А крун Дулон? Этот был еще похлеще Синего Флинна! Мне с ним пришлось изрядно повозиться. Тебя бы он выбил из седла в первой же, ну, по крайней мере во второй схватке на копьях.
О, Время! Зря я все это наговорил! Хэнк смотрит на меня исподлобья мрачным взглядом. Пальцы его мнут скатерть. Надо срочно исправлять положение.
— Поверь, сэр Хэнк, и Синий Флинн, и крун Дулон владели такими приемами боя, о которых ты не имеешь представления. Я же эти приемы знаю, поэтому и смог победить их. Но если это тебя не убедило, то, — я наклоняюсь над Хэнком и говорю ему, понизив голос, — хочешь я расскажу тебе в точности, как ты ехал по Синему Лесу, как и откуда на тебя бросилась ларка. Расскажу, как ты дрался с Черным Всадником и каким приемом отрубил ему голову. Слово в слово перескажу твой разговор с Глупым Потаном. Во всех подробностях опишу, как ты бился с Синим Флинном, как убил потом Глупого Потана. Ведь всего этого, кроме тебя, никто не видел.
Хэнк смотрит на меня с удивлением, а я продолжаю:
— А главное, вспомни-ка поподробнее, как ты закрывал врата в Мир Зла. Что ты делал?
Хэнк берет Меч:
— Я сделал так.
Он рисует клинком восьмерку и делает выпад в ее центр.
— И все? А ты что-нибудь говорил при этом?
— Я… Я произнес… заклинание.
— Какое? Откуда ты его узнал? Повтори его.
Хэнк с ужасом смотрит на меня.
— Повтори, не бойся, это же не твой Меч. Он не будет при этом творить того, что наделал твой Меч на Желтом Болоте.
— Мне сказал его святой Мог. Но повторить его я не могу. Я не помню… забыл.
— А ты и не можешь его помнить, потому что святой Мог сказал его не тебе, а мне. И это не заклинание, это имя твоего Меча, которое написано на клинке.
— Тогда скажи его, если знаешь.
— Имя это, — я перехожу на шепот, — Горшайнергол.
Хэнк смотрит на меня с испугом, вдруг лицо его проясняется:
— Я вспомнил! Именно Горшайнергол! — говорит и он тоже шепотом.
— Но, сэр Хэнк, ты хорошо знаешь, какие страшные силы способно развязать это имя. Решишься ли ты еще раз произнести это слово, держа в руках Золотой Меч?
Хэнк вздрагивает и бросает мой меч на стол. В глазах его ужас:
— Нет! Никогда больше! И одного раза слишком достаточно для простого смертного.
— Тогда зачем тебе Золотой Меч? Отдай его мне, я использую его в полную силу в борьбе с Миром Зла. А тебе, чтобы биться с нежитью, вполне достаточно и этого.
Хэнк все еще колеблется, и я спрашиваю:
— Неужели я все еще не убедил тебя?
— Нет, крун Андрэ, все что ты говорил, звучало вполне убедительно. Но все это слишком невероятно, чтобы быть правдой.
В этот момент сзади нас звучит женский голос:
— Все, что он говорил, Хэнк, — это чистая правда.
Мы резко оборачиваемся. В дверях стоит Эва, она внимательно смотрит на меня. Подойдя ближе, она улыбается:
— Вот и конец моим сомнениям и раздумьям! Вот, значит, кто победил Синего Флинна, оборотней, круна Дулона. Вот кто охранял Ялу и закрыл врата в Царство Зла.
— Ты хочешь сказать, Эва… — начинает Хэнк.
— Подожди, — останавливает она его, — осталась последняя проверка. Крун Андрэ, отойдем подальше, а ты, Хэнк, останься здесь.
Отведя меня в дальний угол, Эва шепчет мне на ухо:
— Как ты называл меня той ночью, после боя с оборотнями? Ну, ты помнишь.
— Эвичка.
Лицо Эвы сияет. Она смеется:
— Ты и есть! Вот Хэнк никогда меня так не назовет, — с сожалением добавляет она. — Он относится ко мне слишком почтительно.
Мы возвращаемся к Хэнку, Эва кладет руку ему на плечо:
— Все, что сказал крун Андрэ, — истина. Отдай ему Золотой Меч, Хэнк. Он заслужил его по праву.
Лицо Хэнка каменеет. Он отрицательно мотает головой:
— Нет. Раз он утверждает, что именно он одолел Синего Флинна и круна Дулона, а я этого не смог бы сделать, пусть докажет это на деле, а не на словах!
Эва ахает, а я внимательно смотрю ему в глаза. Нет, он не шутит.
— Следует ли понимать, сэр Хэнк, что ты вызываешь меня на поединок?
— Да! — отвечает Хэнк.
Он достает из-за пояса красную перчатку и бросает мне под ноги. Я вздыхаю и поднимаю ее:
— Идите, вооружайтесь, сэр Хэнк. И скажите Симону, чтобы он принес мои щит и шлем.
— Зря ты так, Хэнк, — говорит Эва, — он же убьет тебя!
— Ну, это не так просто сделать! — бросает Хэнк и быстро выходит из столовой.
Я беру Эву за руку:
— Успокойся, Эвичка. В мои намерения не входит лишать жизни доблестного рыцаря Хэнка. Я даже воздержусь от того, чтобы его ранить. Поверь, мне самому он слишком дорог. Как никак я достаточно долгое время был им самим.
Эва улыбается и целует меня в щеку.
Мы решаем биться как раз там, где я сражался с оборотнями. После первой же серии атак, которые проводит Хэнк, я убеждаюсь, что нисколько не покривил душой, когда сказал, что ему суждено было стать Черным Всадником. Для своей эпохи Хэнк — отличный боец, но Синий Флинн и Дулон были бы ему явно не по зубам. Удары его быстрые, мощные и точные, но слишком прямолинейные. Да и мои удары он просто принимает на щит или клинок, но не отражает. Пора кончать. Делаю широкий замах слева. Хэнк пригибается и, тут же распрямившись, с силой бьет меня сверху по левому плечу. А я, быстро повернувшись на правой ноге, резко бью сверху по его Мечу, поражающему пустое пространство. Хэнк обезоружен. Приставляю ему к забралу клинок. Хэнк поднимает правую руку и снимает шлем.
— Сдаюсь!
Вкладываю меч в ножны и протягиваю ему руку, Хэнк пожимает ее.
— Ты действительно непревзойденный воин, крун Андрэ!
Он поднимает Золотой Меч и протягивает его мне рукояткой вперед:
— Он твой. Ты будешь владеть им по праву победителя. Никто не посмеет сказать, что ты не завоевал его у рыцаря Хэнка в честном бою.
Снимаю перевязь со своим мечом и отдаю его Хэнку:
— Грех оставлять столь доблестного рыцаря без достойного его оружия.
— Эва! — кричит Хэнк. — Прикажи накрыть стол и зови всех, кто есть, на обед в честь круна Андрэ.
— Кстати, сэр Хэнк, — тихо говорю я, — если хочешь окончательно завоевать сердце Эвы, будь с ней попроще и поласковей. И попробуй, когда вы будете одни, называть ее Эвичкой.
— Эвичкой?
— Именно.
Внезапно лицо Хэнка мрачнеет:
— Слушай, крун Андрэ. Получается, что сын, которого носит Эва, твой?
Я отрицательно мотаю головой:
— Нет, сэр Хэнк, на этот счет можешь быть спокоен. Это будет действительно твой сын.
Хэнк смотрит на меня с сомнением.
— Ну, ты же помнишь, как все было?
Хэнк кивает.
— Тогда какие у тебя остаются сомнения? Считай, что я просто за этим нескромно подсматривал. А если уж на то пошло, то у меня есть своя дама сердца, которой я предан по гроб жизни. Это ее цвета и ее герб, — показываю я на голубой плащ и серебряных ящериц.
— Как ее зовут?
— Елена.
— Она красива?
— Она — прекрасна! Больше того, она умна, смела, и она тоже хороший воин.
— Вот как?!
— Скажу больше, она была в образе нагилы Ялы, когда мы с тобой бились с круном Дулоном, ходили к святому Могу и закрывали врата в Мир Зла.
Хэнк поражен:
— Значит, в вашем Мире и женщины не уступают мужчинам?
— Ну, вашему Миру грех жаловаться. У вас есть прекрасные нагилы!
— Это правда. Без нагил нас давно бы уже всех нежить сожрала, — соглашается Хэнк.
Наш разговор прерывает Эва, приглашая к столу.
— Еще одна просьба, сэр Хэнк. Никому никогда не говори, кто я и откуда пришел на самом деле. Я — крун Андрэ и приехал из далекой страны, чтобы узнать у вас, как бороться с нежитью.
— Клянусь, крун Андрэ, про нашу тайну, кроме Эвички, никто не узнает.
После обеда Хэнк и Эва вызываются проводить меня.
— А тебе, Эва, конная прогулка не повредит? — с беспокойством спрашиваю я.
— Я — нагила! — многозначительно отвечает Эва.
Я усмехаюсь, вспоминая свое присловье «мы — летчики!». В это время Симон подводит нам коней. Я треплю гнедого по холке, тот приветливо ржет и пытается поймать мою руку губами. Хэнк смеется:
— Вот еще одно доказательство истинности твоих слов. Признал, шельмец!
Еду, руководствуясь направлением, которое показывает лучик на экранчике ИП-1. В трех километрах от постоялого двора я вижу балку, над которой клубится розоватый туман.
— Ну, друзья, мне пора. Прощайте.
Эва целует меня:
— Береги себя, Андрэ. В Мире Зла достаточно могучих воинов помимо Флинна и Дулона. Мы будем молиться за тебя святому Могу.
— Спасибо, Эвичка.
— Крун Андрэ, — говорит Хэнк, — встретимся ли мы когда-нибудь еще?
— Кто знает, сэр Хэнк. Человек предполагает. Время располагает. Не исключено. Во всяком случае, — я показываю ему ИП-1, — если увидишь у кого-нибудь такое, неважно у кого — у рыцаря, у лучника, простолюдина, монаха или женщины, знай, это мой ближайший друг. А теперь прощай.
— Прощай!
Мы обнимаемся. Хэнк и Эва смотрят мне вслед, смотрят, как я въезжаю в розовый туман и исчезаю в нем.

Глава 40

Человеческий облик потерять страшно, Антон. Запачкать душу, ожесточиться. Мы здесь боги, Антон, и должны быть умнее богов из легенд, которые здешний люд творит кое-как по своему образу и подобию. А ведь ходим по краешку трясины. Оступился — и в грязь, всю жизнь не отмоешься.
А. и Б. Стругацкие

У меня, когда я между двумя «ветряками» въезжаю на полигон, складывается впечатление, что все, кто присутствовал и при моем переходе туда, невзирая на холодную погоду, не покидали своих мест. На полигоне всё так же негде яблоку упасть.
Все наши, разумеется, на месте. А как же иначе? Так же стоит толпа хронофизиков и аналитиков. На месте и группа молодежи, что приставала ко мне с альтруистическими идеями.
Как я узнал впоследствии, Кристина спроектировала между двумя «ветряками» картинку со своего компьютера, по которому она наблюдала за мной. Стоит ли говорить, что все присутствующие забыли о том, что на дворе поздняя осень. Зрелище-то весьма увлекательное: первый прямой переход хроноагента в реальную фазу!
Замечаю в общей массе группу людей в черных одеждах. Это работники Научно-технического Сектора. Среди них вижу Лючию, Олега и Кемаля. Мне в голову приходит шальная мысль. Обнажаю Золотой Меч и салютую им с нетерпением ожидающим меня Магистру, Лене и Андрею. Но направляюсь я не к ним, а к Лючии и Олегу. Вонзив Меч в землю у их ног, говорю:
— Вот, махнул, не глядя! Принимайте, владейте, изучайте. Но, ради великого Времени, будьте с ним осторожны!
Олег берет Меч за эфес и клинок, как почетное оружие, внимательно и благоговейно его осматривает и передает Лючии:
— Спасибо, Андрей. Твой дар бесценен, тем более что достался он тебе нелегко.
Я спешиваюсь с Гвидона, и меня тотчас окружают люди. Обнимают, хлопают по плечам, жмут руки, восхищаются, поздравляют. Друзья увлекают меня к Нуль-Т, но у самой кабины нам преграждают путь Кристина и Тара — начальник Сектора Медикологии.
— Куда это вы его тащите?
— Как куда? Домой, конечно! Он разве не заслужил отдых?
— Разумеется, заслужил, — соглашается Кристина. — Но его работа еще не закончена. Сначала мы его обследуем. Должны же мы знать, какое влияние оказывает межфазовый переход на человека. Не беспокойтесь, я сама его к вам приведу.
— Ничего не поделаешь, Андрэ, — сокрушенно говорит Магистр. — Она, конечно, права. Но я думаю, что если тебе ничего не сделали сэр Хэнк и нагила Эва, то уж Кристина и Тара тебе тем более не страшны.
Кристина и медики «обследуют» меня долго и с пристрастием. Поначалу я терплю, потом начинаю нервничать и дергаться. Но, поскольку на моих «палачей» эти эмоции никакого эффекта не оказывают, я впадаю в прострацию и позволяю творить со мной все что им вздумается. Из этого состояния меня выводит Кристина:
— Все, Андрей, мы закончили, ты свободен. Я здесь еще задержусь, а ты скачи к Филиппу, он уже раз восемь выходил на связь, интересовался, скоро ли мы тебя отпустим. Скажи ему, что я буду через час.
Облегченно вздохнув, одеваюсь и, провожаемый восхищенными взглядами персонала Медсектора (как-никак первопроходец Прямого Перехода), направляюсь к Нуль-Т. Перед кабиной задумываюсь: заскочить домой, сбросить доспехи или идти к ребятам так как есть? После недолгого колебания решаю идти прямо к Магистру. Они там уже заждались и, наверное, поминают меня и медиков предпоследними, если только не последними, словами.
Выхожу из Нуль-Т и убеждаюсь, что я несколько заблуждался насчет моих друзей. Они уже не вспоминают меня, по крайней мере уже две бутылки, как не вспоминают. Зрелище довольно живописное. Магистр, Жиль, Андрей и Олег о чем-то оживленно спорят, сидя за столом, уставленным пустыми и полными бутылками и тарелками с закуской. Генрих сидит у окна, отдельно от компании, с кружкой пива в руке и с выражением мировой скорби на физиономии.
Катрин сидит в кресле у компьютера, но спиной к нему. Подперев щеки кулачками, она меланхолично смотрит на спорящую компанию. По ней видно, что она вначале принимала участие в споре, но либо не смогла убедить спорщиков, либо ее переспорили. Одним словом, Катрин осталась «при своем мнении».
А Лена… Подложив под голову свою голубую, отделанную мехом куртку, моя подруга мирно дремлет на диване. Пустой стакан на столике рядом с диваном и початый пакетик красных палочек красноречиво свидетельствуют о том, что ее «укачало».
На мой сигнал Нуль-Т никто не реагирует. И только когда я, подойдя вплотную к спорщикам, неловко, с шумом, ставлю на пол свой шлем, Магистр оборачивается в мою сторону:
— О! Явился, наконец! Судя по тому, сколько времени тебя терзали медикологи, тебе было легче и проще убедить Хэнка поменяться мечами, чем пройти эти обследования и не начать рубить их мечом. Ах да, ты его передал в Техсектор!
— Ты почти прав. Хотя, — я показываю на пустые бутылки, — вы здесь без меня не скучали и времени даром не теряли.
— Плохо же ты обо мне думаешь! — Магистр подходит к бару и достает приготовленные накануне бутылки «Столичной». — Мы пили «Кальвадос».
— Лучше бы самогон, — ворчит Андрей, протягивая свою рюмку Магистру, — наливай, будем чествовать первопроходца.
Все, кроме Лены, оживляются и разбирают свои рюмки. Я со своей рюмкой иду к Лене, но Магистр говорит мне вслед:
— Оставь ее, Андрэ. Ты же видишь, она — в отключке.
— Сам ты в отключке! — реагирует Лена, не открывая глаз. — Иди ко мне, Андрюша, захвати рюмку и что-нибудь закусить, выпьем вместе.
Лена спускает с дивана ноги в высоченных, выше колен, сапожках из белой замши с меховыми отворотами и освобождает мне место рядом с собой. Приняв от меня рюмку, она поясняет:
— Просто мне надоело слушать этих диспутантов. Знаешь, чем они занимались, пока медикологи вытягивали из тебя жилы? Спорили о том, как должна в дальнейшем строиться наша работа. Олег с Андреем утверждали, что перенос Матриц — это теперь вчерашний день. Всю работу надо строить, используя прямые переходы. Жиль сомневается, а Магистр категорически против. Мне, Кэт и Генриху это быстро надоело, а они, по-моему, готовы продолжать.
— Но в самом деле! — вскидывается Олег. — То, что сегодня свершилось, — это революция в нашей работе.
— Стоп, стоп! — прерывает его Жиль. — Вот сначала мы выпьем по этому поводу. Тем более что герой дня наконец-то с нами.
Все успокаиваются. Мы выпиваем, Лена чмокает меня в щеку, а Магистр интересуется:
— А где второй герой дня? Я имею в виду Кристину.
— Она будет примерно через час, ей еще надо проанализировать по горячим следам характеристики возмущения темпорального поля. А кстати, об отсутствующих, где наш босс?
— Он тоже немного задерживается. Дела. Но ты не переживай, он нас догонит. По второй?
— Разумеется.
После второй я присоединяюсь к спору:
— Нет, братцы, вы не правы. То, что сегодня произошло, только расширяет наши возможности, но никак не ставит под сомнение целесообразность применения прежних методов работы.
— Обоснуй! — требует Андрей.
— Наверное, ты уже лишку принял, если тебе надо объяснять такие элементарные вещи. Простейший пример. Ну кто бы допустил, чтобы никому не известный и Время знает откуда взявшийся летчик отправился в ответственный испытательный полет на экспериментальной, секретной машине? Или как бы отнесся Адо Тукан к тому, что неизвестный тип начал бы объяснять ему, как надо вести себя в той или иной критической ситуации, которые могут возникнуть в полете? А что бы мы с тобой стали делать на «Конго»? Кто бы послушал нас? И как бы восприняли наше появление?
— Ты, Андрэ, привел самые удачные примеры. Они лишний раз доказывают, что нам необходимо придерживаться традиционных методов работы. Прямые же переходы следует использовать только в экстренных случаях, подобных сегодняшнему, когда из Фазы необходимо извлечь опаснейший предмет.
— Вот, вот! — радостно кивает Андрей. — Гораздо проще было бы и менее рискованно перебросить по прямому переходу человек пять в Англию, нейтрализовать охрану и утащить атомную бомбу сюда. А так, чуть схлопку не устроили.
— Да, это аналогичный случай, — соглашается Магистр. — Но по-любому прямой переход — вещь слишком уж специфическая, и использовать его надо, просчитывая все варианты на порядок более тщательно, чем при внедрении Матрицы. И во всех случаях предпочтительнее использовать внедрение, чем переход, если есть хотя бы мало-мальская зацепка.
— Понимаю, — говорю я, — энергетические затраты несоизмеримы…
— Эх, ты — дитя XX века! При чем здесь энергия? Ее нам не занимать. Речь идет не об энергетическом, а о человеческом факторе.
— Поясни.
— Ради Времени, Андрэ! Мы же говорили с тобой на эту тему! Твою Матрицу мы можем вернуть в любой момент, ну почти в любой… А как вытащить тебя, если ты будешь в собственной шкуре? Буде возникнет такая необходимость. В этом случае твоя гибель будет реальна и необратима.
— Но что мешает записать копию Матрицы хроноагента перед его переходом и в случае неблагоприятного исхода внедрить ее в новое тело?
— Ничто. Только, Андрэ, ты забываешь, с кем мы имеем дело.
Андрей согласно кивает, а Магистр продолжает:
— И прими во внимание еще один фактор: мою нервную систему. Мои нервы не из мономолекулярных нитей. Те два с половиной часа, которые Андрэ провел в той фазе, стоили мне двадцати пяти лет жизни.
Магистр наливает рюмку, залпом выпивает ее и, помолчав, ворчит:
— Вы все время обижаетесь на меня: зануда, придира и так далее. Знаете, о чем я мечтаю? Поменяться с кем-нибудь из вас ролями. Когда возникла необходимость внедриться в короля Рене, чтобы разорвать порочный треугольник Рене—Лина—Дулон, я ухватился за это с радостью. Хоть как-то самому повлиять на ход событий. Зато, когда вы с Элен и Андрэ закрывали этот переход на Желтом Болоте, я поседел, как полярная сова.
— Что-то не очень заметно, — усмехаюсь я, глядя на смолянисто-черную шевелюру Магистра.
— Ну, я все-таки Магистр, к тому же — Альфа.
— Верно! — поддерживает его Лена. — Он это умеет. Когда ты вернулся из полета в образе Адо Тукана, я заметила седину у него на висках. На другой день ее не стало.
— Сопьюсь я с вами, сидя у компьютера и наблюдая за вашими похождениями. Повозитесь тогда со мной, хроническим алкоголиком, — усмехается Магистр, разливая водку по рюмкам.
— Ну, и какой ты тогда будешь, в схлопку, Магистр, да еще и Альфа? — смеется Генрих.
— Уел, уел! Согласен.
После паузы, вызванной выпивкой и закусыванием, в разговор вступает молчавший до сих пор Маг Жиль:
— Все, что вы говорили за и против использования прямых переходов, в принципе верно. Но вы забыли главное: правовую сторону этого вопроса. Существует и действует всем вам хорошо известный Хронокодекс. И там нет ни одного пункта, ни одного слова, регламентирующего использование прямых переходов, устанавливающего рамки, в которых их можно использовать, и все остальное. А это, согласитесь, немаловажно. На Совете Магов уже поставлен вопрос о разработке соответствующего раздела Хронокодекса. Наши юристы, историки и Сектор по связям с сотрудничающими фазами уже приступили к работе. Пока они ее не завершат, прямые переходы будут запрещены. В этом со мной согласны и Стремберг, и Кристина. Сегодняшний переход — исключение. Ситуация была чрезвычайной. Промедли мы на день или даже на несколько часов, и произошло бы непоправимое: Горшайнергол оказался бы в руках ЧВП. Кстати, Андрей интуитивно понял это и привел подобные соображения как основной аргумент в разговоре с Хэнком. И он был прав, предупредив об этом Хэнка. Зная методы, которые они применяют, действуя против нас, могу согласиться, они не стали бы тратить времени на переговоры. Сожгли бы, в схлопку, этот постоялый двор вместе с нагилами, рыцарями и лучниками. Да что я вам разъясняю? Сами помните, как они дважды пытались применить против вас в этих фазах современное оружие.
— Кстати, — говорит Генрих, — поскольку они применяют против нас автоматы и лазеры, почему мы должны с ними церемониться? Если мы точно знаем, что против нас действуют агенты ЧВП, что мешает нам передать нашим людям по прямому переходу соответствующее снаряжение? С волками жить, по-волчьи выть!
Жиль, помолчав и закурив, отвечает:
— К счастью, Генрих, мы не волки, а хроноагенты. И должны оставаться ими даже среди волков. У нас есть свой Кодекс Чести, а он гласит именно так, как ты сказал: с волками жить, по-волчьи выть. Только смысл здесь другой. Мы в отличие от ЧВП приняли для себя раз и навсегда: в чужой монастырь нельзя соваться со своим уставом. Есть у тебя стопроцентная уверенность, что в стычке с агентами ЧВП ты всегда будешь выходить победителем?
Генрих задумывается и отрицательно качает головой.
— То-то! Именно это я и имею в виду. Что будет с автоматом, с лазером или бластером, который ты, поверженный, выронишь из рук? Хорошо, если агент ЧВП окажется таким же добросовестным, как Андрей. А если он пройдет мимо и оставит твое оружие без внимания? Можешь представить, что получится, если твое оружие подберет кто-либо, и каких бед он с ним натворит? Нет, друг мой, в игры по правилам ЧВП мы играть не будем. Не имеем права! Сколько хлопот нам доставил этот Горшайнергол? А представь, если бы его у Синего Флинна захватил не Андрей, а настоящий Хэнк?
Мы все невольно рисуем в своем воображении страшные картины. Когда Хэнк уничтожил уже полкоролевства, я трясу головой, отгоняя жуткое видение, и говорю:
— Маг прав, полностью прав! Такие игрушки нельзя оставлять в недоросших для них фазах. Счастье наше, что Кристина вовремя сумела осуществить прямой переход. Мне все время не давала покоя мысль: а что будет, если сэр Хэнк вспомнит имя Меча и решится развязать его силу?
— Это была бы катастрофа, и не только для той фазы! — отвечает Жиль. — А вы знаете, что планировалось на тот случай, если бы миссия Андрея закончилась неудачно? Горшайнергол был бы все равно изъят из той фазы. Такое решение было принято Советом единогласно. Туда пошел бы отряд специального назначения. Обитателей постоялого двора пришлось бы усыпить или временно парализовать, если бы нагилы устояли против воздействия гипнотического излучения.
— Даже так?! — удивляется Андрей.
— А как иначе? — отвечает Магистр. — Кстати, сначала в качестве основного рассматривался именно этот вариант. Но я настоял, чтобы вначале попробовать обойтись без применения таких воздействий. Жиль и Кристина меня поддержали.
— Ты настоял?! — я вскакиваю с места. — Ну, Магистр, я уже ничего не понимаю!
— И не поймешь. Неужели ты думаешь, что я о тебе действительно такого мнения, какое высказал накануне? Педагогика, друг мой, и моральный настрой перед заданием! Не скрою, сначала я предложил свою кандидатуру. Но меня быстро убедили, что идти должен ты, и я не стал особо спорить. Но надо же было как-то настроить тебя перед работой. Ты — человек рисковый и увлекающийся и очень не любишь отступать. Так что, согласись, моя накачка пошла тебе на пользу.
— Ну тебя в схлопку. Магистр, с твоими педагогическими методами! Наливай лучше, да выпьем!
Все смеются, Лена обнимает меня и, успокаивая, гладит по голове. А Магистр разливает водку.
— А мне! — слышится голос Кристины. Под всеобщий хохот мы не услышали сигнала Нуль-Т.
— А, вот и Крис! — обрадованно говорит Магистр и достает еще одну рюмку. — За Андрэ мы уже пили, теперь пьем за тебя, Кристина!
Кристина залпом выпивает протянутую Магистром рюмку, морщится, из глаз брызжут слезы, она заходится в кашле. Жиль укоризненно качает головой:
— Филипп, разве можно непривычной женщине подсовывать твое зелье, пусть даже и популярное в вашей среде?
— Пардон! — спохватывается Магистр и подает Кристине бокал вина. — Запей, Крис.
Кристина запивает, закусывает и, придя в себя, говорит Магистру:
— Ну, Фил, никогда тебе этого не прощу! Твоя отрава всю память мне отшибла. А ведь я хотела сказать что-то очень важное.
— Вспоминай.
— Тут вспомнишь, пожалуй. Сначала напоят, а потом с делами пристают.
— А так по русскому обычаю положено, — смеется Андрей. — Сначала напои, накорми, а потом дело пытай.
— По-моему, ты, Кристина, хотела сказать нам что-то о побочных эффектах прямых переходов, — неожиданно говорит Катрин.
— Точно! — обрадованно подхватывает Кристина. — А как ты догадалась?
— Помнишь, мы с тобой обсчитывали уравнения перехода? У нас появлялись незначительные остаточные члены. Их численные значения были настолько близки к нулю, что мы тогда решили ими пренебречь. Я на досуге собрала их вместе, проанализировала и обнаружила, что они составляют гармонический ряд. Это меня насторожило, но до конца я разобраться не смогла. Теперь могу предположить, что эти остаточные члены где-то дают гармонику.
— Кэт, ты — гений! Ты, сама того не подозревая, разработала математический аппарат для изучения серьезной проблемы, вставшей перед нами. Каюсь, я совсем забыла об этих остаточных членах и даже растерялась, когда компьютер выдал результаты анализа темпорального поля этой фазы. Правильно, Кэт, они дают гармоники, да еще какие! И не где-то, а именно в той же фазе. Другими словами, в результате наших действий сегодня в этой фазе образовались еще два перехода, как реакция на те, которые мы открывали. И открылись они не в нашу фазу, а в другие фазы, причем совершенно произвольно. Но в отличие от наших, которые перестали существовать, как только мы прекратили воздействие на темпоральное поле, они продолжают существовать и действовать. Вы понимаете, о чем идет речь? Это те самые, непредсказуемые, спонтанные переходы, в которых блуждал Андрей. Де Ривак назвал их «крадикс зуфель».
Воцаряется всеобщее молчание. Мы все смотрим друг на друга и осмысливаем сложившуюся ситуацию. Ничего себе! А мы-то, дурни, обрадовались: овладели механизмом прямого перехода, теперь нам само Время — не брат! Как же, овладели! Первым молчание нарушает Магистр. Он закуривает и обводит присутствующих невеселым взглядом:
— Так! — Он затягивается. — Надеюсь, дискуссия о целесообразности или нецелесообразности интенсивного использования прямых переходов нашла свое логическое завершение?
— Слов нет, Филипп, — соглашается Жиль. — Теперь уже нет никаких сомнений, что до тех пор, пока мы не научимся подавлять эти гармоники, возникающие при открытии прямых переходов, эти переходы допустимо будет использовать только в самых исключительных случаях. Вроде сегодняшнего. Кто не согласен?
В ответ — ни слова. Глупо оспаривать то, что и так ясно.
Молчание снова прерывается, на этот раз сигналом Нуль-Т. В сопровождении Стремберга в комнату входит мужчина невысокого роста, лет около тридцати. Жгучий брюнет с типично итальянскими чертами лица. Его живые черные глаза внимательно и настороженно оглядывают нас.
— Разрешите представить вам нового сотрудника нашего Сектора, — говорит Стремберг. — Школяр Микеле Альбимонте, кандидат в хроноагенты экстра-класса.

Глава 41

— Как, еще один сын? — сказал Остап. — Это становится забавным.
И.Ильф, Е.Петров

Микеле Альбимонте. По-моему, я уже слышал это имя. Вот только не припомню, когда и при каких обстоятельствах.
А он явно ощущает себя не в своей тарелке. Впечатление такое, что под нашими внимательными взглядами он чувствует себя голым. А ведь это и на самом деле так. Бьюсь об заклад, что эта одежда настолько непривычна ему, что он действительно ощущает себя в ней неловко. Да и вся обстановка: компьютеры, Нуль-Т, синтезаторы и прочие чудеса явно выводят его из равновесия.
На помощь ему приходит Катрин. Она подходит, берет его за руку и спокойно, доброжелательно говорит:
— Здравствуй, Микеле. Мы очень рады тебя видеть. Меня зовут Катрин, можно звать просто — Кэт.
После этого Катрин начинает знакомить Микеле со всеми присутствующими. Глаза Микеле рассеянно перебегают с одного представляемого на другого, особо ни на ком не задерживаясь. Только когда Катрин представляла Лену и меня, растерянность в них сменяется другим выражением: на Лену он смотрит с изумлением, а на меня, точнее, на мои доспехи, с недоумением, которое переходит в недоверие. По-моему, он хочет потрогать мои доспехи, чтобы убедиться в их реальности.
— Ты хочешь убедиться, настоящие они или нет? Не стесняйся, потрогай, — предлагаю я. — Они самые что ни на есть настоящие.
В глазах Микеле отчетливо читается вопрос: «Почему?» Настолько отчетливо, что Лена поясняет:
— Просто Андрей еще не успел переодеться после и задания.
Сразу становится ясно, что это объяснение Микеле ничего не говорит. Он все еще не понимает. Тогда Стремберг вмешивается:
— Стоп! Должен вам сразу сказать, что Микеле еще не полностью адаптировался в нуль-фазе. Я специально привел его сюда, чтобы вы помогли ему в этом. Сразу скажу, задача будет непростая.
— У нас здесь простых задач не бывает. Сам знаешь, — отвечает Магистр и разливает водку по рюмкам. Одну из них он подает Микеле:
— Ну, Микеле, вливайся в наш коллектив. За тебя!
Мы дружно выпиваем, а Микеле недоверчиво смотрит в рюмку. Он явно не может понять, что же ему в нее налили. Время мое! Откуда же он взялся? Наконец, Микеле следует нашему примеру и выпивает водку. Выражение недоумения на его лице быстро меняется на изумление. Он кашляет и крутит головой. Магистр протягивает ему вилку с наколотым на нее огурчиком:
— Закуси! Быстро!
Тут до меня, наконец, доходит, где я слышал это имя.
— Микеле Альбимонте! Не тот ли это богослов, который на диспуте в Варшавском университете выдвинул идею разумного Мироздания и отверг принцип богоподобия человека? Ведь верно, Микеле?
Тот смотрит на меня, хочет что-то сказать, но явно не находит нужных слов, теряется. На помощь ему приходит Магистр:
— Поскольку Микеле у нас еще не освоился и вряд ли способен рассказать о себе и о том, как он здесь оказался, я возьму эту функцию на себя. Если я в чем-то навру, Микеле меня поправит. Хорошо?
Микеле кивает, и Магистр рассказывает нам его историю.
Микеле Альбимонте жил и действовал в той самой фазе, где мы с Андреем успешно боролись с епископом Маринелло и бароном де Риваком и где меня угораздило залететь в «угон крадикс зуфелы».
Родился он в Милане, в родовитой и богатой дворянской семье. Получил соответствующее воспитание и образование. Ему была уготована блестящая карьера военного или придворного. Но Время распорядилось иначе.
На девятнадцатом году жизни он влюбился в знатную молодую девушку, которой с детства было предназначено стать супругой наследника герцога Миланского. Невзирая на предостережения, он, со свойственным юности пылом, рвением и безрассудством, начал добиваться взаимности. И, на беду свою, добился. Результатом был поединок, в ходе которого наследник герцога упал на землю и больше, увы, не поднялся.
Микеле Альбимонте был вынужден покинуть родину и начать жизнь изгнанника. Он был и кондотьером, и моряком, и крестоносцем. Несколько раз он пытался вернуться домой, но всякий раз гнев герцога Миланского, который никак не мог простить ему смерти сына, гнал Микеле все дальше и дальше.
В конце концов его занесло в Лотарингию. Там он попытался вступить в императорскую гвардию, но ему дали понять, что итальянцев там не жалуют.
На этом месте я прерываю рассказ вопросом:
— Микеле, а вы встречались с лейтенантом Серебряного полка, графом Саусверком?
На этот раз Микеле отвечает сразу, видно, что речь идет о том, что составило поворотный пункт в его жизни:
— Нет, с графом Саусверком мне встретиться не удалось, хотя у меня и было к нему рекомендательное письмо. Лейтенант со своим полком находился на границе с Орденом. Меня принял граф де Лотрек, начальник штаба мушкетерской дивизии. Он внимательно прочитал рекомендации и выразил готовность зачислить меня в любой из полков. Но одновременно он честно предупредил меня, что вряд ли я обрету в гвардии друзей. Боевых надежных товарищей — сколько угодно, но друзей у меня не будет. К сожалению, сказал он, за итальянцами в гвардии закрепилась репутация вероломной нации. Дело в том, что пять лет назад, во время войны с Орденом, взвод, состоящий из одних итальянцев, оставил без приказа боевые позиции. Почему, никто не знает, так как через час этот взвод попал в засаду и погиб до последнего человека. Но что было, то было, теперь уже не перекроишь. После такого предупреждения я оставил мысль поступить в императорскую гвардию.
— После неудачи с гвардией, — продолжает Магистр, — Микеле решил переменить род деятельности и стал вагантом. Он побывал в трех университетах, где изучал математику, химию, медицину, философию и металлургию. («Однако, — бормочет Жиль, — широкий круг интересов!»)
Венцом его научной деятельности стал достопамятный диспут в Варшавском университете. Монастырь, в который император Роберт сослал на покаяние не в меру ретивого богослова, отличался не слишком строгим уставом и находился на самой границе с Великим Княжеством Суздальским. Микеле воспользовался этими обстоятельствами и, вместо того чтобы каяться, в очередной раз пересек границу.
В Суздальском Княжестве Микеле благодаря своим познаниям и воинскому мастерству быстро занял место в особом отряде великокняжеской дружины. Но служба его там была непродолжительна. Когда Московский князь Юрий Всеволодович был направлен с дипломатической миссией в Италию, Микеле включили в состав посольства в качестве переводчика. Он с радостью согласился. Рассчитывая на дипломатическую неприкосновенность, он надеялся побывать на родине, не опасаясь гнева герцога, встретиться с родными и друзьями и, кто знает, может быть, увидеть ту, из-за которой и начались все его злоключения.
Но он недооценил злопамятность и коварство герцога Миланского. В одну из ночей люди герцога схватили Микеле. Князю Юрию был предъявлен обгоревший труп какого-то бродяги. Микеле Альбимонте, объяснили ему, погиб в пьяной драке в таверне, которая во время этой драки загорелась. В доказательство князю предъявили серебряный перстень с изумрудом, якобы найденный на погибшем. Князь узнал его. Микеле сам рассказывал, что этот перстень подарила ему на память его возлюбленная, когда он бежал из Милана.
А Микеле передали в руки папской инквизиции.
Там давно жаждали «побеседовать» со знаменитым еретиком. Микеле прошел все круги ада в замке святого Ангела. Помимо ереси его пытались обвинить еще и в том, что он прибыл в Италию по поручению императора Роберта и Великого Князя Сергия с тайной миссией организовать заговор. Целью заговора, по мнению инквизиции, было ни больше ни меньше, как убийство Папы Романа и развязывание гражданской войны в Италии. Обвинение в ереси Микеле признал (смешно было отрицать то, о чем шумела вся Европа). Но никакой информации о тайной миссии по поручению Лотарингии и Суздаля инквизиторы от него не добились.
В конце концов с ним устали возиться и приговорили к смертной казни «без пролития христианской крови». В ночь перед казнью мы осуществили перенос Матрицы Микеле сюда, а тело самого Микеле Альбимонте оставили вовсе без Матрицы. Таким образом, вчера на Римской площади сожгли полного идиота, которому было все равно: сидеть ли в тюрьме, гулять ли на воле или гореть заживо.
— Я ничего не соврал, Микеле?
Микеле снова кивает. Я наблюдал за ним, пока Магистр держал свою речь. Он, видимо, все еще не верит, что все для него в его фазе уже кончилось, и все еще не может понять, куда он попал. Кто мы? И для чего он здесь? Он переводит взгляд с одного из нас на другого. Видно, что он никак не может освоиться. Все ему непривычно и непонятно: и оборудование, и мебель, и наш облик, и одежда, и манера поведения. Замечаю, что чаще всего его взгляд останавливается на Кристине, мне и Лене.
— Я заканчиваю, — говорит Магистр. — Еще предварительное зондирование Матрицы Микеле показало, и что это незаурядная личность. Когда же мы, без всяких помех и не спеша, протестировали его здесь, то сразу поняли: перед нами — прирожденный хроноагент. Его психологические данные, приспособляемость, способность принимать нестандартные решения почти не уступают, а в некоторых случаях и превосходят ваши.
Последние слова Магистр адресует мне и Андрею.
Я почувствовал укол самолюбия. Не то чтобы мне было неприятно, что кто-то может превзойти в чем-то нас с Андреем. В конце концов я же сам и сказал, что на каждого непобедимого всегда находится свой победитель. Просто мне не очень-то верилось, то этот выходец из Средневековья сможет освоить сложнейшую программу подготовки.
— И на какой класс вы его собираетесь готовить? — спрашиваю я.
— Прежде всего не мы, — Магистр показывает на себя, — а вы. — Он обводит широким жестом собравшихся. — Для того, чтобы Микеле смог освоить программу, потребуются общие усилия. Что же касается класса, то для начала попробуем аттестовать его на первый. А потом он в паре с Анри будет готовиться на экстра.
Я вспоминаю тяжелейшие месяцы своего «школярства» и с грустной улыбкой смотрю на Микеле. Андрей пожимает плечами и выражает сомнение в том, что выходец из Средневековья сумеет справиться с программой и освоить сложнейшую технику, о которой он не имеет ни малейшего понятия. Но тут вступает Магистр.
— А вот здесь, Андрэ, ты не прав! Андрэ, — обращается он уже ко мне, — ты полковника Михайлова помнишь?
— Конечно, это командир Медведей и наш хроноагент. А что?
— И корпусного комиссара Лучкова тоже помнишь? — игнорирует мой вопрос Магистр.
— Разумеется. Но при чем здесь они?
— А при том, что первого в миру звали Матвей Кривонос, а второго — Стефан Кшестинский.
— Ну и что?
— А то, что Матвей — запорожский казак, а Стефан — польский шляхтич. Мы их забрали сюда из XVII, относительно твоего времени, столетия. Они были заложниками, обеспечивающими перемирие. Один в войске запорожцев, другой — в Польском. Когда перемирие было нарушено, их должны были посадить на колья. Но мы вмешались. А теперь скажи, Андрей, были у тебя к полковнику Михайлову претензии как к пилоту?
Я развожу руками:
— Какие могут быть вопросы? Полковник Михайлов на своем «ЛаГе» за четыре месяца сбил двадцать два немецких самолета.
Андрей смотрит на меня и качает головой:
— Ну, раз Сохатый дает такую оценку, то мне крыть нечем.
А Магистр добивает его:
— А ведь это только одно задание! И Стефан, и Матвей — хроноагенты первого класса, работают уже пятый десяток лет, выполнили не одну сотню заданий. Кстати, им и в дальнем космосе, как и вам с Андрэ, действовать приходилось. И не один раз.
— Хватит, Магистр, хватит! — умоляет Андрей. — Сдаюсь, можешь снимать меня с вертела и подавать на стол. Я готов. Но мне хотелось бы спросить самого Микеле, что он сам думает по этому поводу? А, Микеле? Микеле!
Микеле в этот момент вновь созерцает Кристину, и видно, что мысли его где-то далеко-далеко отсюда. Возглас Андрея возвращает его к действительности. Он как бы встряхивается и вопросительно смотрит на нас. Вопрос он не слышал. Андрей повторяет:
— Микеле, что ты сам думаешь обо всем этом?
Он задумывается. Воцаряется всеобщее молчание. Всем интересно, что скажет Микеле. Пауза несколько затягивается. Наконец Микеле еще раз смотрит на Кристину, вздыхает и медленно говорит:
— Андрей прав. Мне здесь многое непонятно. Непонятно даже, как я сюда попал. Когда я первый раз открыл здесь глаза, я подумал: «Вот он какой, тот свет!» Вам смешно, Андрей?
— Нет, нет, Микеле! — успокаиваю я его. — Просто, когда я сам попал сюда, моя первая мысль была такая же. А первый человек, которого я здесь увидел, была Лена, и я принял ее за ангела небесного.
Микеле улыбается и продолжает:
— Вы вытащили меня из ада, спасли от самой страшной, какую только можно вообразить, смерти. Синьоры Арно и Филипп объяснили мне, что за это я должен у вас работать. Я не совсем понимаю, что это за работа, но понял я одно: для того, чтобы ее выполнять, надо много узнать и многому научиться. Вы правы, мне будет очень трудно. Но вы зря спорили, я — человек упорный. И если вы мне поможете и объясните, то я научусь всему, чему нужно. Должен же я расплатиться с вами за свое спасение.
— Хороший ответ, — говорит Стремберг. — Будем считать знакомство состоявшимся, а дискуссию законченной. Завтра, после обеда, я жду от Елены и Филиппа программу подготовки Микеле. А сейчас, Филипп, помоги Микеле подобрать жилье по его вкусу. Не может же он все время жить в медицинской лаборатории. Все остальные свободны. Хотя, Микеле, у тебя, наверное, есть вопросы?
Микеле теряется. Конечно, у него масса вопросов, но он даже не знает, как их сформулировать. Магистр подбадривает его:
— Не стесняйся и запомни: лучше задать сто глупых вопросов, чем не получить ответа на один умный. Никто и не подумает смеяться над тобой. Наоборот, все будут рады помочь тебе поскорей все понять и освоиться. Так что, давай первое, что тебе приходит в голову.
— Мне непонятно одно, — решается Микеле. — Вы все одеты, на мой взгляд, довольно странно, особенно женщины, но примерно одинаково. Только вот, синьор Андрей, почему вы в таких странных доспехах? Я такие видел только в храмах, как святые реликвии старины. Вы всегда так одеты?
— Дело в том, Микеле, что я только что прибыл из такого Мира, где такие доспехи носят все рыцари, и еще не успел переодеться. Завтра ты увидишь меня в обычной одежде.
— Понятно. И еще, синьора Кристина, вы бывали в моем Мире?
— Нет, Микеле, я не работаю в других Мирах. Один только раз я была в том Мире, откуда только что пришел Андрей. А в твоем Мире я никогда не была.
Микеле смотрит на нее недоверчиво:
— Тогда почему вы так… — он мнется и замолкает.
Мы ждем продолжения, но Микеле молчит. Он снова куда-то «ушел». Тогда мы прощаемся и оставляем его с Магистром. У дверей Нуль-Т меня останавливает голос Магистра:
— Андрэ, ты опять оставляешь у меня свое ведро. Забери, пожалуйста, мне оно без надобности.
Дома, когда Лена помогает мне освободиться от доспехов, я спрашиваю ее:
— И что ты об этом думаешь?
— О чем? О твоем последнем задании или о побочных явлениях, которыми сопровождается образование прямых переходов?
— Ни о том, ни о другом. Я говорю о замысле сделать из этого Микеле Альбимонте хроноагента, да еще и экстра-класса.
— А разве то, что сказал Магистр, тебя ни в чем не убедило? Ты же сам согласился, что к Матвею, как к летчику-истребителю, у тебя претензий нет. Ну, а как хроноагент, ты ему пока, извини, в каблуки не годишься…
— В подметки, — усмехаюсь я, поправляя Лену.
— Да хоть в перчатки! — смеется Лена, стягивая и бросая на стол свои перчатки. — Не в этом суть. Ты хоть и прошел подготовку по классу экстра, но по уровню работы до Стефана и Матвея тебе еще далеко. Можешь мне поверить, я знаю их давно и хорошо. Они давно уже Магистры. А ведь они и Микеле практически современники. Но, я помню, Магистр говорил о необычных данных его тестирования. Надо бы глянуть, что их так заинтересовало.
Лена встает и направляется было к компьютеру. Но левый, расстегнутый сапог сваливается с бедра и мешает шагать. Она смеется, машет рукой и снова опускается в кресло:
— Ладно, завтра посмотрю. А ты что уставился? Помоги лучше сапоги снять.
Присаживаюсь к ее ногам и начинаю стягивать белый замшевый сапожок.
— Что это ты себе такие ботфорты сотворила?
— Милый! Да ведь на улице-то зима! Тебе хорошо было в гости к Хэнку ездить, там тепло. А мне каково было ждать тебя на морозе?
— Неужели такой сильный мороз был?
— Сильный не сильный, а около десяти градусов было, — отвечает Лена, шевеля ступней. — А ты заметил, как Микеле смотрел на меня и на Кристину?
— Заметил, — отвечаю я, принимаясь за второй сапожок. — На тебя — с восхищением, но это понятно, на тебя иначе смотреть нельзя. А вот на Кристину он смотрел как-то по-особенному. С чего бы это?
— Как с чего? Кристина — весьма привлекательная женщина.
— Даже более, чем ты? — невинно спрашиваю я.
— Смотря с чьей точки зрения. Не будешь же ты спорить с Андреем, что я привлекательней, чем Кэт. Ручаюсь, что он свою Кэт на меня не променяет. Но на Кристину Микеле действительно смотрит как-то своеобразно. А помнишь, он спросил ее: не была ли она в его Мире? Послушай, дорогой, я просила тебя сапоги с меня снять, а о сарафане речи не было!
— Могу же я проявить инициативу!
Смеясь, я расстегиваю длинную молнию и освобождаю подругу от блестящего голубого сарафана из мягкого пластика. Оставшись в тонком белом свитере и голубых колготках, Лена направляется за халатом, но меняет решение и устраивается на диване в полулежащем положении.
— Все, о делах хватит. Давай ужинать.
Пока я «творю» ужин, моя подруга все-таки рассуждает о делах:
— Психологической подготовкой Микеле придется заняться мне. И знаешь, что будет самым трудным? Ни за что не догадаешься. Самое трудное — это искоренить из его психики ущербные взгляды на секс, свойственные Средневековью. Ведь он воспитан в убеждении, что половая жизнь имеет своей целью только продолжение рода человеческого, а все остальное — от лукавого. Причем все это насаждалось веками. От его времени до сексуальной революции — не одно столетие.
— А что, это так существенно?
— А как же? Представь, что ему придется работать в фазе, где все женщины разгуливают обнаженными, минимум по пояс. Прежде всего он сгорит от смущения, а потом от неудовлетворенного желания. Да, тут придется поработать.
Рассуждая таким образом, Лена, сама того не замечая, принимает такие эротические позы и так своеобразно и соблазнительно выглядит в своем наряде, что я с трудом дожидаюсь конца ужина.

Глава 42

Then there's hope a great man's memory may outlive his life half a year…
W.Shakespeare

Тогда есть надежда, что память о великом человеке переживет его на полгода…
В.Шекспир.

С Микеле мы вновь встречаемся только в конце следующего дня, когда Стремберг, обсудив с Леной и Магистром программу подготовки, собирает нас к нему.
От апартаментов Микеле веет Средневековьем, почти готикой. Узкие, высокие, стрельчатые окна. Стены из шлифованного камня. Добротная, но тяжеловатая деревянная мебель. Очаг старинной конструкции. Резким контрастом в этом помещении выглядят компьютер, синтезатор и линия доставки.
С линией доставки Микеле уже освоился. При нашем появлении он заказывает кофе и десерт. Я усмехаюсь: первое, что я сам освоил в Монастыре, тоже была именно линия доставки. Кроме кофе, Микеле достает из камеры пару бутылок легкого вина. Понятно, к кофе он еще не привык, но уже усвоил, что здесь это напиток номер один. (Разумеется, после водки, как сказал бы Магистр, выскажи я свои мысли вслух.) Впрочем, чтобы не затруднять хозяина, некоторые из нас сами заказывают по своему вкусу. Так, Андрей вызывает три бутылки пива, а Катрин творит на синтезаторе чашку крепкого чая.
— Итак, все в сборе, — начинает Стремберг, когда мы разбираем чашки и стаканы и рассаживаемся по местам. — Елена, ты — автор программы, тебе и начинать.
— Простите, — прерывает Микеле. — Вы сказали, что все в сборе, но я не вижу Кристины.
— Я сказал, что в сборе все, кто будет помогать тебе осваивать программу подготовки. Кристина — хронофизик. Вряд ли тебе потребуется ее помощь для того, чтобы освоить необходимые азы. В дальнейшем, если возникнет необходимость, она подключится.
Микеле вздыхает и смотрит на Лену, всем своим видом показывая готовность слушать. Но тут же он, словно обжегшись, отводит взгляд в сторону. Моя подруга нарядилась сегодня в гардероб Гелены Илек. Белые сапожки на высокой шпильке, коротенькая юбочка из голубой кожи, белая блузка из тончайшего батиста и голубой бархатный жилет. Это бы все ничего, но юбочка почти не прикрывает бедер, тем более что Лена сидит, закинув ногу на ногу, а жилетка расстегнута, и сквозь полупрозрачный батист отчетливо просвечивают груди с яркими сосками. Да, с точки зрения Микеле, картинка весьма непристойная. А Лена, словно не замечая смущения Микеле, поправляет рукой в длинной голубой перчатке прядь волос и, набрав на пульте коды (она предусмотрительно устроилась у компьютера), вызывает на дисплей программу подготовки.
Мы смотрим, а Лена комментирует и дает пояснения. Замечаю, что программа Микеле более растянута во времени, чем моя, да и составлена она несколько иначе. По каждому разделу программы предусмотрены куратор и наставник. Нам с Андреем и Олегу выпадает техническая подготовка Микеле. Когда Лена доходит до раздела единоборств, где нам с Андреем уготована роль тренеров, Микеле скептически улыбается:
— Не понимаю, зачем так много времени уделять освоению боя на холодном оружии? В моем Мире я был неплохим фехтовальщиком, и у меня богатый опыт.
— А я это знаю, — невозмутимо отвечает Лена, — и поэтому сократила время подготовки за счет освоения самых необходимых азов. Их-то ты уже знаешь.
— Азы! — возмущается Микеле.
— Не горячись, Мишель, — останавливает его Магистр. — Не сомневаюсь, что в своей эпохе ты действительно считался неплохим фехтовальщиком. Но для хроноагента этого мало. Надо стать непревзойденным мастером всех эпох. Да взять даже твою эпоху. Ты вчера говорил, что много слышал о графе Саусверке. Если бы ты сошелся с ним на поединке, ты бы его одолел?
— Ну! — усмехается Микеле. — Граф Саусверк — первый клинок Лотарингии, а может быть, и всей Европы.
— Вот видишь! А если, выполняя задание, тебе придется столкнуться с ним и выступить против него? Какой будет исход? Задание будет провалено. Нет, такие мелочи не должны мешать выполнению заданий.
— Вы хотите сказать, что… — Микеле смотрит на меня и Андрея.
— Именно! Любой из них справится не только с графом Саусверком, но и с любым другим противником.
Микеле недоверчиво качает головой. Тогда я не выдерживаю:
— Вот что, Микеле, когда у нас будет первое занятие по фехтованию, знаешь с чего я начну? Я не буду драться с тобой сам и Андрея не пущу. Я выпущу против тебя вот ее, — я киваю на Лену, а та зловеще улыбается. — Когда вы закончите бой, я спрошу тебя, не изменил ли ты свое мнение.
Микеле и Лена продолжают улыбаться: он — недоверчиво и снисходительно, она — еще более зловеще. Этой пантомиме кладет конец Стремберг:
— Подискутировали, и хватит! Продолжай, Елена.
Дальнейший доклад проходит без осложнений.
В завершение Лена демонстрирует раздел психофизиологической подготовки:
— А эту часть я беру на себя.
— Смотри, не перестарайся, — качает головой Магистр.
— Брось, Филипп, — возражает Стремберг. — Елена — специалист высокого класса, ей можно доверять без опасений.
— Хорошо, — соглашается Магистр. — В таком случае будем считать программу принятой, а график утвержденным. Есть у кого-нибудь замечания или предложения? Мишеля я не спрашиваю, его номер теперь пятнадцатый. Если возражений нет, то приступаем прямо с утра, завтра. Что до тебя, Мишель, то прими практический совет. Поскольку тебя пока я работой загружать не стану, посвяти свое свободное время общению с ребятами. Смотри, как они работают, как готовятся к заданиям, и задавай побольше вопросов. Отдохнуть с ними тоже можно неплохо. Люди они веселые, общительные и доброжелательные. Словом, чем скорее ты станешь членом нашей семьи, тем лучше для тебя и для нас. И еще раз напоминаю: здесь у нас нет от тебя никаких тайн. Побольше спрашивай, и тебе всегда ответят.
Микеле приходит ко мне в тот же день. Ему почему-то кажется, что я — его современник. В этом его еще раз убеждают доспехи и оружие, развешанные у меня по стенам. Приходится его разочаровать и рассказать, что в Миру я был летчиком-истребителем. При этом приходится не только объяснять, что такое летчик, но и показать ему эпизоды летной работы.
— А кем были другие? Магистр, Андрей, Елена, все, — спрашивает он.
— Андрей и Генрих тоже были летчиками. Магистр был ученым-физиком. Лена была врачом. Стремберг был ученым-историком.
— А кем была Кристина? — прерывает меня Микеле.
— Никем. Она родилась здесь.
— Это точно?
— А какой мне смысл вводить тебя в заблуждение?
Микеле задумывается, потом спрашивает как-то нерешительно:
— А правда, что вы можете в любом Мире, то есть фазе, увидеть любого человека в любое время, хоть в прошлом, хоть в будущем.
— Да.
— А можно увидеть, к примеру… — Микеле снова замолкает, потом решается, — Витторию дель Бланке? Из моей фазы?
— В принципе можно. Но чтобы найти ее, потребуется очень много времени. Было бы проще, если бы я точно знал время и место или знал, что ты с ней встречался. Тогда бы я дал компьютеру задание, чтобы он отыскал все моменты твоих встреч с ней.
— Хорошо. 14 июня 357 года III Империи. Милан. Встреча Виттории со мной.
— Утро, вечер, ночь?
— Восемь часов вечера.
Настраиваю «искатель» на Микеле, задаю указанное время. Монитор минуты две мигает, потом на нем появляется небольшой садик. На скамейке сидит пара: Микеле с молодой черноволосой девушкой. Они прощаются. Я вспоминаю, что говорил Магистр про обстоятельства, заставившие Микеле покинуть родину. Значит, это и есть та девушка, из-за которой он заколол на дуэли наследника герцога Миланского. Как бишь ее? Виттория дель Бланке.
Виттория снимает с пальца серебряный перстень с изумрудом и передает его Микеле. Тот хватает девичью руку и целует ее. А девушка порывисто обнимает Микеле и целует его. В этот момент на дорожке звучат шаги, и появляется еще один молодой человек.
— Извините, мадонна, но время не ждет. Микеле, люди герцога уже здесь, ищут тебя. Пора уходить.
Микеле и Виттория еще раз обнимаются и целуют друг друга.
— Прощай, Виттория!
— Прощай, Микеле! Я буду ждать тебя.
Микеле с другом быстро уходят, а девушка смотрит им вслед. Я останавливаю изображение и оборачиваюсь к Микеле. Он смотрит на застывшее изображение Виттории, и я читаю в его глазах такую тоску, что мне становится больно вместе с ним. Неожиданно Микеле спрашивает:
— А есть возможность посмотреть на нее сейчас, я имею в виду настоящее время, а не в прошлом?
— Это уже проще.
Настраиваю «искатель» на Витторию и задаю текущее время. Компьютер выдает следующую сцену. Виттория сидит у зашторенного окна. Она в темном строгом платье, лицо скрыто черной вуалью. Руки в черных перчатках сжимают молитвенник. Рядом в кресле сидит монах. Он уговаривает девушку:
— Дочь моя, вы всегда, сколько я вас помню, были доброй католичкой. Тем более мне не понятно ваше нынешнее поведение. Поймите, вы рискуете навлечь на себя немилость святой церкви. Ведь это просто неприлично, дочь моя!
— Неужели, святой отец? Почему? Разве траур может быть неприличен?
— Траур по доброму христианину не только приличен, но и полезен для спасения души. Но траур по еретику, казненному по приговору Святой Инквизиции…
— Но Инквизиция могла и ошибиться…
— Нет! Нет, дочь моя! Святая Инквизиция непогрешима, как и святейший отец нашей церкви. И не нам с тобой обсуждать справедливость ее приговоров! А что иначе может означать траур по сожженному еретику, кроме как сомнение в справедливости приговора или готовность разделить ересь?
Виттория гневно бросает на стол молитвенник и откидывает вуаль. Глаза ее горят:
— Ну, так донесите на меня! Тогда пусть и меня допрашивает Инквизиция по поводу этой ереси.
— Тише, тише, дочь моя! Да даже если бы я и имел такое намерение! Как я могу осуществить его? Да меня сразу спросят: откуда твоя духовная дочь узнала, что великий еретик сгорел на костре, а не погиб в пьяной драке? Нет, дочь моя, я только хочу показать тебе, как ты неосторожна…
Микеле протягивает руку и останавливает изображение:
— Так, значит, она носит по мне траур! Она помнит меня…
Он замолкает и уходит в себя. Я смотрю на него и вспоминаю самого себя. Перед моим внутренним взором быстро пробегают лица тех, кого я навсегда оставил в своей фазе, потом все они перекрываются лицом Ольги. Да, тысячу раз был прав комиссар Лучков, или как его там… Стефан, что ли? Все дорогое у нас должно быть только здесь, в Монастыре.
— Будь мужественным, Микеле. Никакие силы во Вселенной не помогут теперь тебе встретиться с ней вновь. Не растравляй себя и смирись с тем, что отныне ты сможешь увидеть ее только так. А лучше всего найди в себе силы забыть о ней. Поверь, так будет лучше.
— Ты так считаешь? — Микеле смотрит на меня странным взглядом. — Я тоже так думал, когда пришел в себя здесь, и Магистр мне все объяснил. Но посмотри на нее внимательней.
Я вглядываюсь в лицо и фигуру Виттории и цепенею. Великое Время! Рука сама набирает код связи, и через пару секунд слышится ответный сигнал, а на соседнем мониторе появляется Кристина. Она в домашней одежде, в светло-сиреневой полупрозрачной накидке, наподобие той, в которой Лена заявилась ко мне в памятный первый вечер. Микеле смущенно опускает глаза, а Кристина поет своим чарующим голоском:
— Здравствуй, Андрей! Привет, Микеле! Рада вас видеть. Чем могу быть полезна?
— Один вопрос, Крис. У тебя в роду нет никого из Италии?
Кристина недоуменно пожимает плечами, а я смотрю на соседний дисплей. Сходство поразительное.
— Понятия не имею, — отвечает Кристина. — Ты же знаешь, что я — коренной житель нуль-фазы в четвертом поколении. А своей родословной в реальных фазах я как-то никогда не интересовалась. А в чем дело?
— Посмотри, — коротко говорю я и передаю на ее компьютер изображение Виттории.
Кристина смотрит, сначала недоверчиво, потом все более и более заинтересованно. А Микеле переводит взгляд с монитора на монитор. Наконец, позабыв о смущении, он останавливает взор на Кристине. Кристина же заставляет Витторию пройтись, сказать несколько слов и, окончательно убедившись в своей полной идентичности с переданным ей портретом, говорит:
— Невероятно! Одно лицо, походка, голос тот же у двух людей! Как в зеркале волшебном! Кто она? Что это за личность, Андрей?
— Виттория дель Бланке, миланская дворянка. Живет в XVII столетии по относительному отсчету.
Пока Кристина наливает себе чашку чаю, я коротко излагаю причину, побудившую нас с Микеле отыскать Витторию. Выслушав меня, Кристина с интересом и сочувствием смотрит на Микеле и напевает ему:
— Так вот почему ты вчера спросил, не была ли я в средневековой Италии? Нет, Микеле, уверяю тебя, что это только невероятное совпадение. Никто из нас, кроме Андрея, не проникал в другие фазы в своем нынешнем образе. А все-таки интересно. Надо будет покопаться в своей родословной. Уж больно сходство поразительное. Микеле, когда у тебя будет время, приходи ко мне, расскажи про эту девушку. Меня она очень заинтересовала.
Микеле что-то бормочет в замешательстве. Он явно не ожидал такого приглашения. Думаю, что он готов отправиться к Кристине прямо сейчас, и его удерживает только чувство такта и незнание местных обычаев: удобно ли встречаться с женщиной наедине?
Мне же местные обычаи предписывают попрощаться с Кристиной и отключить связь. По правилам хорошего тона, принятым в Монастыре, связь отключает тот, кто первый на нее вышел. Мы с Микеле еще немного беседуем о неожиданных путях наследственности, и тут я замечаю, что его взгляд подолгу задерживается на голограмме Лены, и он явно хочет спросить меня о чем-то, но не решается.
— Микеле, помнишь, что сказал Магистр? Лучше задать десяток глупых вопросов, чем не получить ответ на один умный. Ты хочешь что-то узнать у меня. Спрашивай, здесь не лгут и не уходят от ответа.
— Ну, если так, — Микеле решается и показывает на голограмму, — кто она?
— А ты что, не узнаешь?
— Я имею в виду, кто она для тебя?
— Подруга, самая близкая и любимая подруга.
— Вы — супруги?
Мне приходится объяснять Микеле, насколько изменились отношения полов с его времен. Он слушает с недоверием. Понятие «свободы любви» его несколько шокирует. Но с этим пока ничего не поделаешь.
Нас прерывает сигнал монитора связи. Это Лена.
— Привет, ребята! — улыбается она. — Сумерничаете? А почему бы нам не поужинать вместе? Я проголодалась, а самой возиться не хочется. Андрей, постараешься?
Я критически смотрю на экран. Но вижу только широкий кружевной воротник, закрывающий плечи. Пойдет. Киваю и направляюсь к синтезатору творить ужин. Творю жаркое с грибами и картошкой. Добавляю к этому салат с зеленью, сыром и овощами, которые я вызвал по линии доставки. Когда я кончаю крошить овощи, тереть сыр и поливать все это майонезом, из Нуль-Т выходит Лена.
Великое Время! Умеют же некоторые женщины одеться так, что в этой одежде они выглядят эротичнее и соблазнительнее, чем раздетые. Моя Ленка владеет этим искусством в совершенстве. На ногах простые белые туфельки на высоком каблучке и с ремешком поперек подъемов ножек, затянутых в голубые колготки. Юбка длинная, почти до пола, но состоит из разрозненных широких белых и голубых полос, которые скрепляются только где-то чуть ниже пояса. Сверху голубая блуза из бархатистой ткани, с длинными широкими рукавами. Полы не сходятся на два пальца и перехвачены редкими серебряными завязками. Причем видно, что это произведение надето на голое тело. Впрочем, у меня складывается впечатление, что и под колготками-то ничего нет. Наряд венчается широким, закрывающим плечи белым кружевным воротником. На бедного Микеле такой наряд действует как заряд картечи. Он отводит глаза.
А Лена, не обращая на его смущение ни малейшего внимания, усаживается за стол, по-хозяйски оглядевшись, щелкает пальцами, обтянутыми белым шелком перчаток. При этом появляется последний слой голограммы, где моя подруга изображена лежащей на диване в одних босоножках. Микеле не знает уже, куда ему девать глаза. Он опускает их в тарелку и быстро приканчивает ужин, отделываясь односложными ответами, когда Лена обращается к нему.
Покончив с ужином, Микеле благодарит нас и прощается, сославшись на то, что завтра начинаются занятия и ему надо как следует отдохнуть. Когда он оставляет нас, я смотрю на Лену и не нахожу, что сказать.
— Ну, что ты на меня так уставился? — интересуется подруга.
— Лен, зачем так смущать несчастного Микеле?
— А что, его мой наряд шокировал?
— Ты бы еще в своей накидке явилась.
— А ты осуждаешь?
Я пожимаю плечами. Что можно ответить?
— Ну и не лезь не в свое дело. Я знаю, чего добиваюсь. Если бы ты знал, сколько времени я провела, выбирая этот комплект, ты бы меня не осуждал.
— И для кого же ты так старалась?
— Ну, конечно же, не для тебя! Тебя таким нарядом разве прошибешь? Ты вот сидишь и бровью не ведешь. А Микеле сразу понял, что к чему.
— Теперь я понимаю, что имел в виду Магистр, когда говорил тебе: «Не перестарайся».
— Будь спокоен, не перестараюсь, — смеется Лена. — В этом деле я норму чувствую точно и эротику дозирую очень тонко.

Глава 43

Все, что видишь ты, — видимость только одна,
Только форма — а суть никому не видна.
Смысла этих картинок понять не пытайся —
Сядь спокойно в сторонке и выпей вина!
О.Хайям

Стремительно летят дни, недели и месяцы, заполненные работой и занятиями с Микеле. Он уже стал для нас с Андреем и Леной Мишей, для Магистра — Мишелем, для Ричарда — Майклом. Микеле не покривил душой, когда сказал, что он понятливый и упорный. Его обучение продвигается стремительно. Я просто диву даюсь, как успешно он усваивает все премудрости, которые мне в свое время казались неприступными (но, Время побери, я их все же одолел!).
Я и Андрей занимаемся с ним технической и спортивной подготовкой. Правда, я не сдержал своего слова и не свел его на фехтовальной дорожке для начала с Леной. Просто не смог. Она была на задании. Но Микеле вполне хватило и нас с Андреем, чтобы понять, что и в этом деле нет пределов совершенству. Позднее Лена все-таки встретилась с ним со шпагой в руке. Я попросил ее:
— Ленок, давай без своего телекинеза.
— И так будет хорош! — усмехнулась в ответ моя подруга.
За десять минут боя Микеле проникся к Лене таким уважением, которое она ни за что не смогла бы завоевать другими методами. Это невзирая на то, что Лена много занималась с ним психофизической подготовкой: учила владеть своим телом так, как никогда не научит никакая йога.
Одновременно Лена исподволь, ненавязчиво, в беседах, внушением на уровне подсознания помогала Микеле преодолеть нравственную пропасть, разделявшую средневекового ваганта и хроноагента вне всех времен. Микеле больше не отворачивался и не смущался, наблюдая на экране эротические сцены. Более того, его уже не шокировали откровенные, порой слишком откровенные, даже с моей точки зрения, одеяния и высказывания наших женщин.
Однако все его успехи в области нравственного совершенствования не мешали ему теряться и смущаться при виде Кристины, даже когда она была одета в строгий деловой костюм. Но здесь причина была далеко за пределами рядовых отношений.
Микеле дословно воспринял совет Магистра: «Лучше задать сто глупых вопросов, чем не получить ответ на один умный». Вопросы сыпались из него в любое время суток, как зерно из худого мешка. Больше всех доставалось мне и Андрею.
Постепенно я обнаружил, что его вопросы все глубже и глубже начинают уводить нас в дебри хронофизики. В конце концов я понял, чего он добивается. В разговоре со Стрембергом я обратил внимание босса на повышенный интерес Микеле к этой науке, а также на нашу с Андреем слабую подготовку в этой области.
— Не стоит ли для консультаций официально прикрепить к нему Кристину? — предложил я.
Стремберг, рассеянно глядя на дисплей, где высвечивались ряды темпоральных уравнений, ответил:
— Вообще-то я считал, что для хроноагента вполне достаточно того объема знаний хронофизики, который освоили вы все. Но если работник желает углубить свои знания в какой-то области, то почему мы должны этому препятствовать? Кристина — работник нашего Сектора, думаю, что она не откажется. Я поговорю с ней сегодня.
— Вы же сами в свое время сказали, что если возникнет необходимость, то и Кристина будет привлечена в качестве консультанта и наставника. Вот, такая необходимость и возникла.
— Я же сказал, что не возражаю.
Так я деликатненько сыграл роль сводника. При очередном вопросе из области хронофизики я с деланым безразличием переадресовал его Кристине. Заодно сообщил Микеле, что она назначена его консультантом для подготовки в этой области. Не без удовлетворения я заметил, как на мгновение вспыхнули его глаза, а щеки покрылись румянцем. Но только на мгновение. Все-таки Лена хорошо научила его владеть собой. Как бы то ни было, Микеле получил законный повод регулярно встречаться с Кристиной. Тем не менее я не заметил, чтобы это как-то способствовало их сближению. Они стали просто чаще встречаться, вот и все. Микеле просто робел перед Кристиной, как перед существом высшего порядка. Преодолеть эту пропасть могло только время, время, заполненное интенсивными занятиями. Микеле поставил себе цель: достичь нашего уровня и успешно и добросовестно двигался вперед. Мы всеми силами помогали ему в этом, заинтересованные в том, чтобы у нас поскорее появился новый сотрудник.
Особенную заинтересованность в этом проявлял Генрих Краузе. Я сначала не мог понять, почему. Но однажды Генрих в разговоре со мной высказался:
— Жду не дождусь, когда Микеле квалифицируется на первый класс и начнет стажироваться на экстра. Тогда я повторю свою попытку. Мы с ним пойдем в Лабиринт вместе.
— Ты думаешь, что вдвоем его пройти будет легче? — с сомнением спросил его я.
Генрих странно посмотрел на меня, словно я сморозил несусветную чушь:
— А как ты думаешь, почему вы с Андреем сумели пройти 7А с первого захода? Да только потому, что вы шли вдвоем!
— А разделители и рассеиватели?
— Это все ерунда по сравнению с преимуществом взаимовыручки и взаимостраховки. Вспомни: на рассеивателе вы попались только один раз, и вам этого хватило. Больше вы не покупались. Да, найти друг друга вам было трудновато. Но когда вы встретились, сколько препятствий и ловушек вы преодолели таких, которые в одиночку не прошли бы ни за что? После своего провала я десяток раз просмотрел запись вашего прохождения и пришел к выводу: 7А можно пройти только вдвоем.
— Кстати, а на чем ты залетел?
— А на том, о чем говорил. Я залетел потому, что шел один. Мне приходилось слишком часто отступать от тех препятствий, которые вы вдвоем брали без труда. Из-за этого приходилось попадать в загазованные или задымленные участки и расходовать кислород. В итоге, когда я оказался в клоаке и мне пришлось нырнуть под понижающийся потолок, у меня не хватило кислорода. Я сдерживал дыхание, сколько мог.
— А дальше? — с трепетом спросил я.
— Дальше я просто остановил сердце, чтобы не захлебнуться в этом дерьме. А когда пришел в себя; то нарвался на два препятствия, которые в одиночку преодолеть было невозможно, и пошел по третьему пути. А там я попал… — Генрих усмехнулся, — помнишь. «Мясорубки» сзади и спереди, а между ними — возбуждающий газ? У тебя тогда был кислород, и ты вывернулся. А у меня баллон был уже пустой. В итоге: еще одна потеря времени… Короче, в десять суток я не уложился. Теперь ты понимаешь, почему я утверждаю, что 7А можно пройти только вдвоем и почему я с таким нетерпением жду Микеле?
— Понимаю. Но мы отвлеклись, давай вернемся к делу.
Этот разговор происходил, когда мы с Генрихом обсуждали детали разработанной им операции. В ней мне предстояло сыграть роль исполнителя. Я давно слышал, что Генрих Краузе при разработке операций отличается исключительным педантизмом, и все подшучивали над ним на эту тему. Но сейчас, когда мы с ним обсуждали детали, мне было не до смеха.
Целью операции было предотвращение гражданской войны в одной из Британских провинций. По прогнозам эта война должна была перерасти во всеевропейскую с непредсказуемыми последствиями. Одна из транснациональных компаний, контролируемая ЧВП, подкупив нескольких членов правительства, с целью придания законности сделке перекупила ряд частных шахт и приватизировала несколько государственных. Все было сделано тайно, без малейшей огласки. Дело в том, что компания планировала закрыть эти шахты и использовать их как могильники для токсичных и радиоактивных отходов. Уже были подписаны контракты с несколькими фирмами на захоронение этих отходов. Дело оставалось за малым: объявить о смене хозяина шахт, уволить горняков и начать захоронение.
Массовое увольнение десятков тысяч работников и угроза заражения обширной местности должны были вызвать такой взрыв недовольства, который быстро перерос бы в открытый вооруженный мятеж со всеми вытекающими отсюда последствиями. Необходимо было срочно предать гласности готовящиеся мероприятия, чтобы парламент был вынужден объявить сделку незаконной.
Генрих выбрал момент, когда все документы по