С любовью ко всем детям, Тед Бронсон "Смит".
С благодарностью за усыновление.


- Входите!
- Капитан Смит, сержант Бронсон прибыл по вашему приказанию! (Папа, я
не узнал тебя. Впрочем, ты выглядишь так же, как раньше. Разве что
помоложе.)
- Вольно, сержант. Закройте дверь и садитесь.
- Да, сэр.
Озадаченный Лазарус повиновался. Он не только не ожидал, что капитан
Смит захочет его увидеть, но и старался не просить отпуск, чтобы не ездить
в Канзас-Сити по двум причинам: во-первых, отец мог там оказаться на этой
неделе, а во-вторых, отец мог не приехать на этот уик-энд. Лазарус не
знал, какая ситуация хуже, а потому предпочитал избегать обеих. И когда за
ним прикатил мотоцикл с коляской, посланный капитаном Смитом, лишь
усевшись в нее, он осознал, что капитан Смит и есть капитан Брайан Смит.
- Сержант, мой тесть много рассказывал мне о вас. И моя жена тоже.
Сказать на это было нечего, поэтому Лазарус кротко молчал.
Капитан Смит продолжил:
- Сержант, не надо смущаться. Поговорим как мужчина с мужчиной. Моя
семья вас, так сказать, усыновила, и я от всей души одобряю это. Дело в
том, что подобную вещь затевают и военные министерства через Красный
Крест, Ассоциацию христианской молодежи и церковь; эта программа ставит
своей целью, чтобы каждый человек в военной форме обязательно получал
письма из дома. Пусть тебя на какое-то время "усыновит" какая-то семья.
Пиши им, не забывай. И пусть они пишут солдату, поздравляют с днем
рождения, шлют маленькие подарки. Что вы об этом думаете?
- Сэр, звучит неплохо. То, что сделала для меня ваша семья, капитан,
превосходно сказывается на моем боевом духе.
- Рад слышать. А как бы вы организовали подобную программу? Говорите,
не опасайтесь высказать собственное мнение.
(Дай мне стол, и я немедленно сделаю на нем карьеру, папа!)
- Сэр, проблема эта распадается на две - нет, на три части. Две
относятся к приготовлению, одна к исполнению. Во-первых, следует таких
воинов выявить, во-вторых, одновременно зарегистрировать семьи, желающие
помочь им. В-третьих, необходимо их познакомить. Первую задачу могут
выполнить сержанты (это им во как понравится - но пусть вкалывают).
Им придется проследить, чтобы ротный писарь проверял переписку по
реестру роты. Процесс можно ускорить, но задерживать почту не стоит.
Проверку нельзя доверить взводным; им не понравится это задание, они
отнесутся к нему спустя рукава. Все следует делать там, где сортируют
почту. - Лазарус подумал. - Но чтобы все заработало, пусть капитан извинит
меня, командующий должен потребовать через адъютанта от каждого ротного,
эскадронного и батарейного командира отчет о том, сколько писем каждый его
подчиненный получил на этой неделе. (Ах проклятое вторжение в личную жизнь
и умножение писанины, в которой и так тонет армия! У тех, кто тоскует по
дому, он есть, они и так получают письма. Одиночкам нужны не письма, а
женщины и виски. А та кошачья моча, которую выдают за виски в этом "сухом"
штате, сделала из меня любителя чая.)
Но все должно исполняться одновременно, капитан. Подобная информация
должна отдельной колонкой входить в еженедельный отчет. У ротных
командиров и старших сержантов начнутся головные боли, если работа будет
требовать слишком много времени - и командующий станет получать отчеты,
составленные ротными писарями. Капитан прекрасно знает это и без меня.
Отец Лазаруса ухмыльнулся и стал похож на Тедди Рузвельта.
- Сержант, вы только что заставили меня отказаться от письма, которое
я приготовил для генерала. Я занимаюсь планированием и обучением, никакая
новая программа не увеличит бумажной работы, если будет зависеть только от
меня. Я уже вспотел, обдумывая, как свести ее к минимуму, и вы дали мне
превосходный совет. Скажите, почему вы не пошли на офицерскую учебу, когда
вам предложили? Впрочем, можете не говорить, если не хотите; это ваше
дело.
(Папа, я собираюсь соврать - ведь не могу же я прямо сказать тебе,
что на фронте взводный может рассчитывать прожить минут двадцать, если,
приняв команду над взводом, будет действовать по уставу. Война жестока!)
- Сэр, давайте представим себе это. Предположим, я соглашаюсь. Месяц
уходит на утверждение. Потом три месяца в Бенинге, в Ливенуорте или там,
куда пошлют. Затем снова сюда или еще куда-нибудь: получаю рекрутов.
Провожу шесть месяцев с ними, и мы отправляемся за моря. Там новые учения
в тылу, насколько я знаю. Все вместе составляет около года; война
кончилась, а я так и не побывал на ней.
- Ммм... может быть, вы и правы. Вы хотите отправиться во Францию?
- Да, сэр! (Упаси, Боже!)
- В прошлое воскресенье в Канзас-Сити мой тесть сказал, что так вы и
ответите. Однако ваше нынешнее положение, сержант, могло бы разочаровать
вас, если бы не ваши лычки. У нас здесь учебная база, мы следим за каждым
инструктором. Тех, кто не способен работать, отправляем на фронт - но за
тех, кто нам нужен, держимся мертвой хваткой. Впрочем, есть и
исключения... - Отец снова улыбнулся. - Нас "попросили" - вежливый
эквивалент слова "приказ" - выделить несколько лучших инструкторов для
боевой подготовки в тылу наших войск во Франции. Я знаю вашу квалификацию
и с тех пор, как мой тесть известил меня о вашем существовании, всегда
следил, как о вас отзывались в еженедельных отчетах. Для человека, не
служившего в армии, вы обнаружили удивительный профессионализм. Легкую
личную недисциплинированность недостатком я не считаю. Абсолютно
исполнительный солдат - что казарменный солдат. Est-ce que vous parlez la
lanque francaise?
- Oui, mon capitaine.
- Eh, bien! Реut-etre vous avez enrole autrefois en la Legion
Etrangere, n'est-ce pas?
- Pardon, mon capitaine? Je ne comprends pas.
[- Вы хорошо говорите по-французски?
- Вполне, капитан.
- Хорошо! Вам приходилось служить в Иностранном легионе, не так ли?
- Простите, капитан, я вас не понимаю.]
- Я тоже перестану понимать, если мы произнесем еще три французских
слова. Но я учусь, поскольку сам рассчитываю перебраться во Францию из
этого пыльного местечка, Бронсон, забудьте про мой вопрос. Но я должен
задать вам другой и требую абсолютно честного ответа. Существует ли
вероятность, что французские власти заинтересуются вами? Мне не важно, чем
вы занимались в прошлом, военному министерству тоже. Но мы обязаны
защищать своих людей.
Лазарус чуть помедлил. (Папа недвусмысленно намекает, что считает
меня дезертиром из Иностранного легиона, или же беглецом с острова
Дьявола, или еще кем-то в этом роде, а потому намеревается защитить меня
от французских властей.)
- Абсолютно никакой, сэр.
- Рад слышать. Тут болтали кое о чем... Папаша Джонсон ничего не смог
опровергнуть или подтвердить. Кстати... Встаньте-ка на минутку. А теперь
повернитесь налево, пожалуйста. Меня интересует ваше лицо. Бронсон, теперь
я убежден. Я не помню дяди своей жены, но абсолютно уверен, что вы
состоите в родстве с моим тестем и его теория, безусловно, правдоподобна.
Это делает нас в известной мере родней. После того как война закончится,
быть может, мы сумеем во всем этом разобраться. Но я слыхал, что мои дети
зовут вас дядей Тедом. Это вполне устраивает меня - и вас, кажется, тоже?
- Сэр, я не возражаю. В моем положении иметь семью - дело хорошее.
- Я так и думал. Еще одно (о моих словах вы забудете, сразу как
только выйдете отсюда): полагаю, что шевроны ваши потребуются нам в один
из самых ближайших дней. Сразу как только вам предоставят отпуск, которого
вы не просили. И когда это случится, обойдитесь без всяких историй.
Понимаете?
- Да, капитан.
- Хотелось бы быть вместе с вами; папаше Джонсону это понравилось бы.
Но рассчитывать я не могу. И, пожалуйста, не забудьте: я вам ничего не
говорил.
- Капитан, я уже забыл обо всем. (Папаша решил, что этим оказывает
мне честь.) Благодарю вас, сэр.
- Не стоит. Вы свободны.



DA CAPO: VII

Штаб-сержант Теодор Бронсон обнаружил, что Канзас-Сити переменился:
повсюду мундиры, плакаты. Со стен на него взирал дядя Сэм: "Ты мне нужен в
Армии Соединенных Штатов". Сестра из Красного Креста придерживала раненого
человека на носилках, словно дитя; подпись гласила: "Дай". В окне
ресторана висела табличка: "Соблюдаем постные дни: ни хлеба, ни мяса, ни
сладостей". Во многих окнах виднелись флажки, означающие ушедших на
военную службу. На одном из них оказалось пять звезд, на некоторых флажках
звезды были золотыми.
Движение сделалось оживленней, чем прежде: автобусы переполнены,
многие из пассажиров в форме... Казалось, не только Фанстон, но и все
близлежащие лагеря и форты разом переселились в город. Конечно, это было
не так, но поезд, в котором Лазарус продремал почти всю вчерашнюю ночь,
был так набит военными, что подобная мысль сама родилась в мозгу.
Тот "хаки-экспресс" был таким грязным, словно в нем возили скот, и
плелся еле-еле. Он то и дело пропускал грузовые составы, а однажды мимо
промчался воинский эшелон. Лазарус прибыл в Канзас-Сити в середине дня. В
пути он устал, перепачкался, - а ведь из лагеря вышел чистым и свежим. Но
старый потрепанный саквояж был при нем, и, прежде чем посетить семью, так
сказать, усыновившую его, Лазарус решил исправить положение. Выйдя на
привокзальную площадь, он принялся размахивать пятидолларовой бумажкой,
пытаясь привлечь такси. Одна машина остановилась; выяснив, что Лазарусу
надо ехать на юг, шоферюга сообщил, что прихватит еще троих пассажиров,
которые ехали в ту же сторону. Такси оказалась фордовским ландо, похожим
на его собственное, но в гораздо худшем состоянии. Стеклянная перегородка,
отделявшая переднее сиденье от заднего и делавшая машину лимузином, была
снята, а складная крыша над задними сиденьями, похоже, задвинулась
навсегда. В машине уместилось пятеро с багажом на коленях.
- Сержант, вы первый, - произнес водитель. - Куда вам?
Лазарус объявил, что ему нужна комната в отеле - где-нибудь на юге,
возле Тридцать первой.
- Вы оптимист, сейчас трудно отыскать комнату в городе, но мы
попытаемся. Тогда, быть может, сперва забросим этих джентльменов?
Наконец они оказались на углу 31-й улицы. "Временно и постоянно, все
комнаты и квартиры с ванной".
- Тут слишком дорого, - сказал шофер, - но если здесь не подойдет,
придется ехать в город. Нет, спрячьте деньги, сначала посмотрим, смогут ли
вас принять. Вы собираетесь за море?
- Да, так говорят.
- Тогда с вас доллар. Я не беру чаевых с того, кто собирается туда -
мой парень уже там. Схожу переговорю с клерком.
Через десять минут Лазарус впервые после 6 апреля 1917 года
блаженствовал в ванне. А потом проспал три часа. Когда внутренний
будильник разбудил его, он оделся во все чистое и облачился в свой самый
лучший мундир (он сам перешивал брюки, чтобы лучше сидели). А потом
спустился в гостиную и позвонил "домой".
Трубку взяла Кэролл.
- Ой! - завизжала она. - Мама, это дядя Тед!
Послышался грудной голос Морин Смит:
- Где вы находитесь, сержант Теодор? Брайан-младший хочет привезти
вас к нам.
- Передайте ему, пожалуйста, миссис Смит, мою благодарность, но я
остановился в отеле на Тридцать первой, неподалеку от остановки, и приеду
к вам раньше, чем он успеет добраться сюда, - конечно, если вы будете рады
видеть меня.
- Как это - если мы будем рады? Что себе позволяет наш новый
родственник? Зачем вы остановились в отеле, когда должны были приехать
прямо сюда? Брайан, то есть мой муж... капитан, сказал нам, чтобы мы ждали
вас, потому что вы должны остановиться в нашем доме. Разве он не говорил
вам этого?
- Мэм, я встречался с капитаном только однажды - три недели назад. И,
насколько я знаю, ему не известно, что я в отпуске. - Лазарус помолчал и
добавил: - Я не хочу стеснять вас.
- Абсолютная ерунда, сержант Теодор. Чтоб я больше не слышала этого!
В начале войны мы переделали комнату служанки на первом этаже, где я шила,
а вы играли в шахматы с Вудро, в комнату для гостей, чтобы капитан мог
привезти с собой на уик-энд собрата-офицера. Неужели я должна буду сказать
мужу, что вы отказались ночевать в ней?
(Морин, любовь моя, не подпускай кота так близко к канарейке! Я
просто не смогу уснуть; буду лежать и представлять тебя наверху,
окруженную детьми... рядом с дедусей.)
- Мэм, миссис капитан, это очень благородно с вашей стороны. Я буду
счастлив жить в вашей мастерской.
- Так-то лучше, сержант. А я уж думала, что маме придется кое-кого
отшлепать.


Брайан-младший ждал на автомобильной стоянке у бульвара Бентон.
Кэролл и Мэри сидели на заднем сиденье, Джордж, исполняющий обязанности
лакея, забрал у Лазаруса саквояж и принял на себя все заботы о нем.
- А дядя Тед такой хорошенький! - пискнула Мэри.
Кэролл поправила ее:
- Симпатичный, Мэри. Солдатам положено быть симпатичными и бодрыми, а
не хорошенькими. Правда, дядя Тед?
Лазарус взял младшую под мышки, поднял, поцеловал в щеку и посадил.
- В общем-то ты права, Кэролл, но мне приятно быть хорошеньким, если
это радует Мэри. Вас тут целая команда. Мне сесть назад?
- Садитесь рядом с девочками, - распорядился Брайан-младший. - Но
сперва взгляните сюда. Видите - ножной дроссель. Правда, отлично?
Лазарус несколько секунд разглядывал машину. Ей-Богу, она выглядела
лучше, чем тогда, когда он ее оставил. Ландо блестело и сверкало от спиц
до макушки; помимо ножного дросселя завелось и еще кое-что новенькое:
нарядная пробка на радиаторе, резиновые чехлы на педалях, сзади было
прикреплено запасное колесо с патентованной кожаной покрышкой, а внутри
появилась вешалка, на которой аккуратно висел халат. И наконец последнее
новшество: к стеклу была прикреплена вазочка с одной-единственной розой.
- Двигатель тоже в таком великолепном состоянии?
Джордж открыл кожух мотора. Лазарус поглядел и одобрительно кивнул.
- Тут и белых перчаток не испачкаешь.
- Угу. Именно так дедуся и проверяет меня, - сообщил Брайан. - Он
говорит, что если мы не станем заботиться об автомобиле, то не будем и
пользоваться им.
- Вы прекрасно о нем заботитесь.
Лазарус подъехал к дому с королевской пышностью; одной рукой он
обнимал старшую девочку, другой - младшую. Дедуся стоял на крыльце и,
завидев Лазаруса, сразу пошел навстречу. Лазарусу пришлось немедленно
исправить сложившийся в памяти образ деда: в форме старый солдат казался
на целый фут выше и был прям, как шомпол, на груди лента, на рукавах
шевроны, обмотки намотаны самым тщательным образом, форменная шляпа чудом
держалась на затылке.
Пока Лазарус помогал Кэролл вылезти из автомобиля, Мэри ускакала
вперед. Дедуся сделал паузу и отдал Лазарусу честь.
- Приветствую вас в вашем доме, сержант.
Лазарус откозырял в ответ.
- Благодарю вас, сержант; очень рад видеть вас. Мистер Джонсон, а вы
никогда не говорили мне, что были интендантом.
- Надо же кому-то считать носки. Я согласился принять...
Остальные слова деда были заглушены воплями Вуди:
- Привет, дядя сержант! Вот теперь мы поиграем в шахматы!
- Обязательно, - согласился Лазарус.
Его внимание привлекли одновременно миссис Смит, появившаяся в
открытых дверях, и флажок на окне гостиной. На нем было три звезды...
Дедуся пригласил Лазаруса в дом и сказал, что до вечера будет на
службе, а потому обедать придется рано. Нэнси поцеловала его, не спросив
даже взглядом разрешения матери. Потом Лазарус поцеловал Дикки и кроху
Этель, которая уже топала ножками. Наконец Морин протянула Лазарусу тонкую
руку и прикоснулась губами к его щеке.
- Сержант Теодор... как хорошо, что вы снова дома.


Ужин был шумным и веселым, как цирковое представление. Дедуся
председательствовал, замещая зятя. На другом конце стола распоряжалась его
дочь. После того как Лазарус усадил ее и занял почетное место по правую
руку, она не вставала с места, и все необходимое делали три старшие
дочери. Этель сидела в высоком стульчике слева от матери, Джордж ухаживал
за ней, Лазарус узнал, что обязанностью пятерых старших было по очереди
заниматься малышкой.
Для военного времени угощение было обильным. Вместо пшеничного хлеба
был подан кукурузный - горячий и золотистый; в тот день пшеницу есть было
не положено. Строжайшая дисциплина, заведенная Нэнси и Брайаном-младшим,
требовала, чтобы каждый кусок съедали, вспоминая о голодных бельгийцах.
Лазарусу было не до еды: он старался одновременно делать комплименты
поварам (всем троим) и отвечать всем, кто к нему обращался. Это было
немыслимо, поскольку Брайан и Джордж рассказывали ему о том, как всем
отрядом ездили собирать каштаны и персиковые косточки и сколько им
пришлось собрать, чтобы в награду получить противогаз; Мэри хвастала, что
научилась вязать. Почти как Джордж и не упускает петель! А как много
квадратиков уходит на одно одеяло! Дедуся пытался говорить с Лазарусом о
делах.
Казалось, только Морин Смит считала, что разговаривать не
обязательно. Она улыбалась и выглядела счастливой, но Лазарусу чудилось,
что под внешней сдержанностью скрывается тревога, вековечная тоска
Пенелопы. (По мне, дорогая? Нет, конечно же, нет. Я мог бы сказать, что
отец вернется домой без единой царапины, - но как заставить тебя поверить
в то, что это правда? Тебе придется пережить разлуку, как той же Пенелопе.
Прости меня, моя любовь.)
- Извини, Кэролл... я не расслышал.
- Я говорила, как ужасно, что вам придется возвращаться так скоро! И
сразу же отправляться туда.
- Для военного времени мой отпуск достаточно долог, Кэролл, но на
дорогу туда и обратно уходит масса времени. Мне привилегии не положены.
Однако вряд ли мне придется сразу плыть за море.
Сидящие за столом умолкли, старшие мальчики переглянулись. Молчание
нарушил тактичный Айра Джонсон:
- Сержант, дети знают, что означает отпуск в середине недели. Но они
молчат, потому что знают дисциплину. Мой зять решил - и я полагаю, что это
правильно, - не скрывать от них такие тонкости.
- Дедушка, а вот когда у папы увольнение, ему не приходится
возвращаться на следующий день. Это несправедливо.
- Это потому, - пояснил опытный Брайан-младший, - что папа обычно
приезжает с капитаном Бозеллом в большом старом "Мармоне-6", поэтому они
тратят на дорогу меньше времени. Штаб-сержант дядя Тед, я могу отвезти вас
прямо в лагерь. Тогда завтра вы сможете побыть у нас до вечера.
- Благодарю тебя, Брайан, но я не думаю, что так будет лучше. Если я
сяду на поезд, который мы зовем утренним экспрессом, то приеду в лагерь к
вечеру, даже если он опоздает: я не хочу рисковать.
- Я согласен с сержантом Бронсоном, - добавил дедуля. - Так будет
лучше, Теду нельзя опаздывать. Однако мне тоже пора. Дочь, ты разрешаешь?
- Конечно, отец.
- Сержант Джонсон, я могу отвезти вас? Куда вам надо?
- Мне надо в арсенал. Нет-нет, Тед, меня подвезет капитан. Он меня и
домой подбрасывает; мы с ним и приезжаем рано, и задерживаемся допоздна.
Мррф! А почему бы тебе не покатать Морин? Она уже неделю сидит дома и,
по-моему, даже стала бледной.
- Миссис Смит? Это большая честь для меня.
- Мы тоже все поедем!
- Джордж! - решительно сказал дед. - Я хочу, чтобы ваша мать часок
отдохнула от вас и ваших воплей.
- Сержант Тед обещал сыграть со мной в шахматы!
- Вуди, я слышал. Но ведь он не обещал сделать это сегодня. Завтра
будет время.
- А еще он обещал свозить меня в Электрический парк. Давным-давно
обещал, да так и не свозил!
- Прости меня, Вуди, - произнес Лазарус, - но война началась до того,
как открылся парк. Возможно, с этим придется подождать до конца войны.
- Но ты же обещал...
- Вудро! - строго сказала мать. - Прекрати! Отпуск получил не ты, а
сержант Теодор.
- И не распускай сопли, - добавил дед, - не то выстроим полк в каре и
выпорем тебя у флагштока. Нэнси, сегодня ты дежуришь по дому, моя дорогая.
- Но... - начала девушка и умолкла.
- Отец, парень Нэнси сегодня отмечает день рождения, ему не терпится
попасть в армию. По-моему, я говорила тебе об этом. Молодежь устраивает
для него вечеринку.
- Ах да... позабыл. Прекрасный молодой человек, Тед, тебе бы он
понравился. Вношу поправку: Нэнси - ты свободна, Кэролл?
- Мы с Кэролл все сделаем, - вмешался Брайан. - Правда, Кэролл? Я
помою посуду, Мэри вытрет, Джордж уберет. В кровать по расписанию,
телефоны на случай необходимости написаны на доске - все приказы известны.
- Значит, я могу уйти? - спросила Нэнси. - Штаб-сержант Тед, вы ведь
пробудете здесь до завтра? Да?


Лазарус отвез дедусю к его капитану, а когда вернулся, Морин уже
поднялась наверх, и Лазарус воспользовался случаем, чтобы принять ванну. А
через пятнадцать минут он уже усаживал миссис Смит на переднее сиденье
ландо; голова его слегка кружилась от удивительного благоухания ее тела.
Неужели она тоже успела выкупаться за эти несколько минут? Возможно... Во
всяком случае она переоделась. Странная военная мода... Помогая своей даме
усесться в машину, Лазарус заметил не только стройную лодыжку, но и часть
икры - чуть-чуть выше. Увиденное произвело на Лазаруса такое впечатление,
что он даже испугался.
Сколько же продержится такая мода! Заводя машину, он старался отвлечь
себя этой мыслью. Так, корсеты исчезли сразу после войны, юбки тут же
полезли вверх, все выше и выше... Бурные двадцатые - век джаза. До конца
столетия мода менялась медленно, но неизменно в одном и том же
направлении: она все больше открывала взгляду мужчин то, что им так
хотелось видеть. Но, насколько он помнил, нагота в общественных местах -
даже на пляже - не вошла в привычку до самого конца столетия. В следующем
столетии восторжествовало пуританство - жуткое было время.
Интересно, что скажет Морин, если он попытается рассказать ей об
этом?
Машина завелась; Лазарус уселся рядом с Морин.
- Куда бы вы хотели съездить, миссис Смит?
- Ну, куда-нибудь на юг. В тихое место.
- Пусть будет юг.
Лазарус посмотрел на заходящее столице и включил фары. Потом
развернул машину и поехал на юг.
- Кстати, Теодор, когда мы вдвоем, я для тебя не миссис Смит.
- Спасибо... Морин.
На тридцать девятую, а потом к Пасео? Или по проспекту до парка
Своуп? Позволит ли она увезти себя так далеко? Эх, вот бы мчаться с Морин
по дороге, которой нет конца!
- Теодор, мне нравится, когда ты называешь меня по имени. Помнишь,
как ты возил детей на пикник незадолго до начала войны?
- К Синей реке? Ты хочешь побывать там, Морин?
- Да. Если ты не помнишь дороги, я могу быть проводником.
- Найдем.
- Не обязательно на то же самое место. Куда-нибудь, где нет людей,
чтобы тебе не приходилось все время смотреть на дорогу.
(Эй-эй, Морин, дорогая моя! Не стоит забираться в уединенное место, а
то как бы чего не вышло. Хватит с нас прощального поцелуя. А потом я тихо
отвезу тебя домой в целости и сохранности. Ты принадлежишь этому столетию,
моя сладкая! Мне вполне достаточно одного поцелуя - и твоей любви и
уважения, - я не хочу, чтобы ты вспоминала обо мне с сожалением. Я
давным-давно все решил. Так-то вот, милая. )
- Свернуть здесь?
- Да, Теодор, Брайан-младший говорит, что новый дроссель, который он
поставил, позволяет вести машину одной рукой.
- Да, это так.
- Ну и веди ее одной рукой. А другой... Я достаточно откровенна или
выразиться яснее? - Он осторожно обнял ее за плечи. Она взяла его за руку
и потянула вниз, к своей груди. - Некогда стесняться, дорогой. Не бойся
прикасаться ко мне.
Упругая мягкая грудь. От прикосновения сосок вздернулся. Она
вздрогнула, прижалась к нему, стиснула его руку и коротко простонала.
- Я люблю тебя, Морин, - хрипло произнес Лазарус.
Ее голос был едва слышен из-за шума мотора:
- Мы полюбили друг друга с той ночи, когда повстречались. Просто не
могли в этом признаться.
- Да. Я не смел заговорить с тобой об этом.
- А ты бы никогда и не сказал мне ничего, Теодор. Поэтому мне
пришлось набраться смелости и заговорить первой. - Морин помолчала и
добавила: - Вот он, этот поворот!
- Я вспомнил. Но здесь мне нужно вести машину двумя руками.
- Хорошо. - Она отпустила его руку. - Но только до тех пор, пока не
приедем. А уж там мне будут нужны обе твои руки - и все твое внимание.
- Да!
Он осторожно ехал по просеке; наконец узкая дорожка привела к ровной,
поросшей травой поляне. Лазарус объехал поляну кругом; отчасти для того,
чтобы развернуть машину, но в основном, чтобы убедиться, что здесь никого
нет. К его радости фары осветили только траву и деревья. Хорошо! (Хорошо
ли? Дорогая, понимаешь ли ты, что делаешь?)
Лазарус выключил фары, остановил двигатель, потянул за ручной тормоз.
Морин упала в его объятия; губы их слились в долгом поцелуе. Какое-то
время они обходились без слов: ее губы и руки поощряли Лазаруса к
дальнейшим действиям. Наконец она блаженно улыбнулась и прошептала:
- Ты удивлен? Но я не могу прощаться со своим воином, когда на мне
трусики. Я оставила их наверху, вместе с корсетом. Будь смелей, дорогой,
ничего не случится.
- Что ты сказала?
- Теодор, неужели мне всегда нужно быть решительной и в словах, и в
действиях? Я беременна уже семь недель. Правда.
- О... Сиденье узкое, - задумчиво сказал он.
- Я слыхала, что молодые люди иногда вынимают заднее сиденье и кладут
его на землю. Или ты боишься колючек? Где твоя решительность, мой милый,
где решительность? Воин должен быть решительным - так говорит отец, а мой
муж согласен с ним... Тут еще и коврик есть.
(Морин, любовь моя, теперь у меня нет сомнений, от кого я унаследовал
решительность и... похоть. От тебя, дорогая.)
- Если ты меня отпустишь, я все сделаю как надо. Я не боюсь ни
колючек, ни самой очаровательной женщины в моей жизни. Просто я не могу во
все это поверить.
- Я помогу! - Она выскочила из машины, Лазарус последовал за ней,
Морин открыла заднюю дверцу и остолбенела. А потом громко и радостно
воскликнула: - Вудро, негодник! Сержант Теодор, посмотрите, кто спит на
заднем сиденье! - С этими словами она поспешно стала приводить в порядок
одежду.
- Сержант Тед обещал взять меня в Электрический парк!
- Так мы туда и направляемся, дорогой, и уже почти приехали. А теперь
скажи-ка маме - может, лучше отвезти тебя домой и положить спать? Или ты
уже достаточно большой, чтобы по вечерам посещать Электрический парк?
- Да, дружочек, - подхватил Лазарус. - Домой или в Электрический
парк? (Морин, значит, дедуся научил и тебя лгать? Или же это природный
дар? Я не просто люблю тебя - я восхищаюсь тобой; Першингу следовало бы
зачислить тебя в свой штаб.)
Он поспешно застегнул пуговки на спине Морин.
- В Электрический парк!
- Тогда садись назад, и мы в момент тебя доставим.
- Я хочу ехать спереди.
- Вот что, дружочек, или ты едешь в Электропарк сзади, или мы
возвращаемся домой - и в постель. Втроем мы не уместимся на переднем
сиденье.
- А Брайан возит!
- Давайте поедем домой, миссис Смит. Если Вуди не видит, кто сидит за
рулем, наверно, ему очень хочется спать.
- Нет-нет, вовсе нет! Я все понял. Хорошо, сажусь па заднее сиденье,
и мы едем в Электропарк.
- Миссис Смит?
- Ну что ж, едем в Электропарк, сержант Теодор... Если Вудро ляжет и
попытается заснуть.
Вуди торопливо улегся, Лазарус сел за руль и тронулся с места.
- Мне надо позвонить, - чуть слышно прошептала Морин. - У поворота
есть аптека. Это как раз по пути к Электропарку.
- Хорошо. Что он слышал, как по-твоему?
- Похоже, он проснулся, когда я открыла дверь. Но даже если он и не
спал, все равно ничего не понял. Не волнуйся, Теодор. Решительность и еще
раз решительность!
- Из тебя, Морин, вышел бы отличный солдат, а то и генерал.
- Я предпочитаю любить солдата. И чтобы он любил меня. Однако теперь
ты снова можешь вести авто одной рукой.
- Но тут же стекло - он заметит.
- Теодор, ты можешь не обнимать меня. Просто прикоснись. А я буду
сидеть и делать вид, что ничего не происходит. Как жаль, что у нас ничего
не получилось. - Она усмехнулась. - Дураки мы дураки, правда?
- Пожалуй. Но мне не до смеха. - Лазарус стиснул ее бедро. - Мне тоже
очень жаль.
- А раз так - улыбайся, Теодор. - Она подняла юбку и прижала его
ладонь к своей обнаженной ляжке. - Когда у тебя столько детей, сколько у
меня, остается или хохотать, или свихнуться. - Она прикрыла его ладонь
юбкой.
Лазарус гладил теплую гладкую кожу. Она раздвинула ноги.
- Действительно, смешно, - согласился он. - Шестилетний мальчишка
лишил удовольствия двоих взрослых.
- Пока ему только пять, Теодор; шесть исполнится в ноябре. - Она
стиснула ногами его ладонь и расслабилась. - Я так хорошо все помню. Он
родился самым крупным - восемь фунтов. С ним всегда было больше хлопот,
чем со всеми остальными вместе взятыми. Он всегда был моим любимчиком,
этот негодник. А я старалась не показывать этого. Я не боюсь, что ты
кому-нибудь скажешь об этом - ведь ты всегда старался поддерживать мою
репутацию.
- Да, верно.
- Я это знала, иначе не подстроила бы нашу поездку. Репутация
репутацией, а ты теперь знаешь, какая я на самом деле. Я поддерживаю свою
добрую репутацию только ради детей, ради моего мужа.
- Ты сказала - "подстроила".
- А ты сомневался? Я поняла, что времени осталось мало, и решила
использовать шанс побыть с тобой наедине. Я хочу, чтобы ты вернулся со
щитом, а не на щите. А для женщины существует только один способ объяснить
это. А потому я попросила отца помочь мне избавиться на время от моей
саранчи. - Она усмехнулась. - И самый отпетый из сорванцов погубил все мои
хитроумные планы. Теперь все, дорогой мой, - дома я не рискну. Ах, я
всегда буду жалеть, что у нас ничего не вышло. Надеюсь, и ты тоже.
- Еще бы! Так значит, мистер Джонсон отпустил нас не без твоей
помощи? И он ничего не подозревает?
- Конечно, подозревает. И не одобряет. Но лишь мое поведение, Теодор,
а не твое. Ведь он блюдет мою репутацию так же, как и ты. Хочешь расскажу
случай, смешной до невозможности? Посмеешься, чтобы забыть о
разочаровании.
- Ну, давай хоть посмеемся.
- Ты не подумал, откуда я знаю это место? Видишь ли, я уже там бывала
- и с той же самой целью. И весь фокус в том, что разбойник, который спит
на заднем сиденье, был зачат именно там, в том самом месте, куда я тебя
привела.
Лазарус на секунду задумался.
- Ты уверена?
- Абсолютно уверена, сэр. Это было футах в десяти от того места, где
мы остановились. Под большим черным каштаном. И на сей раз я хотела
расположиться именно там. Я сентиментальна, Теодор, мне хотелось, чтобы ты
взял меня там, где я зачала своего любимого ребенка. И именно этот
чертенок помешал мне! А я уже пылала от одной мысли, что буду с тобой на
этом же самом месте.
Лазарус надолго задумался и все же решил осведомиться:
- А кто же был он, Морин?
- Кто? О! Но я сама напросилась на этот вопрос, поэтому не буду
возмущаться. Теодор, я, конечно, распутница, но не настолько. Это был мой
муж, дорогой. И все мои дети рождены от него. Ты знаешь Брайана лишь как
офицера, но на свободе мой муж любит поразвлечься, поэтому я никогда не
надеваю трусы, когда еду с ним куда-нибудь.
Это было восемнадцатого февраля, в воскресенье - я никогда не забуду
этой даты. Тогда я держала служанку - Нэнси была еще слишком мала, чтобы
справиться с младшими. Брайан путешествовал, и я должна была находиться в
полной боевой готовности всякий раз, когда он наезжал в город. Тогда он
как раз купил свой первый автомобиль.
Тот воскресный день был по-весеннему ясным, и Брайан решил покатать
меня на машине. Одну меня. Он установил незыблемое правило: в те дни,
когда на автомобиле катаются папа с мамой, все семейство должно сидеть
дома. Неплохое правило для такой огромной семьи. И мы отправились в это
очаровательное местечко, где так хорошо даже зимой. Земля уже просохла. Мы
сели, обнялись, он положил мне руку туда, где только что была твоя, и
велел мне раздеваться.
- Это в феврале-то?
- Я не возражала. Было градусов пятнадцать, ветра не было - но я
повиновалась бы своему мужу и в более холодную погоду. Итак, я подчинилась
- и осталась лишь в туфлях и чулках. Наверно, я была похожа на одну из
французских открыток, которые мужчины покупают в сигарных лавках. Мне не
было холодно, наоборот, я вся горела, а Брайан всячески поощрял меня. Он
вынул сиденье и подстелил одеяло. И взял меня. Тогда-то я и обзавелась
Вудро. Это точно, потому что Брайан приехал домой лишь на один день, и
потом мы долго не виделись. Мы не скупимся в любви, нам нравится это
занятие. - Она усмехнулась. - Когда я убедилась, что беременна, Брайан
принялся дразнить меня: кто бы это мог быть? Мороженщик? Молочник?
Почтальон? А может быть, рассыльный от бакалейщика? Я отвечала, что не
знаю, кто именно, поскольку причастны все, но вообще-то первым был
дровосек, и это случилось прямо в лесу. Теперь сюда, дорогой мой. Я на
минутку.
Они вышли из машины все вместе, потому что Вуди проснулся. Правда,
Лазарус сильно сомневался, что он спал, но все обдумав, решил, что Морин
была весьма осторожна в словах и жестах. Лазарус купил мальчишке рожок с
мороженым, чтобы тот молчал, и усадил его возле фонтана, а сам
передвинулся на другой край скамейки, прислушиваясь к телефонному
разговору; он хотел знать, что еще придумала Морин.
- Кэролл? Это мама, дорогая. Ты уже пересчитала зверят? Можешь не
беспокоиться: негодник спрятался на заднем сиденье. Мы узнали об этом
только что и еще не добрались до Электрического парка... Да, дорогая, мы
едем в Электропарк, и мне очень весело. Хочется, чтобы Вудро не испортил
нам вечер... Раньше, чем мне хотелось. Если Вудро уснет пораньше, я досыта
накатаюсь и выиграю наконец куколку Кьюпи в одной из будок. Да! Когда
уложишь Мэри, сделай мальчишкам тянучки... Нет, не тянучки - надо
экономить сахар... Сделай им воздушную кукурузу и сказки, что мне жаль,
что им пришлось поволноваться. А вы, старшие, можете дождаться нас, чтобы
попрощаться с дядей Тедом. Спокойной ночи, дорогая!
Морин с улыбкой поблагодарила аптекаря, взяла Вуди за руку и
неторопливо вышла. Едва Лазарус тронул машину с места, она взяла его за
правую руку и вновь приложила к своему теплому бедру.
- Что случилось? - поинтересовался он, поглаживая шелковистую кожу.
- Ничего. Они, забыв обо всем, резались во флинч и хватились его
только тогда, когда настало время ложиться спать, буквально за несколько
минут до того, как я позвонила. Они встревожились, но не слишком;
чертенок, случалось, уже прятался от них. Теодор, ты не рассчитывал, что
придется ехать в Электропарк. Можешь ты пожертвовать своей гордостью и
позволить мне поучаствовать в твоих тратах?
- Обязательно - если бы нуждался в этом. Глупая гордость - не мое
качество. У меня с собой достаточно денег, и, если они кончатся, я скажу
тебе. (Дорогая моя, мне бы хотелось каждый цент потратить на изумруды,
чтобы украсить ими тебя. Увы, твоя гордость делает это невозможным.)
- Теодор, я не просто люблю тебя, мне с тобой хорошо, как ни с кем
другим.


Лазарус не думал, что Вуди и его матери в Электропарке будет так
весело. Он не имел ничего против развлекательных парков и был готов
следовать за Морин куда угодно. Удовольствие портило лишь одно: он был
вынужден называть Морин "миссис Смит".
Однако Морин преподала ему урок: она умела радоваться неизбежному и
вела себя так, словно кроме них здесь никого не было, при этом улыбалась,
сохраняя королевское достоинство. Она выглядела этакой счастливой молодой
матроной, которую "кузен Теодор", или "дядя Тед", развлекает самым
невинным образом. Разговаривая с Лазарусом, Морин не шептала, но слышал се
только он. И Вуди; поэтому иногда ей приходилось изъясняться так, чтобы
мальчик ничего не понял.
Заметив, что Лазарус невесел, она сказала:
- Улыбайся, любимый. Пусть все видят, что тебе здесь нравится. Вот
так, теперь лучше. А теперь, пожалуйста, сохрани это выражение и объясни
мне, почему ты такой мрачный.
Он улыбнулся.
- Потому что пришлось уехать от большого каштана, Морин.
Она хихикнула, словно услышала что-то очень смешное.
- Может, вернешься?
- Только с тобой.
- Успокойся, Теодор. Ты же не ухаживаешь за мной; ты - мой кузен,
который пожертвовал часть своего драгоценного отпуска, чтобы развлечь меня
и моего ребенка... Или ты надеялся, что я найду тебе молодую леди, которая
окажется вовсе не леди, когда ты поведешь ее в темное местечко под большой
каштан? Хм, неплохо бы. Однако не увлекайся, а то как бы миссис Гранди
[символ общественного мнения] чего не заподозрила... А вот и она сама.
Миссис Симпсон! И мистер Симпсон! Как хорошо, что мы встретились! Лоретта,
разрешите представить вам моего кузена, штаб-сержанта Бронсона. Теодор, -
мистер Симпсон. Вы с ним могли встречаться в церкви. Еще до объявления
войны.
Миссис Симпсон посмотрела на Лазаруса - казалось, она пересчитывала
деньги в его кошельке, разглядывала исподнее и проверяла, хорошо ли он
подстрижен и выбрит - и удостоила проходного балла.
- Вы принадлежите к нашей церкви, мистер Джонсон?
- Бронсон, Лоретта. Теодор Бронсон. Он сын старшей сестры отца.
- В любом случае, - радостно сказал мистер Симпсон, - приятно пожать
руку одному из наших парней. Где вы служите, сержант?
- В лагере Фанстон, сэр. Миссис Симпсон, я посещал вашу церковь, но
проживаю в Спрингфилде.
Морин вмешалась в разговор, попросив Лазаруса извлечь Вуди из
детского поезда, который только что вернулся к конечной станции.
- Теодор, скажите: пусть пробкой вылетает. Три раза катался - хватит.
Лоретта, на прошлой неделе я не видела вас в Красном Кресте. Можно ли
будет застать вас там на этой неделе?
Лазарус с Вуди вернулись вовремя; они увидели прощальный жест мистера
Симпсона и услышали его возглас: "Удачи вам, сержант!" После чего Симпсоны
удалились.
А Лазарус, Морин и Вуди направились к детской площадке, где Вуди был
усажен на пони, а миссис Смит и Лазарус уселись на скамью и повели
приватную беседу.
- Морин, ты великолепно разделалась с ними.
- Это было не трудно, дорогой мой. Я знала, что кто-нибудь да
встретится, и потому заранее приготовилась. Хорошо, что нам попалась самая
пакостная старая сплетница из всего нашего прихода; я нарочно к ней
подошла. Столпы церковной общины богатеют на войне, я презираю их. Но
теперь я вырвала у нее клыки, и давай забудем о них. Ты говорил об
укромном местечке. Как я была одета?
- Как на французской открытке!
- Сержант Бронсон! Я респектабельная дама. Или почти респектабельная.
Конечно же, вы не думаете, что я могу быть такой бесстыдней?
- Морин, я, право, не знаю, какой ты можешь быть. Ты несколько раз
шокировала и восхищала меня. По-моему, у тебя хватит смелости на что
угодно.
- Возможно, Теодор. Однако и у меня есть границы, дальше которых я не
зайду, как бы ни хотела. Хочешь знать какие?
- Если ты хочешь, чтоб я знал - скажи. Если нет - молчи.
- Я хочу, обожаемый мой. Я просто рвусь сбросить с себя одежду, и
меня удерживают от этого чисто практические соображения, а отнюдь не
моральные или застенчивость. Я хочу отдать тебе свое тело, чтобы ты
насладился им, как пожелаешь, а я насладилась твоим - здесь никаких
пределов не будет. Но! - Она загнула палец. - Во-первых, я не пойду на то,
чтобы родить ребенка от кого-нибудь кроме Брайана. Во-вторых, я не стану
рисковать благополучием моего мужа и детей.
- Разве ты не рисковала сегодня ночью?
- Чем, Теодор?
Лазарус задумался. Она могла забеременеть от него? Нет. Заболеть? Она
ему доверяла... Да, дорогая, ты права. Не знаю, почему ты доверяешь мне,
но ты права. Итак, что же остается? Если бы мы попались, мог разразиться
скандал. Но шансы были очень невелики; местечко весьма укромное. Полиция?
Едва ли она стала бы заглядывать туда, да и не будет полисмен
привязываться к одетому в форму солдату и снимать его с дамы.
- Да, моя дорогая, ты ничем не рисковала. А вот если бы я попросил
тебя совершенно раздеться, ты бы согласилась?
Морин рассмеялась.
- Я рассчитывала на это, принимая ванную на скорую руку, чтобы быть
приятной тебе, Теодор. Соблазнительная идея; Брайан неоднократно раздевал
меня на улице. Это возбуждает меня, а он говорит, что так ему интересней.
Но рискует он, и поэтому я не волнуюсь, когда бываю с ним. Но самой идти
на такой риск непорядочно по отношению к нему. И все же я намерена сделать
это, пока мои соски такие твердые, - они остались такими после твоих
прикосновений. Я ужасно возбуждена - и решила не только раздеться, но и не
позволить тебе поучаствовать в процессе раздевания. Дорогой, ты не
заплатишь, чтобы он еще раз прокатился на пони? Но если он устал, веди его
сюда.
Оказалось, что Вуди хочет прокатиться еще разок. Лазарус заплатил и
вернулся. За это время у скамьи, где сидела Морин, появился солдат.
Лазарус прикоснулся к его рукаву.
- Вы, кажется, куда-то шли, рядовой?
Солдат повернулся и, заметив нашивки, проговорил:
- О, извините, сержант, не хотел вас обидеть.
- Никаких обид. Желаю удачи в другом месте.
- Жаль огорчать мальчишку, - сказала Морин, - даже когда приходится
это делать. Для меня он чересчур молод. Наверно, он прикидывал, не удастся
ли поживиться. Но я, наверно, раза в два старше его. Мне так и хотелось
сказать ему об этом, но я решила не обижать парня,
- Дело в том, что ты выглядишь на восемнадцать, поэтому они и
пытаются добиться твоего внимания.
- Дорогой мой, мне далеко не восемнадцать. И если моя
семнадцатилетняя Нэнси выйдет замуж за своего молодого человека еще до
того, как он отправится воевать - а она хочет это сделать, и мы с Брайаном
не намерены ее останавливать, - уже через год я стану бабушкой.
- Ничего себе бабулечка.
- Шутишь. А я бы с удовольствием стала бабушкой.
- Не сомневаюсь, дорогая; ты в высшей мере умеешь наслаждаться
жизнью. (Как я, мама! Теперь можно не сомневаться, что эту способность я
унаследовал от тебя и от папы.)
- Вот я и наслаждаюсь ею, Теодор. - Она улыбнулась. - Даже испытывая
жестокое разочарование.
- Я тоже. Но мы разговаривали о том, как ты выглядишь. Не сомневайся
- на восемнадцать.
- Неужели ты не заметил, как обвисли мои груди, выкормившие столько
детей.
- Ничего подобного я не заметил, мадам.
- Выходит, вы не лишены осязания, сэр, поскольку вы ощупывали их
весьма добросовестно.
- На осязание не жалуюсь. Очаровательные груди.
- Теодор, я стараюсь заботиться о них. Но за последние восемнадцать
лет слишком часто они были полны молока. Вот этому, - она кивнула в
сторону Вудро, восседавшего на пони, - молока не хватало. Пришлось его
посадить на "Игл Бренд", и он был очень недоволен. Когда два года спустя я
родила Ричарда, Вудро пытался поживиться за счет младенца. Но я проявила
твердость - а мне так хотелось не обидеть обоих. Но надо быть честной по
отношению к детям; не следует обижать одного, угождая другому. - Она
снисходительно улыбнулась. - Я слишком люблю Вудро, поэтому приходится
следовать правилам до последней буквы. Возвращайся через год, Теодор,
когда грудь моя наполнится и я буду похожа на дойную корову.
- Но что я найду здесь через год?
- А ты надеешься опять побывать под каштаном? Едва ли, дорогой мой.
Увы, мой сорванец скорее всего лишил нас единственного шанса.
- Нет, на это я не надеюсь. Достаточно, если удастся попробовать
продукт, так сказать, непосредственно на месте изготовления.
(Мама Морин, как говорит Галахад, а я с ним не спорю, я - самый
"грудеизбалованный" мужчина во всей Галактике. И сейчас передо мной
оказался объект, подаривший мне эту привычку. Как хочется рассказать тебе
об этом, дорогая.)
Она улыбнулась, фыркнула и как будто обрадовалась.
- Пожалуй, это устроить не легче, чем встречу под каштаном. Впрочем,
если подумать, можно сделать все так, чтобы не шокировать моих детей. А ты
такой же негодник, как и мой Вудро. Но мне нравится. Скажу тебе по
секрету, дорогой, что Брайан пробовал мое молоко неоднократно. Говорил,
что проверяет качество и жирность.
(Папуля, а у тебя неплохой вкус!)
- Ну и как? Ему понравилось?
Морин блаженно хихикнула.
- Дорогой, а ты такой же шалун, как и мой муж. Мне кажется, что у
меня стало двое мужей. Он говорил, что нравится, но скорее всего, шутил.
Сама я тоже пробовала, но ничего сказать не могу.
- Мадам, надеюсь, что получу возможность высказать мнение знатока.
Похоже, что наш ковбой уже стер спину этому пони. Куда дальше? Поедем на
катальную гору Бен Гур?
Морин покачала головой.
- Мне ужасно нравятся американские горы, но я не пойду. У меня ни
разу не было выкидыша, Теодор, - и не будет, если я буду осторожна. Можете
покататься с Вудро.
- Нет, я не оставлю тебя одну, ведь в этих джунглях полным полно
волков в хаки, готовых слопать восемнадцатилетнюю бабенку. А как насчет
комнаты смеха?
- Хорошо. - Она вдруг поджала губы. - Вообще-то нет, я забыла: там
дует от пола. Это делается для того, чтобы девчонки визжали и хватались за
юбки. Мне все равно, но трусов-то нет, дорогой, - а ты, наверно, не
захочешь, чтобы все увидели, что снизу я так же рыжеволоса, как и сверху.
- Неужели?
Она кротко улыбнулась.
- Зачем дразнишься, разве не знаешь?
- Под каштаном было очень темно.
- Рыжая и там и сям, Теодор. Я бы с радостью представила тебе
доказательства, но, увы, не сложилось. Брайан тоже интересовался, когда
ухаживал за мной. Вернее, дразнил меня - что было спрашивать? - ведь я
веснушчатая, как Мэри. Пришлось разрешить ему навести ясность - на
травянистой Полянке возле реки Мараис-дес-Сигнес, - а тем временем
благородная старая кобылка по имени Дейзи щипала травку и не обращала
внимания на мои блаженные стоны. В автомобиле тоже неплохо, но лошадь и
экипаж обладают множеством преимуществ. Разве ты не успел этого
обнаружить, когда стал интересоваться молодыми дамами?
Лазарус невозмутимо кивнул: он не мог признаться, попросту не помнил
ни 1899 год, ни более ранние годы - как она полагала.
Морин продолжала:
- Я готовила закуску для пикника и брала с собой одеяло - якобы для
того, чтобы было на чем поесть. И пока я являлась домой засветло, ни у
кого никаких подозрений не возникало. Лошадь может завезти экипаж в
гораздо более укромное местечко, чем то, под каштаном. Вот сейчас говорят,
что женщины распустились и впали в разврат. А у меня в молодости было
больше свободы, чем у моих дочерей. Несмотря на то что я стараюсь не
слишком угнетать их.
- Они не кажутся угнетенными. По-моему, они счастливы.
- Теодор, в отличие от нашего пастора, я предпочитаю, чтобы мои дети
были счастливы, а не нравственны. Мне хочется, чтобы им было хорошо. Я не
исповедую мораль в общепринятом смысле, и ты превосходно знаешь об этом.
Впрочем, я не настолько безнравственна, как может тебе показаться; чаще я
безнравственна лишь на словах. А ты хотел бы, чтобы было иначе?
- Морин, если мы не можем этого сделать, так хотя бы поговорим об
этом.
- Я тоже так думаю, Теодор. Мне бы хотелось, чтобы колючки искололи
мне спину, а душа наполнилась счастьем, которое ты, я знаю, дал бы мне. Но
если уж я не могу отдаться тебе обычным способом, как рассчитывала, мне
хочется, чтобы ты познал меня так глубоко, как это могут позволить слова,
так, как если бы ты овладел мною. Моя откровенность не шокирует тебя?
- Нет. Но не перегибай палку, иначе все произойдет на этой же
скамейке!
- Э нет, дорогой, обойдемся без излишнего пыла: вокруг люди, и мы
разговариваем о погоде. Скажи-ка, твоя штуковина не торчит?
- Неужели заметно?
- Нет, но если это так, думай о метелях и айсбергах - Брайан говорит,
что помогает, - потому что нашего всадника пора снимать с пони.
Они сходили в балаган, где выдавали призы; потом миссис Смит решила
рискнуть, и они отправились-таки в комнату смеха, где Морин обещала
придерживать юбку.
Вуди был в восторге, особенно ему понравились Зеркальный зал и
Кристальный лабиринт. Наблюдая за девушками, шедшими впереди, Морин
старалась избегать воздушных потоков и крепко придерживала юбку.
Наконец Вуди устал так, что, когда Лазарус взял его на руки,
мгновенно заснул, едва прикоснувшись головой к плечу своего спутника. Они
направились к выходу, где их подкарауливал последний воздушный поток.
Миссис Смит шла впереди. Дойдя до злополучного места, она повернулась, как
будто хотела что-то сказать - и ее юбка взлетела высоко вверх. Она не
завизжала, а просто прижала ее к ногам - опоздав на долю секунды.
- Ну как, сэр? - спросила она, выйдя на улицу.
- Того же цвета, но только кудрявые.
- Верно. Сверху прямые, но внизу кудрявые. Теперь ты знаешь.
- Ты сделала это для меня?
- Конечно. Вудро спит, и голова его повернута в другую сторону. Разве
что кто-нибудь из посторонних заметил, но едва ли. Да если и так - что
сможет он сделать? Напишет письмо моему мужу? Меня здесь никто не знает. И
я воспользовалась возможностью.
- Морин, ты продолжаешь удивлять и восхищать меня.
- Благодарю вас, сэр.
- У тебя дивные члены.
- Ноги, Теодор, Брайан тоже так считает, но я не знаток женских
ножек. Но когда он говорит мне об этом, то пользуется словом "ноги".
Конечности, члены - все это слова официальные. Так он считает.
- Чем больше я узнаю о капитане, тем больше он мне нравится. У тебя
великолепные ноги. И зеленые подвязки.
- Да, зеленые. Маленькой девочкой я носила в волосах зеленую ленту.
Теперь я для этого слишком стара, но когда появляется возможность показать
кудряшки, надеваю зеленые подвязки. У меня их не одна пара, и все дарит
Брайан - иногда с неприличными надписями.
- И какими же?
- Ушки на макушке, Теодор. Давай сперва уложим Вудро на заднее
сиденье.
Лазарус сказал, что "ушки на макушке" ничего не могли услышать:
ребенок спал как сурок. И не проснулся, когда его положили на сиденье, а
лишь свернулся калачиком, и мать прикрыла его курткой. Лазарус помог ей
сесть в машину, завел двигатель и уселся за руль.
- Домой?
- Бензина много, - задумчиво сказала Морин. - Брайан-младший наполнил
бак сегодня днем, и Вудро едва ли проснется.
- Я знаю, что бензина много; я проверял, когда отвозил капитана
мистера Джонсона. Поедем опять к каштану?
- О, дорогой! Пожалуйста, не искушай меня. Что если Вудро все же
проснется, перелезет через спинку и выберется наружу? Он еще мал и не
поймет, чем мы будем заняты, но это может его заинтриговать. Нет, Теодор.
Еще не так поздно, но маленьким детям все же пора спать. А пока он спит,
давай покатаемся часок и поболтаем. Если ты хочешь, конечно.
- Давай. - Машина тронулась. - Морин, мне очень хочется отвезти тебя
снова к тому каштану, но все-таки будет лучше, если этого не случится. Во
всяком случае для тебя.
- Почему, дорогой мой? Ты же видишь, как я хочу тебя.
- Да, ты хочешь меня. Бог свидетель, я тоже хочу тебя. Но несмотря на
все твои смелые рассуждения, думаю, ты не сделаешь этого. Потому что потом
захочешь признаться во всем мужу. И если ты признаешься - вы оба станете
несчастными, а я не хочу расстраивать капитана Смита; он хороший человек.
Даже если ты будешь молчать, все равно как-нибудь выдашь себя. Конечно, ты
любишь меня - немножко, - но его ты любишь сильнее, гораздо сильнее. Я в
этом уверен. Значит, все это к лучшему, правда?
Миссис Смит помолчала, а потом сказала:
- Теодор, вези меня к каштану.
- Нет.
- Почему же нет, дорогой? Я должна доказать тебе, что люблю и не
боюсь тебе отдаться.
- Морин, конечно, у тебя хватит смелости. Но ты будешь нервничать и
волноваться, бояться, что Вуди проснется. Ты любишь Брайана. Все эти милые
интимные штучки, о которых ты говорила, лишь подтверждают это.
- Но разве в сердце моем не хватит места для обоих?
- Хватит. Ты любишь десятерых, которых я знаю. И не обделишь еще
одного. Но я люблю тебя, а потому не хочу требовать от тебя ничего такого,
что могло бы воздвигнуть стену между тобой и мужем. Или причинить боль,
когда вы станете признаниями разрушать эту стену. Любимая, я хочу твоей
любви больше, чем тебя... твоего сладкого тела.
Она немного помолчала.
- Теодор, я должна рассказать тебе кое-что о себе и о муже. Нечто
весьма личное.
- Не надо.
- Я должна это сделать. Должна. Только, пожалуйста, прикасайся ко
мне, пока я буду говорить. Не говори ничего, только прикасайся...
близко... интимно, словно к нагой, а я буду раздеваться... словами. Прошу
тебя.


Лазарус положил свободную руку на бедро Морин. Она подняла юбку,
раздвинула ноги и, прижав к себе его руку, прикрыла юбкой, а потом
заговорила ровным спокойным голосом:
- Теодор, возлюбленный, я люблю Брайана, и Брайан любит меня, и он
знает все обо мне. Я могла бы сохранить наш секрет навеки, чтобы не ранить
его, и знаю, что он способен сделать то же самое ради меня. Я должна
рассказать тебе о нашем разговоре. Это было перед тем, как он уехал в
Платтсбург... Теодор, мне придется воспользоваться "постельными" словами,
поскольку обычные не обладают необходимой силой.
В эту последнюю ночь мы были в постели и наша близость только что
закончилась: я еще обвивала его, как локон - завивочные щипцы, а он был
глубоко внутри моего тела. "Разведи ножки", - сказал он (так он зовет меня
в постели), - я не стал продавать "рео", чтобы не связывать тебя. Если
хочешь ездить, купи форд - на нем легче учиться". Я сказала ему, что не
хочу ездить и подожду, пока он вернется домой. Он ответил: "Все правильно,
"горячий передок"..." Это тоже мое ласковое прозвище, и Брайан очень любит
его. "Все правильно, но все-таки купи, если захочешь. Возможно, тебе
понадобится машина, пока меня не будет. Впрочем, машина - дело
второстепенное. С тобой остается отец, и это очень хорошо. Но не позволяй
ему командовать собой. Он будет стараться сесть тебе на шею - он не может
иначе, это в его природе. Но ведь у тебя такая сильная воля. Сопротивляйся
- и он станет уважать тебя за это. А теперь главное, "милые грудки"..." И
это прозвище я тоже люблю. Теодор, хотя они уже вовсе не милые - и не
перебивай меня! Так вот: "..."милые грудки", скорее всего ты не беременна;
обычно ты так быстро не залетаешь. Если нет, продолжим, когда я вернусь из
Платтсбурга..." Так мы с ним и сделали, Теодор, и я попалась, как уже
говорила.
"Оба мы знаем, - продолжал Брайан, - что меня отправят на войну,
иначе я не ехал бы в Платтсбург. Конечно, мне придется пробыть там долго -
за ночь миллион человек поставить под ружье немыслимо. А когда я уеду,
тебе будет одиноко, а оба мы знаем, какая ты горячая. Конечно, я не хочу,
чтобы ты снова перепрыгнула через забор (ты понял, Теодор? "Снова"!) - но
если это случится, я надеюсь, что ты будешь делать все с умом, чтобы потом
не жалеть. Я во всем полагаюсь на тебя, я знаю, что ты скандалов не
допустишь и детей расстраивать не станешь". - Она замолчала, а потом
продолжила: - Брайан знает меня, Теодор. Я действительно горячая и всегда
не понимала тех женщин, которые не любят это занятие. У моей матери было
девять детей, и в день моей свадьбы она рассказала мне кое-что о том, с
чем женщинам приходится мириться, чтобы иметь детей. - Миссис Смит
фыркнула. - "Мириться!" Теодор, я не была девственницей, когда Брайан
добился меня. Я сама сказала ему об этом в тот день, когда мы с ним
встретились - а через две минуты он снял с меня трусы и получил самое
непосредственное тому подтверждение. Теодор, я лишилась девственности за
три года до встречи с Брайаном - нарочно, потому что не была кокеткой, - и
обо всем рассказала не матери, а отцу, потому что доверяла ему; мы всегда
были близки. Отец не ругал меня и даже не запретил делать это впредь. Он
сказал, что прекрасно знает, что я снова буду этим заниматься, но
надеется, что я воспользуюсь его советами и тем самым избавлю себя от
ненужных хлопот. Так я и поступила.
Но в первый раз я пришла к нему перепуганная и вся в слезах. Мне было
больно, Теодор, и я не получила той радости, на которую рассчитывала. Отец
вздохнул, закрыл дверь, уложил меня на хирургический стол и осмотрел,
после чего сообщил, что все в порядке - мне сразу стало лучше, - что такой
здоровой молодой женщины, как я, ему еще не приходилось обследовать и что
я буду рождать детей без всяких неприятностей. Тут я окончательно
ободрилась. Отец оказался прав: детей я рожаю легко и не воплю: разве что
самую малость, не то что мать.
После этого отец время от времени осматривал меня. Обычно врачи не
лечат родных, во всяком случае по женской части. Но из всех врачей я
доверяла только отцу. Он помог мне решить все проблемы и избавиться от
застенчивости, мешавшей мне, когда меня осматривали. Не то чтобы я слишком
конфузилась, но он меня убедил, что подобного рода скромность - чертова
ерунда, тогда как мать утверждала совершенно противоположное. И я поверила
ему, а не ей.
Но я рассказывала тебе о нашем с Брайаном разговоре в ту ночь. Тогда,
в постели, он мне сказал: "Я хочу, чтобы ты мне пообещала только одно,
киска: если ты обнаружишь, что ноги твои сами собой раздвинулись, держи
эту новость при себе, пока война не кончится. Я сделаю то же самое - если
будет в чем каяться. Все может случиться! И не будем терзать друг друга
такими вещами, пока не разделаемся с кайзером. А потом, когда я вернусь,
съездим с тобой в Озарк - оставим детей с кем-нибудь дома - только ты и я,
и поговорим обо всем. Ну как, решено, дорогая?"
И я дала ему слово, Теодор. Но я не обещала, что не перепрыгну через
забор, да он и не стал бы требовать от меня подобных клятв. Пообещала быть
осторожной и держать все свои признания при себе до тех пор, пока война не
закончится нашей победой Я хотела пообещать ему все что угодно, потому что
Брайан может и не вернуться! - Голос Морин дрогнул, и Лазарус понял, что
она плачет. Он убрал руку с ее бедра и направил машину к тротуару. Миссис
Смит схватила его за руку, снова прижала к себе и сказала: - Нет-нет,
прикасайся ко мне. И не останавливай машину! А то я не выдержу и наброшусь
на тебя. Просто не знаю, что со мной происходит, когда я думаю о том, что
Брайан может не вернуться с войны. Увы, это так. Я ощущаю это все время, с
тех пор как мы объявили войну. И при этом вынуждена оставаться спокойной и
рассудительной. Ради детей. Ради Брайана. Теодор, он не видел, как я
плачу. Видел только ты - я не сумела сдержаться. Но скорее я велю тебе
самому сказать Брайану, что я пыталась тебя совратить, чем позволю ему
узнать, как я плакала от страха, что он может не вернуться!
Все, больше не буду. - Миссис Смит достала из сумочки носовой платок,
вытерла глаза и высморкалась. - Придется еще покататься: дети не должны
меня видеть с покрасневшими глазами.
Лазарус решился:
- Морин, я люблю тебя.
- И я люблю тебя, Теодор. Хоть я и реву, но я счастлива. Ты сделал
меня счастливой. Я высказалась и облегчила душу. Однако не следовало этого
делать; ведь ты тоже уходишь на войну. Но я чувствую себя почти что твоей
женой, потому что рассказала тебе такое, о чем не стала бы говорить ни с
кем другим. Если бы ты просто разложил меня на траве и овладел мною - что
ж, очень мило, на это я и рассчитывала. Но теперь мы гораздо ближе;
по-моему, это даже лучше. Женщина может отдать свое тело мужчине, не
открывая ему своих мыслей. У меня было уже два ребенка от Брайана, когда я
наконец сумела открыться ему так, как открылась сегодня тебе.
- Наши мысли весьма сходны, Морин. Твой отец считает нас
двоюродными...
- Нет, дорогой, он считает тебя моим сводным братом.
- Он так сказал?
- Я сама так считаю - если судить по тому, о чем отец умалчивает,
дорогой Теодор. Он так расстроился, когда ты не записался в армию. Но,
узнав, что ты все-таки сделал это, он тут же велел вывесить звезду. Ему
виднее - и я хочу верить, что он прав. Конечно, это делает мои чувства к
тебе безумно греховными; в глазах некоторых людей это инцест. Но мне
безразлично. Я беременна, ребенку наша близость не могла бы причинить
никакого вреда, а других опасностей нет.
(Как сказать ей? Что ей можно сказать? Но она должна поверить мне!)
- Твоя церковь назовет такой поступок грехом.
- На фиг мне церковь! Теодор, я вовсе не ревностная прихожанка; я
свободомыслящая, как отец. Вне церкви трудно воспитывать детей; она дает
мне возможность выглядеть респектабельной женой и матерью - это я беру у
нее. Но угроза греха не остановит меня; я не верю в грех в том смысле, в
котором понимает его церковь. Секс это не грех. Он не может быть
греховным. Остановить меня могла бы лишь перспектива забеременеть - не от
Брайана. Но я уже беременна. И мне все равно, что ты мой сводный брат. Я
просто очень хотела попрощаться с тобой так, как женщины прощаются с
солдатами.
- Морин, я не твой сводный брат.
- Ты уверен? Даже если и не брат, ты останешься моим солдатом, и я
горжусь тобой, как отец.
- Да, я - твой солдат, можешь не сомневаться. Но мне хочется кое-что
узнать. Тот парень, за которого Нэнси собирается выйти замуж, тоже из
говардианцев?
- Что ты сказал?
- Значится ли он в списках фонда Айры Говарда?
Морин затаила дыхание.
- А где ты услыхал о Фонде?
- Жизнь коротка...
- Но годы длинны... - подхватила она.
- Пока не наступили злые дни.
- Боже! Я сейчас снова разревусь!
- Не надо. Так как зовут молодого человека?
- Джонатан Везерел.
- Один из Везерелов-Сперлингов... Да-да, помню, Морин, я не Тед
Бронсон. Я - Лазарус Лонг из рода Джонсонов... из твоего рода. Я - твой
потомок.
Казалось, она перестала дышать.
- По-моему, я схожу с ума, - тихо прошептала она наконец.
- Нет, моя любимая и отважная. Твой рассудок крепок и силен. Я не
встречал женщины сильней и крепче разумом, чем ты. Позволь мне кое-что
объяснить. Но тебе придется поверить мне на слово. Читала ли ты роман
Герберта Дж.Уэллса под названием "Машина времени"?
- Да, конечно. У отца есть такая книжка.
- Это про меня, Морин. Я капитан Лазарус Лонг, путешественник во
времени.
- Но это ведь книга... я считала ее просто...
- Просто выдумкой? Так оно и есть. И еще долго так и будет. Впрочем,
все произойдет не так, как придумал мистер Уэллс. Я явился из далекого
будущего. Я не хотел, чтобы здесь узнали об этом, потому и прикинулся
сиротой. Мне было бы трудно доказать, что я говорю правду. Любая попытка
пуститься в объяснения помешала бы мне добиться цели - я хотел посетить
это время и погрузиться в него. И если бы я сказал правду, то попал бы под
замок как безумец. Вот я и старался носить маску так же осмотрительно, как
ты... Когда разговаривала с этими Симпсонами... Когда не хотела, чтобы
дети знали, что ты плакала. Мы с тобой ведем себя нелогично. Нужно быть
посмелее. И еще - никогда не надо лгать так, чтобы тебя могли уличить.
- Теодор, мне кажется, что ты сам веришь своим словам.
- Ты хочешь сказать, что я говорю вполне искренне, но на самом деле
свихнулся?
- Нет-нет, дорогой, я... Именно это я и хотела сказать. Извини.
- Не надо извиняться; для тебя это бред сумасшедшего. Но я не
опасаюсь, что ты отошлешь меня в Сент-Джо; я тебе верю. Как и ты мне Но я
должен доказать тебе, что говорю правду, а значит, мне нужно сказать тебе
нечто такое, во что ты сможешь поверить А иначе я напрасно снял маску.
Лазарус замолчал и задумался. Как доказать? Лучше всего сделать
какое-нибудь предсказание. Но, чтобы послужить той цели, ради которой он
нарушил свое инкогнито, событие должно состояться очень скоро. Он не стал
вспоминать события этого года; ведь он не намеревался появляться здесь до
1919 года, а потому немногое знал о предыдущих годах, даже напутал с датой
вступления Соединенных Штатов в войну. Лазарус, черт бы побрал тебя,
растяпу, когда в следующий раз вздумаешь попутешествовать во времени,
выучишь наизусть все, что Афине известно о той или иной эпохе, - да
прихватишь пару столетий до и после!
Воспоминания Вуди не могли помочь; Лазарус даже не помнил, что его
возил в Электропарк сержант в форме. Экий эгоист! Сам парк он помнил; Вуди
Смит бывал там неоднократно. Но ни одно посещение не запечатлелось в
памяти.
- Морин, возможно, ты сумеешь придумать для меня какой-нибудь способ
доказать тебе, что я явился из будущего, - ведь ты лучше представляешь,
что именно может тебя убедить. А хочу я тебе сказать вот что: Брайан, твой
муж и мой предок, вернется домой целым и невредимым. Он примет участие в
сражениях, вокруг него будут рваться снаряды и свистеть пули, но ни одна
не тронет его.
Миссис Смит охнула. Потом медленно произнесла:
- Теодор, откуда ты это знаешь?
- Потому что вы оба мои предки. Я ничего не знаю о других нынешних
говардианцах, однако изучил все материалы, относящиеся к моим собственным
предкам - на тот случай, если повстречаю их. О тебе, о Брайане. О
родителях Брайана в Цинциннати. Я узнал, как Брайан познакомился с тобой:
он посетил Роллу и обнаружил тебя в списке фонда штата Миссури, а не
Огайо, как следовало бы. Этого я не мог узнать ни от тебя, ни от Айры или
Брайана, а твои дети еще не знают об этом. Ну разве что Нэнси в курсе: она
уже заполнила собственный вопросник. Разве не так?
- Да, это случилось несколько месяцев назад. Значит, это правда,
Теодор. Или лучше тебя звать Лазарусом?
- Зови меня как хочешь, моя дорогая. Но я до сих пор не доказал
ничего, кроме того, что имел доступ к материалам Фонда - а это могло
случиться в прошлом году, а не в будущем. Необходимы доказательства.
Ммм... есть одно - но это произойдет через несколько месяцев, а ты должна
поверить мне немедленно. Чтобы больше не плакать в подушку. Но я не знаю,
как это сделать. - Он погладил ее бедра, прикоснулся к завиткам. -
Доказательство находится в твоем чреве. Этот ребенок, которым наградил
тебя Брайан, окажется мальчиком, моя драгоценнейшая прародительница, и вы
с Брайаном назовете его Теодором Айрой; что ужасно льстит мне, ведь это
имя внесено в списки. Было время, когда я не знал, что мы с ним окажемся
тезками.
Она стиснула его руку ногами и вздохнула.
- Хотелось бы верить тебе. А что будем делать, если Брайан захочет
назвать его, скажем, Джозефом? Или Джозефиной?
- Джозефиной мальчика не зовут, дорогая. Брайан даст ребенку военного
времени имена тех двух, отмеченных звездами на вашем флажке; эта война
много значит для него. Возможно, он предложит имя сам... Не знаю, как это
будет, но уверен, что в списках фонда ребенка зарегистрируют как Теодора
Айру. Другой мой предок - Адель Джонсон, твоя мать и жена Айры, живет в
Сент-Луисе. Она оставила Айру, когда ты вышла замуж, но не развелась,
потому что хотела досадить ему. Но Айра вряд ли вел монашеский образ
жизни, после