будет трудно, но придется. Сумеешь крепко держаться за его хвост?
— Успокойся, Йозеф, — отвечаю я вместо Ангелики. — За мой хвост она умеет держаться мастерски. Это я уже проверил.
Мы все трое хохочем, и машина останавливается у аэродромного шлагбаума. Идем переодеться в комбинезоны, а затем собираемся на стоянке у заправленных самолетов. Выслушиваю доклад техника и подхожу к своей машине. На борту моего «Мессершмита» номер 23, Ангелики — 31. Она тоже в комбинезоне, ходит вокруг истребителя, внимательно его осматривая.
— Не беспокойся, — говорю я, — машина новая. Отто летал на ней только две недели, а так она была прямо с завода. Техник тоже надежный, проверенный, и не подведет.
Из штаба выходит Йозеф и направляется к нам.
— Слушай боевой приказ! В семь ноль-ноль вылетаем на воздушное патрулирование портовых сооружений и нефтебазы. Время патрулирования: один час. В восемь ноль-ноль нас сменит третья эскадрилья. Эшелон патрулирования: три пятьсот. Боевой порядок обычный. По машинам!
Через несколько минут эскадрилья уже в воздухе. Осторожно пробую машину, на которой мне через пять часов придется сражаться с «Суперкрепостью». «Мессершмит» есть «Мессершмит»! Отличная машина! Недаром немцы всю войну только модифицировали его, но с вооружения не снимали. Мощный, как раз по весу машины, мотор, легкое управление, отличный обзор. Единственное, кажется, он немного потяжелее «Яка» идет на высоту. Впрочем, это, возможно, только кажется, с непривычки.
Патрулирование проходит спокойно. Чужие самолеты не появляются. Только далеко на севере прошла на малой высоте в сторону моря большая группа советских штурмовиков «Ил-2». Но они нас не интересовали, тем более что их прикрывало не менее эскадрильи «Ла-7». Кому-то в море сейчас придется туго. Такие большие группы штурмовиков вылетают явно не на прогулку.
Вернувшись на аэродром, мы сидим на краю летного поля, под кустами, курим и наблюдаем, как заправляют наши машины. Из штаба выходит Шварц:
— До тринадцати, если не поднимут по тревоге, вылетов у нас не будет. Аэродром не покидать.
Киваю. Мне-то точно известно, что по тревоге нас поднимут в одиннадцать тридцать. Так. Сейчас должно состояться внедрение Лены. Где Ангелика? Она разговаривает со Шварцем. Они смеются, Йозеф хлопает ее по плечу и идет в штаб. К Ангелике подходит ее техник и что-то докладывает. Она его о чем-то спрашивает, и они идут к небольшому сарайчику, где хранятся старые парашюты. Техник открывает дверь, что-то показывает ей и уходит. Ангелика машет мне рукой и исчезает в сарайчике.
Понятно. Докуриваю сигарету и, не спеша, направляюсь к сараю. Ангелика втаскивает меня за руку и запирает дверь на засов. В сарае полумрак, на полу толстым слоем лежат старые рваные парашюты. Ангелика уже сняла сапоги и наполовину расстегнула надетый прямо на голое тело комбинезон. Белые высокие груди с призывно торчащими сосками маячат прямо у меня перед глазами.
Изображаю страсть и припадаю к этому «богатству». Запускаю руки под комбинезон, обхватываю молодое, горячее тело и помогаю ему полностью освободиться от одежды. Ангелика, томно вздыхая, опускается на парашюты, увлекая меня за собой. Быстро сбрасываю мешающий комбез и попадаю в жаркие объятия унтерш-турмфюрерши. Ангелика вцепляется в мои волосы и осыпает лицо страстными поцелуями, прижимает мое лицо к своей груди. Она вся дрожит от нетерпения. Не заставляю ее слишком долго ждать…
На каждый мой толчок Ангелика отвечает страстным стоном. Внезапно она затихает, глаза ее закатываются, и она только тяжело дышит. Через несколько секунд она снова открывает глаза, обнимает меня и шепчет по-русски: «А это уже я». Хотя я и ждал этого, но слишком уж поразил меня этот переход. Впервые я наблюдаю внедрение со стороны.
— Ну, что же ты остановился? — спрашивает Ангелика-Лена. — Я что, хуже этой немки? Ха! Да она мне в подметки не годится. Давай, давай! Раз начал, доводи дело до конца…
Потом мы сидим на парашютах, и я последний раз инструктирую Лену:
— Близко к «Боингу» не суйся. Ходи не ближе трехсот-четырехсот метров. Запомни, твоя задача — отвлечь на себя огневые точки. Побольше маневрируй и постреливай. Это будет действовать им на нервы. Только смотри, меня не подстрели ненароком. Я буду работать с ближней дистанции, вплотную.
— Если они тебя подпустят, — возражает Лена.
— Ну, я все-таки истребитель, а не…
— Саксофонист! — со смехом подхватывает моя подруга.
— Вот именно. Зачем тогда вся операция нужна? Если бы можно было взять ее с большой дистанции, не надо было бы и истребителя-профессионала сюда посылать. Любой хроноагент справился бы. С большой дистанции разброс снарядов и пуль будет такой, что попадания маловероятны.
— Зачем же тогда мне стрелять?
— Я же сказал: чтобы действовать им на нервы. Главное, побольше маневрируй, чтобы они в тебя не попали. И вот еще что. Может случиться всякое, идет война. Если тебя собьют, не геройствуй, а выбрасывайся с парашютом, сразу как дотянешь до берега. Там тоже не строй из себя суперменшу. Сразу выбрасывай пистолет на землю и руки — вверх! Запомни, ты — эсэс, а с эсэс разговор короткий. Репутация у эсэсовцев, не дай Время! Поняла?
Лена кивает.
— Тогда одевайся, и пойдем. До вылета — меньше часа, а мне еще радиостанции настроить надо.
В одиннадцать двадцать пять взлетает ракета, и из штаба бежит Йозеф Шварц:
— Идем на перехват большой группы «Ланкастеров»! — сообщает он. — Курс — 264, высота — пять пятьсот. Мы должны перехватить их в квадрате F5. По машинам!
Прыгаю в кабину истребителя. Техники уже запустили моторы по сигналу ракеты, и «Мессершмит» мой дрожит, словно от возбуждения перед боем. Оборачиваюсь, где Лена? Она тоже уже в кабине. Машу ей рукой, она машет в ответ и закрывает фонарь.
Разбег, и «Мессершмитт» — в воздухе. Убираю шасси. Машина легко идет на высоту. Легко, но все-таки немного потяжелее, чем «Як». В первом вылете я не ошибся. Оглядываюсь. Ангелика идет на своем месте: сзади, справа. Все нормально. Ложимся на курс и продолжаем набирать высоту. Проскакиваем береговую линию и идем над морем.
Впереди мощный облачный фронт. Нам, чтобы выйти в указанный квадрат на заданной высоте, надо пройти через него. Вот здесь-то я и должен оторваться от эскадрильи и выйти из облачности в другой квадрат и на другой высоте. Облака стремительно приближаются. Покачиваю крыльями и сигналю Лене рукой. Она правильно понимает и подходит ко мне вплотную. Входим в облачность. Сейчас каждый летчик, чтобы эскадрилья не рассыпалась, должен строго выдерживать направление и скорость. За это Йозеф не беспокоится, ребята в эскадрилье опытные, но вот Ангелика, как поведет себя она?
— Бизон-23! Бизон-23! Я — Бизон-11. Как там тридцать первый? — слышу я в шлемофоне.
— Бизон-11! Я — Бизон-23. Все в порядке, идет за мной, — отвечаю я.
Куда иду я сам, не уточняю. Как только мы вошли в облака, я увеличил обороты, взял ручку чуть на себя и слегка подвернул вправо. У меня-то задача совсем другая. Мне нет никакого дела до ваших «Ланкастеров». Несколько минут летим вслепую. Из облачности выходим на пяти тысячах, и я продолжаю набирать высоту, выходя на перехват «Суперкрепости». Ангелика исправно идет за мной. Вот это время и это место. Но «Боинга» не видно. Закладываю круг и снова иду в набор высоты. Мы уже на семи с половиной тысячах, становится трудно дышать. Надеваю маску и включаю подачу кислорода. В этот момент меня вызывает Йозеф:
— Бизон-23! Я — Бизон-11. Где вы? Вас не вижу. Ответьте!
— Бизон-11! Я — Бизон-23. Оторвались в облачности, сориентировались, иду к вам.
Черта лысого вы меня дождетесь! Но где же «Боинг»?
Поднимаюсь еще выше, почти до восьми. Самолет Ангелики вырывается вперед и качает крыльями. Быстро перехожу на «нашу» частоту.
— Андрей! Вон она! Видишь? Сзади, слева! — звенит в шлемофоне голос Ангелики.
Точно, чуть ниже нас, дымя инверсионными следами, прет «Суперкрепость». Она километрах в трех, не меньше. Быстро перехожу на частоту эскадрильи:
— Бизон-11! Я — Бизон-23. В квадрате С7, на семи с половиной обнаружил одиночную «Суперкрепость», курс на Берлин.
Несколько секунд эфир молчит, потом сквозь треск слышу голос Йозефа:
— Бизон-23! Я — Бизон-11. Это скорее всего разведчик. Сможешь его сделать?
— Я — Бизон-23. Постараюсь.
— Делай его, Курт! Малышка с тобой?
— Здесь.
— Она поможет. За нами не гонись, справимся сами. «Крепость» постарайся не упустить.
— Понял, Йозеф, делаю.
А сам я уже давно развернулся на «Боинга» и медленно догоняю его. Медленно, потому что скорость его ненамного меньше моей. Но все-таки меньше. И чем ближе «Суперкрепость», тем это заметнее. Перехожу на «нашу» частоту. В схлопку Йозефа Шварца с его эсэсовской эскадрильей. Вот она, наша «Суперкрепость» с атомной бомбой на борту. Пятьсот метров. Нас заметили, длинные стволы крупнокалиберных пулеметов шевелятся, ловят нас в прицелы. Но курса американцы не меняют. Правильно! Что им бояться пары «Мессершмитов»? У них двенадцать стволов против наших шести.
Только вот ошибочка вышла, господа агенты ЧВП. Не знаете вы, что в одном из этих «мессеров», которые имеют наглость атаковать вас, сидит Андрей Коршунов, хроноагент экстра-класса и фронтовой ас-истребитель. И что он, этот Андрей, знает, какой страшный груз вы везете. И он не допустит, чтобы этот груз был доставлен по назначению. Умрет, а не допустит! Пусть даже хуже чем умрет, плевать он хотел на все ваши жуткие хитрости! Сейчас он в кабине истребителя и выходит на цель, и ничто другое его не волнует. Цель вижу, атакую!
Однако соваться к этой «Суперкрепости» все равно жутковато. Эх! Прав был Генрих. Сюда бы мой «МиГ» двадцать девятый! Они бы даже и не поняли, что их сбило. Да что там двадцать девятый, хватило бы и семнадцатого, лишь бы парочку ракет сюда! Эх, немцы, немцы! «ФАУ-2» сделали, а до элементарной ракеты «воздух— воздух», которыми русские с тридцать девятого года пользуются, додуматься не смогли. Теперь рискуй вот из-за вас, арийцев проклятых, своей жизнью, и не только жизнью! Ладно. Глаза боятся, руки делают.
— Лена, действуй, как договаривались. Ты здесь потанцуй, а я пойду работать.
Утапливаю сектор газа до предела. Мотор уже не ревет, а верещит, как циркулярная пила. Захожу строго в хвост «Боинга», прикрываясь от огневых точек его хвостовым оперением. Но по мне начинает работать спаренный пулемет калибра 12,7 мм хвостового стрелка. Пули размером с небольшой огурчик проходят все ближе и ближе. Но и он у меня в прицеле.
Боковым зрением замечаю, как к «Суперкрепости» из-за моей спины несутся трассы, рассеивающиеся вокруг ее левой плоскости. Это открыла огонь Ангелика. По ней тоже начинают бить пулеметы. Но моя задача сейчас: хвостовой стрелок. Вот пляшущие огоньки его стволов уже в перекрестии моего прицела. Эх, парень! Парень из Техаса или Оклахомы, прости ты меня. Ты-то ни в чем не виноват. Что значит, не виноват?! Ты наверняка знаешь, что не простую бомбу подвесили вам в бомболюк. Да и жалованье за этот полет положили тебе раза в два, а то и в три больше обычного.
Жму на гашетку… Эх, Джон, Джон, зря ты сегодня сел в этот самолет! Нос истребителя окутывается дымками, в визг мотора вплетаются стук пушки и треск пулеметов. Снаряды рвутся в кабине стрелка. Достается и хвостовому оперению. «Суперкрепость» качается, но продолжает идти прежним курсом.
Я подошел слишком близко. Меня уже достают другие стрелки. Это опасно. Стремительно прохожу над «Боингом», ныряю вниз и закладываю обратную петлю. Так и есть, обманул! Они ждали меня вверху, а я прошел низом. Но при выходе из петли с трудом увертываюсь от пушечной трассы. Ангелика, потеряв меня из виду, тоже стала жертвой моего хитрого маневра. Она никак не ожидала, что я выскочу снизу.
— Поаккуратней, Ленок! — ворчу я. — Дело еще не сделано, а ты меня чуть в Монастырь не отправила.
Лена что-то отвечает, но я ее не слушаю и снова захожу в хвост «Суперкрепости». Теперь мне никто не мешает, хвостовой стрелок убит, а от остальных я надежно прикрыт хвостовым оперением.
Двести метров… сто пятьдесят… Только бы не «провалиться» вниз, там меня ждет не дождется нижний стрелок. С такой малой дистанции он не промахнется. Кажется, левый внешний мотор дымит… Точно! Ай да Ленка! С такой дистанции и попала, молодец! Добавим ему. Сто метров. Выношу упреждение, бью… Снаряды ложатся на левую плоскость и дымящийся мотор. Отваливаю. Стволы пулеметов ищут меня внизу. Они думают, что я повторю прежний маневр. Дудки! Не на того нарвались!
Мотор горит. «Суперкрепость» теряет высоту, но курса не меняет. Что ж, добавим! Делаю еще один заход. Снова захожу строго в хвост, сближаюсь на «кинжальную» дистанцию и бью по второму левому мотору. Горит уже вся левая плоскость. Внизу, сзади распускаются купола парашютов, но пилот и штурман — агенты ЧВП — не покидают самолета. «Суперкрепость», теряя высоту, разворачивается и идет к близкому уже берегу.
Мне становится ясен их замысел. До Берлина им, разумеется, не дотянуть, но на такой скорости и высоте бомба может долететь до берега. Да даже если немного и не долетит, ведь это не простая фугаска! Нет, господа, не выйдет! Раз уж Андрей Коршунов встал у вас на пути, он вас дальше уже не пустит, доведет дело до конца. Подхожу на пистолетный выстрел и буквально кромсаю снарядами хвостовое оперение. Летят куски дюраля…
«Суперкрепость» резко задирает нос, сваливается на левое крыло и входит в штопор. Все! Через несколько витков отваливается левая, плоскость, и обрубок огромной машины, беспорядочно кувыркаясь, падает в море.

Гнева 36
Себя как в зеркале я вижу,
Но это зеркало мне льстит!
А.С.Пушкин
Дело сделано. Пора идти домой. Беру курс на аэродром.
— Кончил дело, гуляй смело! Так, Ленок?
— Ой, Андрей, как ты ее! Мне даже страшно стало.
— Это только первые пятнадцать раз страшно! — смеюсь я и переключаю диапазон.
Йозеф Шварц не отвечает, тогда я вызываю КП группы:
— Вернер-2! Я — Бизон-23. В квадрате С8 уничтожили «Суперкрепость». Идем домой.
Мне отвечает штандартенфюрер Дитц:
— Бизон-23! Я — Вернер-2. Поздравляю с очередной победой. Будьте внимательны, на вашем маршруте работают блицы!
— Понял вас, Вернер-2, — отвечаю я, а сам ни черта не могу понять, что еще за «блицы».
Смотрю на бензомер. Ого! Дай Время до аэродрома дотянуть! Внезапно неподалеку расцветают разрывы зенитных снарядов. Выходит, мы здорово уклонились к северу и уже попали на территорию, занятую Красной Армией. Надо рвать когти! Что же это за блицы такие? Американские «Мустанги» или английские «Спитфайеры»? Впрочем, ни те, ни другие нам не страшны. Поднимаемся повыше, и тут справа я замечаю какое-то сверкание. Так и есть, истребители!
— Андрей, по-моему, нас атакуют!
— Вижу, Леночка, оторвемся или отобьемся.
— Отбиваться нечем, у меня коробки пустые.
— Это даже к лучшему. Вдруг это наши, а ты по ним стрелять…
— Это для тебя они ваши, а для меня все, кто по мне стреляет, — враги.
Возразить нечего, да и некогда… Я уже вижу, что нас сзади атакуют четыре истребителя. Вот заходит первая пара. Свалившись на крыло, ныряю под них. Пара проходит совсем рядом. Ото! «Як-3»!
— Влипли, Ленок! От этих мы не оторвемся!
Что-то еще в этих «Яках» заставляет меня в еще большей степени почувствовать всю безысходность нашего положения. Но что? Размышлять на эту тему мне не дают. В хвосте уже вторая пара. Однако резвые ребята! Ухожу из-под огня тем же маневром, импровизировать некогда. Успеваю заметить на фюзеляжах «Яков» изломанную молнией красную стрелу, а у другого на капоте еще и голову лося: сохатого с могучими рогами. Великое Время! Вот это нарвались! Это же дивизия Лосева, моя дивизия, более того — мой полк! И что-то еще… Так и есть!
«Яки» перестраиваются и проходят справа довольно близко. У каждого под кабиной по нескольку рядов звездочек, а у ведущего даже рядов не сосчитать. Вот мы и прилетели…
— Все, Лена, дальше некуда! Хорошо, что успели задание выполнить.
— Андрей, да неужели мы не отобьемся?
— От этих не отобьемся, те еще волки!
— Кто они такие?
— Молнии, Ленок. Сохатые Молнии! Видела, по скольку у них звездочек на фюзеляжах?
— Ой, мамочка! Что будем делать, Андрюша?
— Подергаемся, сколько можно… Хотя… Сейчас нас разъединят и будут рвать поодиночке. Помни, что я говорил, и не геройствуй, когда собьют…
Все, разговаривать больше некогда. Одна пара заходит в лоб, вторая падает сверху. Выхожу из-под удара, но Ангелику они успевают отсечь.
— Магистр! Вы видите нас?
— Видим, видим! Все чисто, будь спокоен, — отвечает Магистр.
— Иди ты в схлопку! Тебя бы сюда…
Некогда ругаться, пара «Яков» пытается зайти мне в хвост. Нет, ребятки, это не так просто сделать. Хоть вы и Сохатые, но я же сам учил вас в свое время! Тут я вижу такое, что моментально забываю о своих преследователях.
Ангелика, оставшись одна, становится легкой добычей. Все ее попытки оторваться, уйти из-под огня, Сохатые пресекают умело и решительно. «Как школьнику драться с отборной шпаной?» — мелькает в уме цитата из Высоцкого. Пара Сохатых аккуратненько, как на учениях, пристраивается ей в хвост и заходит в атаку. Бросаюсь на перехват. Вот ведущий Сохатых попадает в прицел, жму на гашетку. Пушка, коротко ту-тукнув, замолкает.
А, дьявол! Бросаю свой самолет между «Яком» и Ангеликой, пытаясь прикрыть ее собой. Мой «мессер» дрожит от попаданий, но мотор цел. Лечу пока. И главное, все бесполезно! Пара, атаковавшая меня, сваливается на Ангелику сверху, а «ее» пара — у меня в хвосте. Резко маневрирую, пытаясь сбросить их или по крайней мере не дать стрелять прицельно. Замечаю шлейф дыма. Это, конечно, Ангелика! Да, так и есть. «Мессершмит» с номером 31 горит и теряет высоту. Сама-то она где?
Открывается фонарь, и человеческая фигурка камнем летит за борт. Раскрывается парашют. Слава Времени! Цела.
Разрывы снарядов на капоте мотора возвращают меня к действительности. Теперь моя очередь. Мотор вспыхивает и почти сразу гаснет, замолкнув. Правильно, гореть там уже нечему, бензин кончился. Будем прыгать. «Як», сбивший меня, проходит совсем рядом. Кроме многочисленных звездочек, вижу на борту две «Звезды Героя». Ого!
В этот момент замечаю впереди поле. Даже не поле, а аэродром. Не люблю прыгать с парашютом, попробую сесть. Тем более что самолет не горит, только дымится слегка. Попытка не пытка. Выпускаю шасси и планирую на аэродром. Подойдя поближе, замечаю на стоянках «Яки». Вот черти! Ведь они оттеснили нас к своему аэродрому. Ну и асы! Где они, кстати? Сзади, слева, тоже выпустили шасси.
Посадка удалась. «Мессершмит» прокатился в конец поля и замер. Ко мне бегут солдаты с автоматами. Не знаю, может быть, Курт Вольфсдорф в такой ситуации и застрелился бы, но мне что-то не хочется. Откидываю фонарь и выбрасываю свой «парабеллум» на землю. Затем вылезаю сам и поднимаю руки вверх. Меня быстро обыскивают и тычут стволом автомата в спину. Иди, мол. Покорно иду. Четверка наших победителей уже зарулила на стоянку. Летчики стоят у машин и с любопытством смотрят в мою сторону. Один из них что-то говорит, показывая на меня, подполковнику в полевой форме. Тот кричит конвойным:
— Ведите его в штаб, я сейчас приду!
Он заходит в штаб сразу за нами, забирает у конвойных мои документы, читает и, зло глядя на меня, цедит сквозь зубы:
— Эсэсовец!
— Гауптштурмфюрер Курт Вольфсдорф, заместитель командира второй эскадрильи, 82-й группы, 14-й воздушной эскадры СС «Валькирия», — представляюсь я.
Где-то я этого подполковника видел? Определенно. Но где? А тот хмыкает:
— Вы довольно хорошо говорите по-русски… Давно воюете?
— С сорок первого года.
— И успешно?
— Сорок три, нет, — поправляюсь я, — уже сорок четыре сбитых.
— Ого! Какого зверя ребята свалили! То-то они говорят, что пришлось повозиться. А что это вы все еще капитан, и только замкомэска?
Пожимаю плечами:
— Шнапс, женщины, неуживчивый характер.
— Ясно. У нас тоже так бывает.
Подполковник с минуту молчит, потом спрашивает, глядя на меня в упор:
— Знаете, как поступают у нас с эсэсовцами?
— Знаю.
— Жить хотите?
— А кто не хочет? Покажите мне его.
Подполковник смеется:
— Ну, здесь таких, кажется, нет. Вот что, капитан или, как вас там по-эсэсовски: гауптштурм… Тьфу, язык сломаешь. Вы отдаете себе отчет, что для вас война уже кончилась?
— Полагаю, что она уже кончилась для всего Рейха. Только еще не все это поняли.
— А вы когда поняли?
— Еще в сорок первом году.
— Отрадно видеть такого понятливого эсэсовца. Но тем не менее вы продолжали воевать.
— Я солдат, господин подполковник. В сорок первом вы тоже были у опасной черты, но ведь вы не прекратили бы драться без приказа…
Подполковник хмыкает и начинает допрос. Мне нет резона хранить секреты эсэсовской эскадры, и я рассказываю все о ее составе и задачах, указываю на карте аэродромы и сектор действий. Подполковник, помолчав, спрашивает:
— Так, так… Что-то не сходится, гауптман. Как же вы тогда здесь-то оказались? Или темните, или на разведку ходили, — с подозрением говорит подполковник.
— Никак нет, — я показываю на карте квадрат. — Вот здесь я с ведомым оторвался от эскадрильи и обнаружил В-29. Во время боя мы сильно уклонились к северу.
— Чем кончился ваш бой с «Суперкрепостью»?
— Она стала моим сорок четвертым… и последним.
— Вы сбили «Суперкрепость»?! — слышу я изумленный голос.
В штаб входит летчик в комбинезоне. Молния на груди расстегнута, и видны две Золотые Звезды.
— А американцы говорят, что она неприступна и неуязвима.
Летчик бросает на стол планшет, перчатки и шлемофон, выпивает залпом стакан воды, садится на табурет и с интересом разглядывает меня:
— Расскажите поподробнее, как вы это сделали?
Я в деталях описываю свой бой с «Суперкрепостью». Летчик и подполковник переглядываются и качают головами.
— Теперь понятно, — говорит летчик, — почему они не отстреливались: боекомплект кончился. Ты знаешь, Сергей, он довольно опасно меня атаковал…
Сергей! Великое Время! Это же Николаев! У меня темнеет в глазах. А этот летчик? Неужели это Андрей… то есть я… Тьфу! Запутался совсем! Не может быть! Он же, то есть я, погиб под Смоленском. Наверное, это кто-то другой из нашей эскадрильи. А летчик продолжает:
— Если бы у него оставалось не два снаряда, а чуть побольше, я бы сейчас здесь не сидел. Причем по-нашему атаковал, как сохатый волк! Я даже удивился (я внутренне усмехаюсь: знал бы ты, кто я, ты бы удивился как раз тому, если бы я атаковал как-то иначе). А знаешь, что он сделал, когда понял, что он пустой? Ни за что не догадаешься. Он прикрыл собой своего ведомого, которого я в этот момент атаковал!
Великое Время! Знал бы ты, кого я тогда прикрывал, не стал бы удивляться.
Сергей смотрит на меня изумленным взглядом:
— Надо же! На такое и у нас не каждый способен…
Пожимаю плечами. Не объяснять же им, что я — такой же, как и они, да и прикрывал-то я не кого-нибудь, а Ленку. Летчик достает фляжку:
— Думаю, Сергей, что гауптштурмфюрер заслужил сегодня наши фронтовые сто грамм?
Сергей кивает и наливает мне полстакана. Летчик говорит:
— Пейте! Вы действительно замечательный летчик. Я рад, что у фюрера стало одним таким меньше.
Вдохнув, выпиваю залпом. Ого! Это спирт. Затаиваю дыхание и мотаю головой. Летчик протягивает мне воды запить и говорит:
— Вам, наверное, интересно знать, кто положил конец вашей летной карьере? Представлюсь: гвардии полковник Андрей Злобин… Что с вами?
Все плывет перед глазами. Что это? Я еще не видел, как выглядит мир в схлопке, может быть, именно так? Хотя нет, наши аналитики этого не допустили бы… Но ведь он, то есть я, взорвался под Смоленском еще тогда, в сорок первом! Как же это… В голове все путается, ноги дрожат…
— Простите, господин полковник, слабость какая-то…
— Садитесь, садитесь, капитан, — подвигает мне табурет Сергей. — Я полагал, что в люфтваффе народ покрепче.
— Тут, Сергей, надо принять во внимание еще и тяжелый бой с «Суперкрепостью», они ведь вели его почти на восьми тысячах, — заступается за меня Андрей.
Или я сам? Кто же? Время разберет!
Меня еще о чем-то спрашивают, я машинально отвечаю, а сам судорожно пытаюсь составить темпоральные уравнения. Какие там, в схлопку, уравнения! Голова идет кругом. Ну и влип! Вдруг память Курта Вольфсдорфа услужливо подсовывает мне эпизод. Воздушный бой над станцией Рославль. Мой ведущий атакует «Пе-2», и на него вдруг откуда-то сваливается «Як» с бортовым номером 17. Мой ведущий горит, но и я расстреливаю этого «Яка». Горящая машина падает на емкости с бензином…
Нет, надо расставить все по своим местам. Собравшись с мыслями, спрашиваю:
— Господин полковник, вы разрешите мне задать вам пару вопросов личного характера?
— Личного? — удивляется Андрей, — Спрашивайте.
— Вы в сорок первом году воевали под Смоленском?
— Да.
— А двадцать шестого октября вы были над станцией Рославль?
Андрей мрачнеет, молчит, потом нехотя отвечает:
— Был.
— Вы летали на «Як-1» с бортовым номером 17?
— К чему вы клоните, гауптман? — Андрей глядит на меня в упор, исподлобья.
— Как же вы выжили, господин полковник? Вы же сами довернули горящую машину на емкости с бензином!
Андрей некоторое время молчит, потом, словно нехотя, цедит сквозь зубы:
— Вот вы о чем. Значит, вы там тоже были? Сам не знаю, как я уцелел… Видимо, выбросило из кабины ударной волной… Долго лежал без сознания, весь переломанный и обожженный. Через несколько часов Рославль взяли наши танкисты и меня подобрали. Был в госпитале. Ноги сильно обгорели… До сих пор ноют в холодную погоду. А вы где там были?
Я молчу, собираясь с духом. Потом, наконец, решаюсь:
— Я тогда летал на «Мессершмите» с бортовым 106. Вы сбили моего ведущего… А я сбил вас. Впрочем, через минуту меня самого сбили.
— А это уже был я! — говорит Сергей.
Несколько минут мы все трое смотрим друг на друга. Потом Андрей говорит:
— Доставай, Серега, коньяк, а то гауптмана наш спирт совсем уложит. Это же надо! Расскажешь кому — не поверят. Какие все-таки тесные дороги у войны!
Время Великое! Андрей, если бы ты знал, какова истинная вероятность такой встречи, ты изумился бы еще больше. Сергей наливает коньяк и открывает банку тушенки:
— Давайте выпьем за эту необычную встречу!
— Нет! — возражаю я. — Давайте выпьем за эту войну, вернее, за то, что она кончается. За то, что она несколько лет заставляла нас убивать друг друга, но никак не смогла этого сделать. Значит, она не всесильна. А раз так, то пусть она сгинет во веки веков!
— Аминь! — подхватывает Андрей, — Вот за это и выпьем. Хороший тост, Курт! Закусывай, закусывай получше. Небось, в рейхе сейчас такой тушенки-то нет?
Я киваю и ем из пододвинутой ко мне банки.
— А что с вами было дальше? — интересуется Сергей.
— После госпиталя меня направили в другую эскадру, и к «Нибелунгам» я уже не попал.
— Ваше счастье, — хмуро улыбается Андрей. — Примерно через год под Белгородом «Молнии» схлестнулись, наконец, с «Нибелунгами» насмерть. Бои шли почти три недели. Мы потеряли примерно треть состава. Но от «Нибелунгов» не осталось и десятой части. Их расформировали.
— Я знаю.
Андрей закуривает и хочет еще что-то спросить. Но в этот момент в прихожей слышится какой-то шум, потом — женский крик:
— Убери лапы, козел!
Звук удара, крик боли, шум падения тела и возня борьбы.
— Что там такое? — спрашивает Андрей. Сергей открывает дверь. В прихожей стоит Ангелика. У нее вид разгневанной Валькирии. Шлемофона нет, волосы растрепаны, верхняя часть комбинезона расстегнута, груди торчат наружу. Глаза мечут молнии, ноздри возбужденно раздуваются. И хотя руки у нее связаны за спиной, она явно способна загрызть любого, кто к ней прикоснется. Ее держит на прицеле автомата молодой солдат. Рука его окровавлена.
— Старшина Ткачук! Где вы там? Доложите, в чем дело, почему шум? — спрашивает Сергей.
С пола, кряхтя от боли, поднимается старшина. Он не может стоять ровно:
— Так что, товарищ подполковник, это тот летчик, точнее, летчица, что на парашюте у артиллеристов приземлилась. Вы приказали его, точнее ее, сюда доставить…
— А что за шум?
— Да лается по-нашему, да еще и лягается, стерва…
Старшине достался хороший удар в промежность. Ай да Ленка!
Солдат добавляет:
— И кусается как тигра. Я попытался ее успокоить, так она мне руку чуть не откусила.
Молодец, Ленка! Только ведь говорил я ей: не геройствуй.
— А что, она себя и у артиллеристов так вела? Это они ее связали? — интересуется Сергей.
— Нет. Там она не выступала. А связали ее мы, когда сюда везли.
— А зачем? — выходит вперед Андрей. — И что, она так и спустилась на парашюте в комбинезоне, расстегнутом до пупа, и с грудями наружу? Или это она у артиллеристов решила заголиться?
Старшина молчит. Андрей некоторое время ждет ответа:
— Ясно. Старшина Ткачук! За непотребное обращение с пленной женщиной: пять суток ареста!
— Товарищ полковник! Так это ж стерва, эсэсовская шкура…
— Слушай, Ткачук! Если бы к твоей сестре немец за пазуху полез и она его вот так бы отоварила, я бы сказал, что она еще мало ему дала. Ты в бою свою ненависть к ним проявляй! А с пленными, тем более с офицерами, а уж паче того с женщинами, веди себя достойно. Короче, еще пять суток, за пререкания!
— Есть, десять суток, — уныло отвечает Ткачук.
— А еще раз за тобой такое замечу, в штрафную роту пойдешь. Скоро Берлин штурмовать будем. Вот там твоя ненависть к немцам и пригодится. Степашкин! Развязать пленную!
Солдат перерезает веревки, и Ангелика быстро застегивает комбинезон:
— Благодарю вас, герр оберет!
— Так значит, это и есть ваш ведомый, Курт? — обращается ко мне Андрей. — Такого ведомого и я бы прикрыл собой! Как думаешь, Серега?
Николаев усмехается и передает Андрею документы Ангелики. Тот читает и обращается к ней:
— Плохо воюете, Кранц! Стоило вас оторвать от ведущего, и вы сразу стали легкой добычей. Вот у кого учиться надо, — кивает он на меня. — Мы с ним вчетвером еле справились.
— Потому-то он и ведущий, а я только ведомый, — огрызается Ангелика.
Сергей смеется, а я заступаюсь за Ангелику:
— Прошу прощения, господин полковник, но именно Ангелика Кранц помогла мне сбить «Суперкрепость», и именно она первая подожгла ей мотор.
— Беру свои слова обратно. Но к вам, унтерштурмфюрер, у нас несколько вопросов. Вы ведь только вчера переведены из другой эскадры?
Пока они допрашивают Ангелику, я прикидываю, что бы сейчас здесь творилось, не выполни мы с Леной своего задания. Конечно, ударная волна сюда бы не достала, но вот осадки… Ветер как раз от Берлина. Сейчас их уже накрыло бы радиоактивное облако. И они даже не знали бы, что уже обречены. Но, слава Времени, бомба лежит на дне моря.
— Что с вами делать? — размышляет Андрей, закончив допрос Ангелики. — В штабах сейчас не до вас, а в лагерь вас отправлять не хочется. Вот что, поживите пока у нас. Степашкин!
В штаб входит молодой автоматчик.
— Отведи их в немецкий госпиталь. Скажешь коменданту, что я приказал поселить их отдельно от прочих. Охранять, но не притеснять. Кормить не как пленных, а как раненых. Я зайду и проверю.
— Товарищ полковник, разрешите там задержаться и руку перевязать. Как бы не случилось чего…
— Не бойся, солдат, — говорит Ангелика, — я не ядовитая.
Андрей хохочет:
— Ладно, перевяжись. А вы, Курт, возьмите с собой это, — он подает початую бутылку коньяку, — и это, — достает две банки тушенки, кусок сала и буханку хлеба.
На улице Лена внезапно говорит Степашкину:
— А ну-ка, дай твою руку, солдат.
— Чего, чего? — не поняв и наведя на Лену автомат, отступает он.
— Дай руку посмотрю, говорю тебе! Да не бойся ты. Мы же без оружия, а вас, вооруженных, вон сколько. Давай руку.
Степашкин перекладывает автомат в левую руку и, наведя его на Лену, протягивает ей укушенную руку.
Рана действительно жуткая. Ленка в ярости грызанула от души. Я качаю головой, а Лена накладывает ладони выше и ниже раны и медленно их сводит. Когда она убирает руки, на месте укуса остается только шрам, правда, довольно внушительный. Я ошеломлен. Степашкин же обалдел настолько, что даже забыл, куда и зачем он нас ведет. Приходится ему напомнить:
— Пошли, солдат! — и по-немецки спрашиваю Лену. — Как ты это сделала?
— Ну, я все-таки была нагилой, да и со святым Могом недаром общалась. Кое-что осталось. Жаль здесь нет тех красных перчаток, шрам остался бы косметический.
Я смеюсь и смотрю на Степашкина, а тот идет, забыв, что в левой руке у него ППШ, и удивленно разглядывает правую руку, все еще не веря своим глазам. А Лена ворчит:
— Все из-за тебя. Не геройствуй, не геройствуй… Вот я и дала безропотно этому сластнику связать мне руки. Знала бы, для чего он это делает, еще там все кости ему переломала бы. Ишь какой, титьки Ангелики ему понравились! Всю дорогу смотрел на меня, как кот на киску…
Да, не повезло старшине. Думал, что это простая немка, а нарвался на хроноагента. Хорошо еще, что до самого штаба не мог решиться. А подвернись ему укромное местечко по дороге? Лежали бы сейчас там Ткачук со Степашкиным со сломанными шеями, невзирая на то, что у «жертвы» руки связаны. И автоматы бы им не помогли.
Когда мы, наконец, остаемся одни, я решаю разобраться все-таки в вопросе, который нестерпимо мучает меня.
— Лена, ты узнала их?
— Конечно, это Андрей Злобин и Сергей Николаев.
— И ты говоришь об этом так спокойно! Ты понимаешь, что произошло?
— Ничего особенного. Конечно, вероятность такой встречи была исчезающе мала. Где-то бесконечно малая, Время знает какого порядка. Но… Вспомни, когда ты моделировал на компьютере наше возвращение на аэродром, что он тебе выдавал? Ты же сам рассказывал и жаловался, что ничего понять не можешь.
— Но все-таки какие последствия может иметь эта встреча с самим собой?
— Никаких. Ты встретился не с самим собой, а с настоящим Андреем Злобиным.
Это параллельная фаза, а скорее всего гармоника той фазы, где ты работал.
— Почему ты так считаешь?
— Да потому что в той фазе Андрей Злобин, то есть ты, погиб, а здесь он живой.
— А может быть…
— Не может! Я после твоего спора с Магистром несколько раз тщательно проверила сцену твоей, то есть Андрея Злобина, гибели. Все искала зацепку, чтобы вернуть тебя назад. Но факт остается фактом. Андрей Злобин погиб вместе с самолетом во время взрыва.
— Но вот Андрей сказал, то его взрывом выбросило из кабины…
— Его выбросило, а тебя просто не могло выбросить. Фонарь закрыт, ремни не расстегнуты, как тебя могло выбросить? Когда твой «Як» загорелся, ты принял решение и даже не делал попыток спастись. Ты же сам говорил, что в то время искал смерти.
— Да, все так и было, — соглашаюсь я.
— Ну, ладно, с этим мы разобрались, а вот в честь чего полковник Злобин подарил гауптштурмфюреру Вольфсдорфу коньяк? — интересуется Лена.
— А в честь того, что именно Вольфсдорф сбил тогда Злобина над Рославлем, а через минуту сам был сбит Николаевым.
— А откуда он это узнал?
— Я ему сказал…
— Ты?!
— Ну, Вольфедорф, какая разница? Память Вольфсдорфа подсказала мне подробности этого боя с его точки зрения. Я уточнил у них детали и все рассказал.
— Ну, ты и рисковый! Он же мог тебя сразу шлепнуть…
— Нет, не мог. Ведь это был или я сам, или наш Андрей. Скорее — Андрей. А он на такое не способен.
Лена только головой качает и глаза таращит:
— Интересно, Андрей ведь наверняка смотрел всю эту сцену. Что он при этом думал?
— Ладно, вернемся, узнаем. А сейчас,. — предлагаю я, — давай граммов по пятьдесят выпьем, остальное оставим Курту с Ангеликой. А сами пойдем домой.
Лена соглашается и, выпив, растягивается на койке:
— Ох, и устала я, Андрюша! Всего-то один день на войне, а устала смертельно. Как они уже который год воюют? А как ты сам тогда почти пять месяцев выдержал?
Я уже лежу на свободной койке и, глядя в потолок, отвечаю, многозначительно подняв палец:
— Мы — летчики!
— А не саксофонисты! — смеется Лена. Но я уже ничего не могу ей ответить. Усталость и выпитое берут свое. Проваливаюсь в бездну сна.

Глава 37

Зовет царь генерала, штырь ему в забрало!
У царя рожа на свеклу похожа,
а когда он красный — он на руку опасный!
Бьет, зараза, не более раза,
но попадает не мимо глаза.
Л.Филатов

— Знаешь, Андрей, что самое хорошее в нашей работе? — спрашивает Лена, едва мы с ней приходим в себя.
— Что же? Любопытно будет узнать твою точку зрения.
— То, что мы всегда возвращаемся. Как бы ни был труден путь к дому, мы все равно возвращаемся. Великое Время! Как приятно снова увидеть эти панели, компьютеры и приборы!
— И Магистра! — подхватываю я.
— Особенно тебе! — смеется Лена, одеваясь. — И особенно сейчас!
— Ладно, Ленок, победителей не судят…
— Еще как судят! Сейчас сам увидишь. Помнишь у Гюго «Девяносто третий год»? Там маркиз награждает канонира за подвиг орденом, а потом приказывает его повесить за допущенную им оплошность. Так вот, предсказываю, что сейчас тебя ожидает в основном второе.
Моя подруга, как всегда, оказалась права. То, как встретил нас Магистр, живо напомнило мне старый анекдот. «Вот я и вернулся, папа. Это моя жена и дети. — Очень хорошо. Но я-то тебя за табаком посылал».
При нашем появлении Магистр хмуро кивает и показывает рукой на мониторы. На одном из них — ряды темпоральных уравнений, а под ними — значение детерминанта… Он — мнимый! Меня прошибает холодный пот.
— Полюбовался? — мрачно спрашивает Магистр и показывает на другой дисплей. — А это — твои уравнения. Здесь детерминант, хоть и весьма малый, но все-таки больше нуля и, самое главное, вещественный. Это-то всех и ослепило. А видишь, чем отличаются уравнения?
— Одним членом.
— Правильно! Хоть это заметил. Ну, а что это за член?
— По-моему, фактор личности.
— Угадал! Не зря учили. А помнишь, как мельтешила картинка, когда компьютер моделировал завершение операции? Теперь смотри сюда.
На третьем дисплее я вижу, как четверка «Яков» атакует пару «Мессершмитов». Все четко, никаких мельканий и раздвоений, но картина несколько иная, чем была у нас с Леной. Правда, исход тот же самый. «Молнии» есть «Молнии», но ход боя совершенно другой, за это я могу поручиться.
Магистр поясняет:
— Здесь срез времени взят из памяти компьютера на момент твоего внедрения. Только одно отличие: в кабине не ты, а Анри. А вот уравнения с фактором личности Краузе.
Магистр показывает на четвертый дисплей. Там детерминант твердо положительный. Настолько твердый, что его даже пощупать хочется.
Закуриваю и сажусь в кресло. Мне уже ясно, что как разработчик операций я не состоялся. Это не для меня. Куда бы здесь провалиться? Чтобы скрыть свое состояние, глубоко затягиваюсь и пускаю дымовую завесу.
Магистр смотрит на меня так, словно решает, что ему со мной делать? «Канделяброй оглоушить аль подушкой придушить?» Неожиданно он подходит к бару и достает традиционную бутылку и три рюмки.
— Я был решительно против присвоения тебе категории Гамма. Но Катрин приняла весь огонь на себя, да и я тоже был хорош. Поторопились мы…
Магистр замолкает, потом машет рукой:
— Словом, давай выпьем за Бакалавра Гамма-один! А заодно и за случайность, которая помогла нам избежать схлопки.
— А что за случайность, Магистр? — спрашивает Лена.
— Это то, что ведомым к нему была назначена Ангелика Кранц, а не мужчина. Тогда на задание вместе с тобой пошел бы Андрэ. Вот, смотри!
Магистр набирает код. На дисплеях мелькают ряды уравнений, пляшут сложные кривые … Внезапно помещение оглашается тревожными пульсирующими звуками, а на всех почерневших дисплеях ярко горят жирные красные восклицательные знаки.
— Схлопка! — поясняет Магистр. — Это я ввел фактор присутствия Андрэ.
Я ошеломлен и долго не нахожу, что сказать. Потом все-таки лепечу бессмыслицу:
— Но Магистр, кто же мог такое предвидеть…
Лена смотрит на меня с сожалением, а Магистр очень спокойно, мягким, отеческим тоном поясняет мне:
— Андрэ. Если мы здесь будем не в состоянии предвидеть такие моменты, то нам пора прикрывать лавочку и всем составом перебираться куда-нибудь в XXV или XXX век. Нечего нам тогда и соваться в реальные фазы со своим воздействием на грани фола.
Он снова замолкает, потом спрашивает:
— Элен, у меня седины не прибавилось?
— Да вроде нет.
— Что мне делать, Элен, с этим мальчишкой? Я думал, что не переживу того момента, когда он начал выяснять со Злобиным, кто кого сбил в сорок первом году. Ну зачем тебе это понадобилось? — устало спрашивает он.
— Я подумал, что он — это я и что сейчас, прямо на моих глазах, произойдет схлопка…
— Когда-нибудь я загоню тебя в настоящую схлопку, — мечтательно произносит Магистр, и по его тону я не сомневаюсь, что он это сделает. — Там ты прочувствуешь, что это такое. Какого черта ты провоцировал Злобина на эти приятные воспоминания? Ведь ты был на грани разоблачения, да еще и Элен подставлял при этом! Нет, Андрэ, с тобой не соскучишься.
Он еще какое-то время смотрит на меня, как на комод, размышляя: переставить его или выбросить:
— Глаза бы мои на тебя не глядели! В гроб ты меня вгонишь раньше времени, Андрэ. Я вот даже не знаю, стоит ли отправлять тебя завтра на такое рискованное задание? После твоей сегодняшней выходки я бы ни за что не пустил. Но Совет настоял, что, кроме тебя, никто с этим не справится. Я так и не смог их убедить в том, что ты еще не хроноагент в сане Бакалавра Гамма, а мальчишка. Именно! Под внешностью серьезного мужчины скрывается безответственный подросток, для которого вся наша работа — сплошные приключения и романтика. Он все еще думает, что мы здесь в игрушки играем!
— Брось, Магистр, — тихо говорит Лена, — ведь ты же так не думаешь.
— С чего это ты взяла? Именно так я и думаю, только молчал раньше, думал, он образумится. А он… — Магистр безнадежно машет рукой. — Знаешь, что он мне недавно предложил? Послать его в какую-нибудь фазу собирать цветы на лугу! В этом случае он-де никаких мне переживаний не доставит. Как будто я агента экстра-класса готовил для таких заданий! Он потому-то и называется экстра, что его стихия — экстраординарные ситуации…
— Тогда почему же ты в претензии на то, что я веду себя экстраординарно?
Магистр смотрит на меня сквозь облако дыма безнадежным взглядом и молчит. Вместо него отвечает Лена:
— Экстраординарно, Андрюша, подобает вести себя в экстраординарных ситуациях. Но не подобает самому эти ситуации создавать. Ну, к примеру, как ты сегодня.
Мне нечего сказать. Друзья кругом правы. Тут я вспоминаю об особом задании, о котором обмолвился Магистр, и, чтобы скрыть смущение и перевести разговор в другое русло, спрашиваю:
— А что это за особое задание. Магистр?
— Ха! А вот этого я тебе и не скажу! Мучайся всю ночь и гадай. Побудь хотя бы немного в моей шкуре!
— Но, Магистр!
— Никаких «но»! Я сказал! Сгинь с очей моих ясных!
Спорить бесполезно, и мы с Леной идем к Нуль-Т.
Нас останавливает голос Магистра:
— А ты, Элен, останься. У меня к тебе дело.
Лена осталась, а я сгинул.
Дома застаю на дисплее запись: «Андрей! Срочно свяжись со мной. Андрей». Вызываю Андрея. Он встревожен.
— Ну, наконец-то отпустил тебя Магистр! Я думал, что он съест тебя в сыром виде и даже без соли и без луку. Кэт все глаза проплакала. Мы идем к тебе.
Заявившись ко мне, Катрин садится на диван и говорит:
— Одним словом, ребята, я сработала халтурно. Гнать меня надо поганой метлой. Увидела, что бомба благополучно упала на дно моря, и обрадовалась. Нет, чтобы до конца разобраться, почему картинка мельтешит.
На Катрин жалко смотреть, вид у нее совершенно убитый. Я пытаюсь ее утешить:
— При чем тут ты? Я во всем виноват, это я всех торопил, не терпелось скорее приступить к самостоятельной работе. Ангелом-хранителем себя почувствовал. Даже спина чесаться начала, крылышки прорезались. Вспоминать противно.
— Что ты говоришь, Андрюша! Аналитическую экспертизу ситуации кто производил? Я! С меня и спрос, на мне и вина.
— Катя. Операцию разрабатывал я, курировал ее Магистр. Вот мы с ним и несем за все ответственность. Это мы схалтурили, а не ты. Понимаешь?
Андрей переводит разговор на другую тему:
— А как же ты, прославленный ас, не смог с самим собой справиться?
Я машу рукой:
— Какая разница, что дважды Герой Злобин, что молоденький лейтенант. Исход был бы таким же.
— Почему? — удивляется Катрин.
— Магазины у нас были пустые, горючее — на дне баков. Все израсходовали на «Суперкрепость». Тут уж не повоюешь.
— Кстати, — говорит Андрей, — лихо ты с ней расправился! Мне даже страшно стало, когда я вас увидел в одинаковом масштабе. Слон и «моськи»! Тем не менее эти «моськи» разделали слона под орех! Как это ты догадался, что атаковать ее надо именно так?
— Да я почти два часа моделировал на компьютере атаки в различных ракурсах! Воистину «Суперкрепость»! Откуда ни зайдешь: сбит, сбит, сбит! А подходить надо вплотную. Издалека ее не возьмешь: боекомплект у «мессера» ограничен. Это у них по пять, по десять лент, а у меня — по одной на ствол. Вот и пришлось придумать такой вариант атаки. Получилось.
Еще с полчаса мы разговариваем на разные темы и пьем темное густое пиво. Вдруг я вспоминаю слова Магистра:
— Андрей, а ты не знаешь, что запланировано на завтра? Магистр говорил, что нечто весьма рискованное.
— Представления не имею, — сознается Андрей, — от тебя впервые слышу.
— По-моему, к этому имеют отношение Кристина и Ричард, — говорит Катрин. — Они с Магистром и Стрембергом вчера больше часа были на Совете Магов.
— Интересно, — задумываюсь я, — что они могли придумать? Наверное, опять где-нибудь ЧВП хулиганит.

Глава 38

Не спеши и, главное, не горбись,
Так боксер беседовал со мной.
Ты в ближний бой не лезь, работай в корпус,
Помни, что коронный твой — прямой.
В.С.Высоцкий

Я не угадал. Действительность превзошла самые смелые ожидания. Утром на совещании Магистр приказал мне готовиться к прямому переходу в фазу, где обитают сэр Хэнк, нагилы Эва и Яла, где я с Леной героически закрывал переход, созданный ЧВП.
Кристина, наконец, добилась результата и, помня наш разговор, предложила создать первый переход именно туда, чтоб извлечь из этой фазы Золотой Меч.
— Такое задание, — рассуждает Магистр, сидя спиной к компьютеру, — неизбежно предусматривает прямой контакт с обитателями фазы. Я не говорю уже о том, что снаряжение хроноагента должно быть полностью адекватным данной фазе. Это не проблема. Главное — это то, что при таком прямом контакте неминуемо придется раскрыться.
— Почему? — спрашивает Андрей.
— А как ты иначе убедишь сэра Хэнка отдать Золотой Меч?
— А может быть, не надо убеждать и тем более вступать в контакт и раскрываться? Осуществить переход ночью и подменить меч, — не сдается Андрей.
— Хм! В этом доме постоянно присутствуют четыре нагилы. Ты уже имел с ними дело, вот и попробуй подменить Золотой Меч, чтобы они этого не заметили.
Андрей сдается, а Магистр продолжает свою мысль:
— От хроноагента, выполняющего такое задание, потребуются выдержка, огромное чувство такта, осторожность, рассудительность, умение убеждать и, самое главное, умение предвидеть последствия каждого своего слова и каждого своего поступка.
Магистр смотрит на меня, покидает свое место, подходит к столу, наливает чашку кофе, закуривает сигарету и, глядя в угол комнаты, продолжает:
— Лично я у хроноагента Коршунова всех этих качеств не наблюдаю. Но, увы, мне не удалось убедить в этом Совет Магов. Там несколько другая точка зрения на качества этого хроноагента. Они считают его непревзойденным специалистом по нестандартным ситуациям. Они полагают, что у него особый талант успешно находить их разрешение. Я же полагаю, что у Андрэ, несомненно, есть талант: талант создавать нестандартные ситуации, а затем успешно из них выпутываться. Но мое мнение оказалось гласом вопиющего в пустыне. Кандидатура утверждена. Нам придется с этим смириться.
— Но, Магистр! — прерывает Лена поток его желчных излияний. — Из всех нас только Андрей дважды работал в этой фазе и оба раза в образе именно рыцаря Хэнка. Он уже вжился в него, постиг его образ мышления. Кто еще из хроноагентов сумеет лучшим образом найти с Хэнком общий язык?
— Вот этим аргументом меня на Совете Магов и припечатали. Кстати, — ехидно глядя на Лену, добавляет Магистр, — если на то пошло, то и с нагилами он имеет богатый опыт общения. Это ему тоже может пригодиться.
Лена хочет что-то сказать, но Кристина опережает и ее:
— Есть еще один аргумент в пользу Андрея. Он единственный, кто уже проходил через прямые переходы, в случае какого-либо сбоя он не растеряется.
От воспоминаний о «хождении по фазам» у меня между лопатками начинают бегать мурашки.
— Не знаю, Крис, не знаю, положительный это опыт или нет. Тот раз я просто не знал, что меня ждет, а теперь…
— Сейчас будет проще. Ты будешь иметь при себе Искатель Перехода, ИП-1. Он будет показывать тебе направление на переход. Тебе не придется искать его.
— А если он покажет направление на переход, созданный ЧВП?
— Ты легко разберешься: у них свечение желтое, наш переход будет светиться розовым.
— Все, — прерывает нас Магистр, — дебаты закончены…
— Нет, у меня есть предложение, — говорит вдруг Лена. — Что если пойти мне? Я выступлю в роли нагилы. У меня это хорошо получится, тем более что дары святого Мога передались и мне.
— Идея интересная, Элен, но это исключено, — отвечает Магистр. — Я не сомневаюсь, что у тебя это получится отлично и ты — меньший фактор риска, чем Андрэ, но все нагилы знают друг друга. Как ты объяснишь им свое появление?
— Да, об этом я и забыла… Хотя ведь Андрею все равно придется открыться. Я тоже откроюсь.
— Нет, здесь есть нюанс. Андрэ придет туда в образе рыцаря, это никого не насторожит. А никому не известная нагила сразу вызовет недоверие, и дальнейший разговор будет вести весьма сложно.
— Ты прав, — соглашается Лена и успокаивается.
— Теперь вот еще что, — продолжает Магистр, обращаясь уже ко мне, — твой Золотой Меч уже в Техсекторе. Они разобрались с механизмом борьбы с нежитью и сейчас придают ему эту функцию. Надо, чтобы обмен был равноценным.
— Тогда пусть они лишат его функций лазера и дезинтегратора, — предлагаю я и, подумав, добавляю, — но пусть оставят функцию монокристалла.
Магистр согласно кивает и связывается с Техсектором. А мы с Кристиной обсуждаем, в какую точку надо осуществить переход.
— Лучше всего где-нибудь в лесу, километрах в пяти-десяти от постоялого двора. Нельзя появляться перед ними прямо из ничего, — говорю я.
— Лучше всего в Синем Лесу, — невинно предлагает Андрей.
— Если хочешь, я сделаю туда еще один переход, специально для тебя, — парирует Кристина. — А тебе Андрей, я думаю, самое подходящее будет появиться откуда-нибудь со стороны, противоположной Синему Лесу.
— Верно, — соглашаюсь я, — во избежание кривотолков. А теперь пора готовить снаряжение.
— У тебя же все есть, — удивляется Катрин.
— Далеко не все, — возражаю я, — доспехи и шлем я оставлю…
— Правильно, — вставляет Андрей, — на них даже боевые отметины есть, так правдоподобнее будет.
— Мне надо сотворить щит, секиру, кинжал, копье… Да, и чтобы не копировать полностью Хэнка, могут дурно понять, надо сменить цвет плаща и всего прочего.
— Это я беру на себя, — говорит Лена.
Я согласно киваю.
Кристина спрашивает:
— Два часа вам достаточно? Все будет готово к этому времени. В той фазе как раз будет утро.
Мы соглашаемся, и все расходятся. Мы с Магистром остаемся одни. Несколько минут он молча смотрит на меня, потом встает и подходит к синтезатору. Сотворив две бутылки «Столичной», он ставит их в холодильник.
— Этим мы отметим твое возвращение, Андрэ, — и, помолчав, добавляет, — если, конечно, оно будет удачным.
— А ты сомневаешься? Или опасаешься чего-нибудь?
— И сомневаюсь, и опасаюсь.
Магистр садится в кресло, снова молчит какое-то время, потом поясняет свою мысль:
— Я, Андрэ, сейчас, после того как нас здесь, в Монастыре, посетил гость из ЧВП, во всем сомневаюсь и собственной тени опасаюсь. Нервы стали никуда. В схлопку! Вот сейчас мы с тобой сидим, а мне не дает покоя мысль, что они сейчас за нами наблюдают и потирают ручонки от радости. Как же! Не бестелесная Матрица, а живой хроноагент экстра-класса к ним сейчас пожалует! Ух, и встретим мы его!
Магистр трясет головой, словно отгоняя наваждение. Он встает, подходит к бару, наливает себе коньяку и выпивает залпом.
— Тебе не предлагаю, извини.
Я понимающе киваю.
— Все это может быть плод моего не в меру разыгравшегося воображения, но я, Андрэ, прошу тебя об одном. Будь предельно внимателен и еще более предельно осторожен. Не забывай главного: ты идешь в реальную фазу в собственном теле. Если тебя там убьют, значит, реально убьют. Да даже и убивать не надо. Достаточно ранить, и ты не доберешься до перехода. Истечешь кровью.
— Ничего, — пытаюсь я отшутиться. — Нагилы вылечат.
— Да? А что если нагилы первые же и начнут демонстрировать на тебе свое искусство управления оранжевым огнем? Ты такой вариант исключаешь. Почему?
Немного подумав, я прихожу к выводу, что такой вариант не исключен.
— Согласен. Но что ты предлагаешь?
— Я предлагаю тебе не изображать из себя супермена. Держи себя так, чтобы всегда был путь к отступлению. Если тебе будет грозить прямая опасность, пошли все в схлопку и беги. Никто тебя не осудит. Лучше не выполнить это задание, чем потерять хроноагента, и притом навсегда. Нам ничто не может помешать послать тебя туда еще раз, но уже не одного… Ну, что ты смотришь на меня? Я предлагаю тебе что-то неприемлемое?
— Почему же? Я все прекрасно понимаю, но пойми, я как-то не привык…
— В схлопку! Андрэ, ты меня слышал, и я не хочу повторяться, иначе мы поссоримся. Понимай это как приказ или как просьбу. Как тебе больше понравится.
— Хорошо, Магистр. Мы не будем ссориться.
— Я рад, что ты понял. Иди, готовься.

Глава 39

Чистоту, простоту мы у древних берем.
Саги, сказки — из прошлого тащим!
Потому то добро остается добром —
В прошлом, будущем и настоящем!
В.С.Высоцкий

На площадке полигона, где должен открыться переход, буквально некуда плюнуть. Я и не подозревал, что стольким людям необходимо присутствовать при осуществлении перехода одного-единственного хроноагента, пусть даже и на коне.
Кристины не видно. Она со своей аппаратурой — в большом ангаре на краю полигона. От ангара тянутся кабели к двум мачтам, на вершинах которых закреплены конструкции, напоминающие ветросиловые установки.
Наша группа стоит особняком. Я уже в полном рыцарском облачении. Лена сотворила мне голубой плащ, не забыв украсить его на плечах серебряными ящерицами. Сапоги, перчатки и бархатный берет тоже голубые. Лена — молодец. Она не забыла придать сапогам несколько поношенный вид. Щит я сделал тоже голубого цвета. Он у меня не такой, как у сэра Хэнка. Тоже треугольный, но с сильно закругленными краями, как у русских дружинников XIII века. На щите я изобразил эмблему нашего Сектора, а под ней — серебряную ящерицу в короне. Пусть герольды поломают себе голову, если увидят меня. Андрей держит мое копье, Генрих — шлем. Рядом стоит мой конь, Гвидон. Я привык к нему еще на курсах верховой езды и на занятиях по конному бою.
— Слушай, а как ты будешь представляться? — спрашивает Андрей.
— Своим именем, — отвечаю я.
— Не пойдет, — возражает Лена. — Андрей не пойдет. Там нет таких имен. Лучше — Андрэ.
— Сэр Андрэ, — соглашаюсь я.
— Не сэр, а крун, раз уж ты нарисовал это, — поправляет меня Магистр, указывая на корону, венчающую головку ящерицы. — Да и весу это тебе прибавит, решпекту, так сказать.
— Готовность — двадцать минут! — раздается из динамика певучий голос Кристины.
К нам подходят молодой человек и две девушки, судя по униформе, из Научно-технического Сектора:
— Извините за любопытство, это оружие настоящее?
Я даже не сразу нахожу, что ответить. Меня выручает Андрей:
— А как вы думаете, можно идти в реальную фазу с бутафорским вооружением?
— А зачем оно вам?
— Как зачем? — я ошарашен. — А если на меня нападут, чем я буду защищаться?
— То есть вы хотите сказать, что если на вас нападут, — продолжает допытываться высокая длинноволосая брюнетка, — то вы будете драться вот этим мечом или вот этим топором?
— Разумеется.
— И при этом будете рубить людей?
— Придется, иначе они зарубят меня.
Девушка молчит и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Молодой человек говорит, глядя куда-то между мной и Андреем:
— Но, согласитесь, это ужасно — рубить живого человека куском стали.
Я вспоминаю давний разговор в баре с хронофизиком. Выходит, он был прав. Но Магистр не снисходит до сантиментов:
— Знаете что, юноша! Вот сейчас Кристина откроет переход, и идите вместо Андрэ туда вы. Вы пройдете между вышками и окажетесь в средневековой Европе. Не исключено, что там вас встретят такие же, как он, рыцари. Только он-то воспитан здесь, в наше время, как и вы, а они родились и выросли Время знает сколько столетий назад. Вот когда они начнут рубить вас мечами, топорами и прочими кусками стали, вы и объясните им, как это ужасно. А нам это объяснять не надо, это мы и без вас знаем!
— Готовность — пять минут!
Сажусь в седло, друзья подают мне щит, шлем и копье. Лена привстает на цыпочки, я наклоняюсь с коня и целую ее. Машу всем на прощание рукой и медленно еду к мачтам. Все замирают. Я останавливаюсь в десяти шагах от мачт и жду. Чувствую, как на меня смотрит множество пар глаз. Томительно тянутся последние минуты. Голос Кристины нараспев отсчитывает:
— Десять! Девять… Три! Две! Одна! Есть переход! Вперед, Андрей! С нами Время!
Лопасти «ветряков» вибрируют и исчезают, а между мачтами появляется мягкое розоватое свечение.
— С нами Время! — отвечаю я и трогаю поводья.
Гвидон шагом двигается вперед. Только бы не обернуться, плохая примета. А как хочется еще раз увидеть глаза Лены! Я ощущаю на себе ее взгляд… Все вокруг окутывается розоватым туманом.
Из тумана я выезжаю в березовую рощу. Меня сразу оглушает птичий гомон, пронзительный после напряженной тишины последних секунд на полигоне. Раннее утро. Солнце еще невысоко, в ложбинках лежит туман. Оборачиваюсь назад, там — ничего, никакого свечения. Для постороннего наблюдателя я просто возник из воздуха. Хорошо, что здесь нет их, этих посторонних наблюдателей. Смотрю на ИП-1, замаскированный под шейную гривну из темного серебра. Экранчик пуст, только в центре горит зеленая точка. Значит, обратного перехода еще нет. Правильно. Мы договорились, что его создадут в двух случаях: когда я выполню задание к или когда мне будет грозить смертельная опасность.
Сориентируемся. Солнце сзади меня. Значит, чтобы попасть на постоялый двор, надо ехать прямо. Очень скоро выезжаю на дорогу. Она мне знакома. Не так уж давно я ехал по ней вместе с Ялой, Урганом и Илой. Пускаю Гвидона неторопливой рысью. Его копыта мягко выбивают по дороге мерную дробь. А я, помня о разговоре с Магистром, внимательно осматриваюсь на каждом повороте, у каждого оврага и группы кустов.
Вроде все спокойно. ЧВП прозевал нашу акцию. А может быть, они до сих пор не могут очухаться от того сокрушительного поражения, которое мы им нанесли в этой фазе? Вряд ли, на них это непохоже. Скорее всего они насторожились, поняв, что столкнулись с серьезным противником, и теперь будут действовать уже не так нагло. Что ж, это, возможно, и к худшему. Слишком уж легко дались нам первые победы. Надо ждать ответных ударов. Впрочем, я и еду именно за тем, чтобы завладеть эффективным оружием раньше, чем это догадается сделать ЧВП. Не дай бог, если они нас опередят. Этот Горшайнергол — серьезная штучка.
Часа через полтора подъезжаю к постоялому двору. Вот поле, где я когда-то бился с оборотнями. До сих пор на том месте, где Эва зажгла Священный Огонь, не растет трава. Представляю, каково было оборотням.
У ворот меня встречает Симон. Он кланяется почтительно, но отнюдь не раболепно. Сразу видно, что он оруженосец самого сэра Хэнка. Отдаю ему свое копье, щит, шлем и представляюсь:
— Я — крун Андрэ. Приехал издалека, чтобы встретиться с рыцарем Хэнком. Он здесь?
— Да, крун, сэр Хэнк здесь. Соблаговолите подождать в столовой, я доложу о вас рыцарю.
Я прохожу в безлюдную в этот час столовую. Здесь мы с Эвой ждали наступления ночи и ужинали после победы над оборотнями. Мои воспоминания прерывает голос Хэнка:
— Ты хотел видеть меня, крун Андрэ?
Хэнк стоит на пороге и внимательно меня разглядывает.
— Да, сэр Хэнк, я приехал издалека, чтобы встретиться и поговорить с тобой. С глазу на глаз.
— Ну, здесь нам в это время никто не помешает. Хочешь подкрепиться с дороги? За завтраком и поговорим.
— Благодарю. Я не против.
— Симон. Будь любезен, подай нам кувшин вина, чего-нибудь поесть и проследи, чтобы сюда никто не входил.
Хэнк пристально смотрит на мой меч, точную копию Золотого Меча. Наши ребята постарались, не отличить. Симон подает нам вино, ветчину, сыр, зелень и хлеб, а сам выходит из столовой, закрыв за собой дверь. Хэнк наливает в кубки вино:
— За всех странствующих и путешествующих!
— Да хранит их святой Жиго! — подхватываю я.
— Так о чем ты хотел поговорить со мной, крун Андрэ? — спрашивает Хэнк, по-прежнему внимательно изучая рукоять меча.
— Я хочу сделать тебе, сэр Хэнк, предложение. Интересное, но довольно неожиданное.
Хэнк, наконец, приходит к выводу, что мой меч — точная копия Золотого Меча, и теперь начинает рассматривать меня с таким же слабо скрываемым интересом.
— Я, сэр Хэнк, наслышан о твоей доблести и твоих подвигах. Ты победил Синего Флинна и завоевал Золотой Меч. Ты победил круна Дулона и завоевал для нагилы Ялы право встретиться со святым Могом. Наконец, ты успешно уничтожаешь нежить в окрестностях Синего Леса, и скоро в этом краю снова воцарится спокойная жизнь.
— Ну, в последнем деле не одна лишь моя заслуга. Мне помогают друзья: рыцари и лучники, а также нагилы. Без помощи нагил мне было бы не под силу одному воевать с нежитью, даже обладая Золотым Мечом.
— А старый Лок не появлялся здесь больше?
— Нет… А ты откуда знаешь старого Лока? — Хэнк с подозрением смотрит на меня.
— Наслышан.
Какое-то время мы с ним молчим. Хэнк усиленно пытается понять, кто я такой и откуда знаю такие подробности, а я обдумываю: с чего начать. Наконец, я решаю «брать быка за рога»:
— Сэр Хэнк, я приехал, чтобы предложить тебе поменяться мечами.
Глаза Хэнка лезут на лоб, он привстает. Я спокойно кладу ему руку на плечо, удерживая его на месте. Затем встаю сам, обнажаю меч и протягиваю его Хэнку. Тот хватает его и внимательно изучает: сначала рукоятку, потом клинок.
— Откуда он у тебя, крун Андрэ? — спрашивает он, почему-то шепотом.
— Неважно, сэр Хэнк. Главное, что он не только внешне не отличается от твоего, но по своим свойствам не только не уступает, но даже и превосходит его.
— Это слова, — недоверчиво качает головой Хэнк.
— В том, что это правда, легко убедиться. Поехали вместе в Синий Лес, и там я на твоих глазах зарублю этим мечом первую попавшуюся ларку.
Хэнк снова замолкает, потом показывает на второй рубин на рукоятке:
— А это что? У меня такого нет.
— Если нажать на этот камень, меч будет рубить все: и сталь, и камень. Перед ним ничто не устоит. Ты сможешь перерубать им клинки и щиты, а также пробивать бреши в крепостных воротах и даже стенах. В этом тоже легко убедиться.
Хэнк встает и начинает задумчиво ходить по столовой. Проходит минута, другая. Внезапно Хэнк останавливается у стола, резко наклоняется ко мне и тихо спрашивает:
— Кто ты такой, крун Андрэ? Откуда ты приехал?
— А какая разница, сэр Хэнк? Я предлагаю тебе выгодный обмен…
— А такая! Пока я не пойму, кто ты такой, дальнейшего разговора не будет! Ну, а если ты будешь молчать, то разговор будет, но уже иной!
— Объяснись, сэр Хэнк, почему?
— Потому что мне это не нравится. Я знаю всех рыцарей, крунов и бухасов королевства, но ничего не слышал о круне Андрэ. Откуда ты взялся? Где был раньше? Потом, я ничего не слышал о том, что где-то есть еще один Золотой Меч. Где ты его взял или кто тебе его дал? Отвечай!
Я улыбаюсь и молча провожу ладонью по лезвию меча. Потом показываю Хэнку окровавленную ладонь. Тот качает головой:
— Если кровь желтая, это доказывает все, если она красная, это ничего не доказывает. Синий Флинн тоже был живой. Я сам видел, какого цвета у него кровь. Тем не менее он Золотым Мечом делал из доблестных рыцарей Черных Всадников.
— Тебе не откажешь в логике, сэр Хэнк. Давай присядем, выпьем и закусим. Я постараюсь ответить на твои вопросы убедительно и обстоятельно, так, чтобы ты понял. Но разговор будет долгим.
Хэнк садится за стол, не сводя с меня настороженного взгляда. Я оставляю Меч лежать на столе под его рукой, клинком ко мне. Так будет убедительней. А если у Хэнка не выдержат нервы, то увернуться я успею. Полагаю, мне удастся в этом случае сблизиться с ним, а уж тогда мне опасаться нечего. Наливаю в кубки вино и поднимаю свой. Хэнк выпивает свой кубок залпом и наливает еще.
— Я слушаю, — говорит он.
— Сэр Хэнк, откуда, по-твоему, пришел Синий Флинн?
— Тебе лучше знать, — мрачно глядя на меня, отвечает Хэнк.
— Я-то знаю. Но мне хотелось бы услышать твое мнение по этому поводу.
Хэнк задумывается, его пальцы перебирают золотую цепь, висящую у него на шее. Взгляд его направлен куда-то за мою спину. Мысли его далеко. Наконец, он «возвращается» и, по-прежнему перебирая цепь и глядя мимо меня, говорит:
— Синий Флинн родился не здесь. Он пришел из другого Мира, из Мира Зла. Пришел он через те врата на Желтом Болоте, которые мы закрыли.
— Так. А Золотой Меч, который ты отвоевал у Синего Флинна, принадлежал ему?
— Нет. Он украл его. Украл у святого Мога.
— А почему святой Мог не потребовал у тебя свою собственность, когда ты был в Красной Башне?
— Святой Мог хотел, чтобы его Меч послужил делу добра, во искупление того зла, которое он совершил в руках Синего Флинна.
— Так. Теперь слушай меня, сэр Хэнк. Ты только что сказал, что Синий Флинн пришел из Мира Зла. Значит, ты допускаешь, что существуют Миры помимо того, в котором ты существуешь?
— Да, получается что так.
— Хм! Я уже говорил, что ты весьма логичен. Так вот, ты угадал. Я действительно не из твоего Мира… Но и не из Мира Синего Флинна, как ты сейчас подумал. Сознайся, ты сейчас решил, что я пришел из Мира Зла, чтобы обманом вернуть Золотой Меч?
— Да, — неохотно соглашается Хэнк, — ты прав.
— Здесь ты ошибся. Я пришел совсем из другого Мира. Наш Мир уже давно воюет с Миром Зла, из которого пришел и Синий Флинн, и крун Дулон, и красавица Лина.
— Но я знал красавицу Лину еще девочкой, ребенком!
— Во время турнира они убили ее и вместо нее посадили женщину, внешне похожую на Лину, как две капли воды. Они могут не только это. Чтобы предупредить еще один твой вопрос, сразу скажу, что и крун Дулон не всегда был выходцем из Мира Зла. Перед турниром они вселили в его тело дух своего человека. Поэтому ты бился не с самим Дулоном, а с выходцем из Мира Зла. С самим Дулоном такой доблестный рыцарь, как Хэнк, расправился бы относительно просто. А тебе с ним пришлось повозиться не меньше, чем с Синим Флинном.
— Это верно, — соглашается Хэнк.
— Я уже говорил, что наш Мир давно воюет с Миром Зла. Но святой Мог запрещает нам воевать друг с другом напрямую. Поэтому мы воюем в других Мирах, таких, как твой. Во многих Мирах Мир Зла построил свои врата, через которые проникает в эти миры и сеет гам зло, жестокое и беспощадное. И вот, для того чтобы закрыть эти врата в других Мирах, я и прошу у тебя Золотой Меч, предлагая взамен свой.
— Но у тебя такой же меч, даже лучше, как ты сказал.
— У него одно отличие: он сделан нашими мастерами, а твой — мастерами святого Мога. Твой меч может закрывать врата зла, а мой нет.
— А почему вы не попросите такой меч у святого Мога?
— Святой Мог не желает помогать ни нам, ни им. Он считает, что победить должен сильнейший и своими силами. Поэтому он не дает нам такой меч. А воровать как сделали те, мы не желаем. Вот поэтому я и пришел к тебе.
Хэнк задумывается. Он снова встает и ходит по столовой. Я чувствую, что он колеблется. Еще небольшое усилие, и дело сделано. Наконец, Хэнк останавливается и говорит:
— Я бы охотно выполнил твою просьбу, крун Андрэ, но есть два момента, которые препятствуют этому. Первый. Когда святой Мог оставил мне Золотой Меч, он был уверен, что в моих руках он будет служить только добру. Как ты сможешь уверить меня в том же?
— Сэр Хэнк, если бы мы были такими же, как наши противники, я бы пришел сюда во главе отряда из двадцати-тридцати человек. И вооружены мы были бы не мечами и луками, а оружием, которое мечет огонь, как нагилы свое Священное Пламя. Только нагилам для этого нужна полночь, а мы делали бы это среди бела дня. Поверь, за несколько минут от этого дома и от тебя остался бы один пепел, и ты ничего не смог бы поделать. Кстати, я не сомневаюсь, что наши противники скоро так и сделают. Им трудно смириться с потерей Золотого Меча. Тем более они и не подозревали, что он способен закрывать ворота. Я же пришел один и разговариваю с тобой как равный с равным. А сейчас даже сижу перед тобой без оружия.
— Хорошо, допустим, что это все так. Но остается еще один момент, не менее важный. Меч — оружие рыцарское. И рыцарь может получить его или из рук того, кто посвящает его в сан, или добыть в бою. Я добыл Золотой Меч в бою с Синим Флинном и имею на него право. Мне он служить может, а тебе — нет.
— Если на то пошло, сэр Хэнк, то я имею на Золотой Меч прав не меньше, чем ты, а даже больше.
— Как это понять? Докажи.
— Хорошо. Я не хотел говорить об этом, но другого выхода не вижу.
Теперь приходит моя очередь мерить шагами столовую. Я хожу и обдумываю, как все объяснить Хэнку, чтобы он понял, а главное, поверил. Хэнк сидит за столом и внимательно следит за мной. Я останавливаюсь возле него и начинаю говорить:
— Слушай меня внимательно, сэр Хэнк, но только не рассказывай никому того, что сейчас услышишь. Тебе никто не поверит, а ты навсегда прослывешь лжецом или сумасшедшим. Два раза мой дух, то есть мое сознание, вселялся в тебя. Первый раз, находясь в тебе, я победил Синего Флинна и отобрал у него Золотой Меч, а после вместе с Эвой сражался с оборотнями, вот здесь, на этом поле. Второй раз, будучи в тебе, я сражался на турнире с круном Дулоном, был вместе с Ялой в Красной Башне у святого Мога и закрывал врата из Мира Зла на Желтом Болоте…
— А где же в это время был я?
— Ты хочешь сказать, где было твое сознание? Оно спало, и ему снилось, что все это делаешь ты сам.
Хэнк недоверчиво качает головой, и я начинаю горячиться:
— Слушай, сэр Хэнк, я, конечно, не сомневаюсь в твоей доблести и в твоем мужестве, но посуди сам. Неужели ты думаешь, что из Мира Зла сюда пошлют такого воина, которого под силу победить простому рыцарю? Нет, у них точный расчет. Синий Флинн был такой боец, который должен был справиться с любым, слышишь, с любым рыцарем из вашего Мира. Если бы я не вселился в тебя тогда, на пути в Синий Лес, когда ты отдыхал возле ручья, быть бы тебе Черным Всадником!