, и другого такого не найти. Это ли не доказательство?! И это еще не все…
Он заговорщически округлил глаза, наклоняясь к барону.
– Вы помните, с покойным Винсентом Амилийским мы предупреждали короля, что никто иной, как его возлюбленный племянник учинил злодейство в доме Тиберия, дабы отомстить его дочери. Теперь доказано и это!
– Что вы говорите? – поднял брови Амальрик.
С недавних пор все, что касалось Релаты Амилийской, живо интересовала барона. Неужто Нумедидес докопался до чего-то существенного?
– О, да! Вы не поверите, когда услышите, барон. В апартаментах Валерия был проведен обыск, и что же, вы думаете, удалось отыскать там стражникам?
– Что, Ваше Высочество? Умоляю, не томите меня неизвестностью!
Неужели они нашли Релату? Но почему тогда об этом не трубят по всему дворцу?
– Было найдено свидетельство, что втайне шамарский выкормыш предавался грязному чернокнижию!
И, вскочив внезапно, Нумедидес схватил с каминной полки какую-то статуэтку и протянул Амальрику:
– Взгляните сами, барон! Разве это не колдовство? Амальрик внимательно осмотрел фигурку. Она была вырезана из темного дерева с таким мастерством, что невольно брала жуть, и немедийцу стало ясно, почему так настойчиво твердил принц о магии. Чем больше вглядывался он в изображение, тем больше замечал деталей, переданных столь реалистично, что невозможно было поверить, чтобы их мог высечь резец смертного. Каждая ресничка, каждый ноготок были переданы с пугающей точностью; ямочки на щеках, родинка в уголке губ – ничто не было забыто.
– Да, принц шамарский искусный мастер, – заметил он нейтрально, возвращая статуэтку. – Едва ли прежде мне доводилось видеть нечто подобное. Если, разумеется, не считать оригинала.
Должно быть, голос его прозвучал странно, ибо Нумедидес внезапно насторожился.
– Что вы хотите сказать, барон. Насколько мне известно, Релата Амилийская погибла в пожаре вместе с отцом и братом. И нужно благодарить судьбу за это! Смерть была для несчастной предпочтительнее той участи, что готовил для нее проклятый шамарец!
– Возможно, вы и правы, – пожал плечами Амальрик.
Внезапно ему захотелось уязвить Нумедидеса, показать тому, что не так уж он и всеведущ, как воображает, и есть множество вещей, сокрытых от него, что известны барону. Он хотел доказать принцу, что без него тот по-прежнему не сможет обойтись…
– Однако я слышал иное. Знаете ли вы, что последние несколько дней принц скрывал в своих покоях женщину? И держал это в такой тайне, что даже слуги его не все знали об этом.
– Вот как? Этот скромник-монах? – Сальная улыбочка растянула губы Нумедидеса. – Но что за важность, право. Женщины – да у кого их нет!
– Но одна другой рознь, согласитесь. И незамужняя девица знатного рода – совсем не то, что какая-нибудь продажная кукла из Квартала Утех.
У Нумедидеса округлились глаза. Посланник говорил намеками, намеренно ходил вокруг да около, однако он уже начал догадываться, к чему тот клонит. Не в силах сдержать возбуждения, принц вскочил, судорожно стискивая в пальцах деревянную статуэтку, так что барон побоялся даже, как бы он не сломал ее.
– Не может быть! Я не верю! Она не могла… Не могла!.. – Голос его сорвался на визг. – Умоляю, барон, скажите, что это неправда…
Амальрик в недоумении следил за принцем. Он ожидал реакции – удивления, возмущения – но это было уж слишком. Без сомнения, здесь крылось нечто, о чем он доселе не подозревал. Неужто Нумедидес, этот жирный похотливый баран…
– Да, Ваше Высочество, – подтвердил он невозмутимо. – Эта особа – никто иная, как Релата Амилийская. Дочь покойного барона Тиберия.
Принц рухнул в кресло.
– Не могу поверить, барон. Вы отвечаете за свои слова?
– Совершенно. – Амальрик был оскорблен. – Девица скрывается в Алых Палатах уже несколько дней – и, по всей видимости, состояла в принцем Шамарским в греховной связи.
– Но она же погибла! В Амилии!
Немедиец покачал головой.
– Ее тело так и не нашли. Предполагалось, что труп был так изуродован пожаром, что ее попросту не сумели опознать… однако, судя по всему, судьба оказалась к ней милосердна.
– Но как могло такое случиться? Посланник развел руками.
– Увы, мне это неведомо. Возможно, принц похитил ее с намерением сделать своей женой, но позже, после налета бандитов на Амилию, не решился признаться в содеянном. Возможно, если он сам этот налет учинил, то похитил ее именно тогда, и с не столь благородными намерениями. Полагаю, девица сама расскажет вам об этом, если Ваше Высочество соблаговолит допросить ее.
– О, да, допросить ее! Да…
Похоже, мысль эта пришлась принцу по душе, он довольно потер руки и на несколько мгновений погрузился в раздумья, но затем вновь вскинул голову. Хищный огонек вспыхнул в заплывших жиром глазах.
– Однако, согласитесь, это не снимает с принца обвинения в чернокнижии. Несомненно, он воспользовался колдовством, чтобы добиться взаимности от девицы. Разве возможно иначе представить, чтобы дочь благородного рода допустила такой позор и так запятнала свою честь?!
В этом Амальрик не мог с ним не согласиться. Что-то в этой истории было нечисто. Однако Валерий – и магия… в это верилось с трудом.
– Принц мало похож на чернокнижника, – заметил он осторожно.
Нумедидес осклабился, не выпуская маленькой Релаты из рук.
– Ах, полноте, барон! Вам ли не знать, что Валерий много лет провел на Востоке. Он сам рассказывал, что якшался там с колдунами и демонами. Черная магия, должно быть, не имеет для него тайн. Сам Сет направлял его руку, когда он творил это изображение! – Принц закатил глаза, точно моля покровительства у небесных защитников. – Но теперь злодей разоблачен и понесет наказание. Все прошлые грехи припомнятся ему, в этом можете не сомневаться.
– Полагаю, ни у одного из королевских советников подобная версия происшедшего не вызвала сомнений?
Посланник позволил толике иронии закрасться в свой голос, ожидая реакции Нумедидеса. Тот не мог не понимать вздорности этих баек, годных разве что пугать младенцев… или слабоумных старцев, заседавших в королевском совете. Однако Нумедидес словно и не заметил скрытого в словах собеседника подтекста. Когда Нумедидес говорил о вине Валерия, глаза его загорались такой ненавистью, что в искренности его чувств невозможно было усомниться.
– Никаких сомнений, разумеется! Они даже готовы были прибегнуть к пытке, дабы заставить злодея сознаться в том, по наущению каких темных сил умышлял он против Аквилонии – и мне больших трудов стоило уговорить их проявить милосердие. 0днако все они были непреклонны в том, что преступника должна постигнуть самая суровая участь.
Ого! Это заставило немедийца призадуматься. Не удивительно, что придворные, все как один, бегут от него, точно от чумы. Кому же хочется сознаться, что при дворе замышляется убийство особы королевской крови! Между собой они еще могут это принять – но перед чужеземцем надобно держать лицо.
Говорить о подобных вещах с посланником Немедии для них – преступно и равносильно самоубийству.
И все же хотел бы он знать, как удалось Нумедидесу добиться своего. Вельможи в Тарантии слишком циничны и искушены в интригах, чтобы поверить в нелепую сказку о демонах и черном колдовстве! Однако, по большому счету, это не играло значения. Интересно другое…
– И что же, позвольте узнать, ждет преступника теперь?
– Ну-у… – Нумедидес был намеренно уклончив, – это должен решать Суд Герольда…
– И что же решит этот суд?
По искренности улыбка барона ничуть не уступала принцу – и настойчивостью он был не обделен. Помявшись еще немного, Нумедидес уступил.
– Полагаю, он примет единственно возможное решение. Я, разумеется, настаивал на ссылке…
– Разумеется.
В одно это слово посланник вложил весь свой сарказм. Нумедидес, однако же, как будто ничего и не заметил.
Самое поразительное, сказал себе Амальрик, что этот жирный боров как будто бы и впрямь искренне верит во все, что говорит. Или он великий лицедей – но прежде за ним этого как будто не замечалось… или он помешался на почве ревности и властолюбия. Поразительно!
– …Но советники были непреклонны, – продолжил принц. – Убийцу короля ждет смерть. И, поскольку преступление было беспрецедентным по жестокости и коварству, кара также будет соответствующей. Советники сошлись во мнении, что это необходимо, дабы преподать урок возможным злоумышленникам в будущем.
– Вот как? И какая же смерть уготована Валерию Шамарскому?
– Он будет принесен в жертву древним богам. Жрец вырвет у него сердце на алтаре Цернунноса.
– Что-о?!
Впервые за все время Амальрик не сумел сдержать эмоций. Сперва он даже решил, что ослышался.
– На алтаре Цернунноса? – переспросил он в изумлении. – Но разве этот бог… А как же Митра?
И сам поморщился от того, насколько жалкой получилась последняя реплика.
Судя по его виду, принц Нумедидес от души наслаждался тем эффектом, что произвели его слова на немедийского посланника. Пылающим взглядом он впился в его лицо, и пальцы его, судорожно сжимавшие подлокотники кресла, побелели от напряжения.
Боги, подумалось Амальрику, и он даже не знал, к каким богам обращается. Боги, что за чудовище я вскормил? Собственными руками возвел на трон! Что он сотворит с этой страной… что сотворит он с нами со всеми?!
– Я верно понял вас, принц? Вы сказали, что собираетесь ознаменовать свое вступление на престол жертвоприношением на древний валузийский лад, каких в Аквилонии не было уже много сотен зим? Это правда?!
– Именно так, барон. Именно так.
Лоснящееся лицо Нумедидеса неожиданно расслабилось, и он расплылся в довольной улыбке, точно все сказанное им до сих пор было лишь удачной шуткой. На миг у Амальрика зародилась надежда, что это и впрямь может быть так, но уже следующие слова принца развеяли ее в прах.
– Вилер будет похоронен по обрядам Митры – это последняя уступка, которую я согласен сделать Солнцерогому. Иначе это слишком многих настроит против нового аквилонского монарха. Но начиная со дня коронации я намерен вернуть стране ее древних богов. И жертва Цернунносу будет отличным началом. Кровь королевского дома! Бог-олень будет доволен!
Странное вожделение отразилось на лице его, точно он сам готов был принять кровавую жертву и испить теплой соленой влаги… даже губы чуть приоткрылись, он задышал ртом, часто и тяжело, точно пес после погони.
И Амальрик впервые, с ужасающей отчетливостью понял, что наследный принц Аквилонии безумен.
Знал ли это Вилер, когда говорил с немедийцем в библиотеке? Знал ли, что за погибель уготована его родному краю, предвидел ли это? И первым разгадал признаки заразы там, где остальные не видели ничего тревожного. Что же он завещал Амальрику?
Стать его врагом!
Уничтожить проклятый род!
Стереть с лица земли…
– Вы что-то побледнели, мой барон.
Голос Нумедидеса был полон участия, но тому послышались в нем зловещие нотки, и он не без опаски поднял на принца глаза.
– Вам не по себе?
Нумедидес поднялся с места и прошел к столику у окна, где стояли кувшин вина и бокалы. Повернувшись спиной к посланнику, он разлил вино, затем вернулся на место и протянул один кубок немедийцу. Тот, точно околдованный, принял его и поднес к губам.
– Выпейте. Вам полегчает. Выпейте, друг мой…
Что за неимоверная, чудовищная история! Амальрик широко открытыми глазами смотрел на Нумедидеса, силясь проникнуть в суть происходящего и чувствуя, что разум не в силах совладать с тем, что открывается ему.
Нумедидес – и Цернуннос.
Он помнил охоту Осеннего гона и встречу с Богом-оленем. Должно быть, все началось еще тогда…
Пробужденное древнее божество наложило на принца заклятье. Должно быть, подчинив Нумедидеса своей воли, Цернуннос пытается теперь вернуться к жизни в давней своей вотчине, бывшей Валузии, что зовется ныне Аквилонией. Стать главенствующим божеством, заняв место Митры… но что потом? Остановится ли кровожадный бог на этом – или ему потребуется все больше поклонников… и жертв на кровавых алтарях?
И куда повернет он взгляд вслед за тем?…жалкий червь Нумедидес, сын проклятого небом Серьена, разбудил древнюю валузийскую мощь, и никто не может сравниться с ней