саблю и встал в боевую стойку, приглашая
противника сразиться с ним.
Дункан взмахнул катаной и стал надвигаться на врага.
- Ц-ц-ц, - защелкал языком Уолтер, давая понять, что еще не выполнены
все надлежащие формальности и еще нельзя начинать поединок.
Отступив на шаг назад и перебросив зильбер из руки в руку, Райнхардт
ловко кинул свое светлое пальто прямо на пол.
- Где Ричи? - проревел Дункан, занимая более удобное положение в
центре зала.
- У меня в машине, - продолжая улыбаться, произнес Уолтер. - Если ты
победишь, то он останется в живых.
- Хорошо, - Мак-Лауд кивнул, - но к чему все это?
Продолжая держать направленным на Райнхардта меч, Дункан тоже снял
плащ.
- Почему ты просто не бросил мне вызов? - спросил Дункан.
- А это входит в мое понятие об игре, - объяснил Райнхардт свое
странное поведение. - Твоя сентиментальность и угрызения совести, конечно,
восхитительны, но они всегда были твоей слабой стороной. Меня, кстати, все
это, к счастью, не отягощает, - он с удовольствием погладил свою пепельную
бороду. - И в этот раз, полагаю, я тебя достал.
- И ради этого ты готов был принести в жертву женщину, которая любила
тебя? - спросил Мак-Лауд, указывая на все еще лежащую без движения
Ребекку.
- Я никогда не мог понять, почему ты так волнуешься за этих смертных?
- Райнхардт снова улыбнулся. - Все женщины одинаковы и вполне
взаимозаменимы. Я тебе говорил об этом еще более ста лет назад. Да,
кстати, - он улыбнулся еще шире и нахальнее, - а как поживает твоя
девочка? Ей понравился мой подарок? Я видел, у нее была такая белая и
гладкая кожа, - из его груди вырвался хриплый смех.
Дункан стиснул зубы и, размахнувшись, нанес первый удар. Райнхардт
отскочил в сторону. Катана со свистом пронеслась совсем рядом, срезая
кусок пестрого шарфа, повязанного на его шее.
- Не стоит волноваться, Уолтер. С Тессой все в полном порядке, -
сообщил Мак-Лауд, одновременно орудуя мечом.
- Она жива, - в голосе Райнхардта слышалось насмешливое
разочарование.
- Да, - прохрипел в ответ Дункан.
- Надеюсь, - продолжал нагло издеваться Уолтер, с внешней легкостью
отражая нападение Мак-Лауда, - это наша последняя встреча?
- Да, я тоже так думаю. Защищайся.
И вдруг, к большому удивлению Райнхардта, лицо Мак-Лауда стало
каменным, а глаза потеряли всяческое выражение, словно погрузились в
духовную пустоту, а тело застыло, как статуя. Это все было так неожиданно,
что Райнхардт замешкался, не зная что делать с этим, так неожиданно
возникшим вместо живого противника камнем. Мертвый взгляд смотрел куда-то
вдаль, над его головой, но как только Райнхардт совершал малейшее
движение, катана немедленно поворачивалась в сторону предполагаемого
удара, перекрывая корпус своего хозяина и не давая возможности найти место
для проведения атаки.
Обойдя Мак-Лауда вокруг, Райнхардт нанес рубящий удар сверху,
надеясь, что таким способом он оживит неподвижного противника. Руки
Мак-Лауда не спеша поднялись вверх, увлекая за собой лезвие меча. Зильбер
лязгнул о подставленный клинок и, разбросав во все стороны снопы голубых
искр, скатился по кривому лезвию катаны и соскользнул в сторону, так и не
коснувшись тела Дункана.
Неподвижная фигура вздрогнула и вновь выбросила серо-голубое жало
меча.
Сталь со свистом рассекла воздух и впилась в широкую гарду зильбера,
оставляя на выгравированном гербе глубокую царапину. Если бы на сабле
Уолтера не было этого защитного приспособления, то он наверняка лишился бы
кисти. Удар оказался настолько сильным, что отшвырнул руку Райнхардта так,
что тот чуть не выронил свое оружие.
За первой вспышкой катаны последовала еще одна. Полыхнув перед самым
лицом противника, она сбрила клок бороды с подбородка Уолтера. Это привело
его в ярость.
Сверкнув безумными глазами, он набросился на Дункана. Оружие
скрестилось над головами дерущихся, оба воина схватили друг друга за руки
и, стараясь оттолкнуть один другого, принялись кружить по залу, словно
танцуя какой-то жуткий танец под нависшим над их головами смертельным
металлом.
Всем телом Уолтер налег на Мак-Лауда, тесня его к окну. Шаг, еще
один... И оба танцора влетели в широкую раму окна. Стекла не выдержали
груза упавших на них тел и с хрустом посыпались вниз, прозрачным дождем
опадая на каменные плиты двора. Тонкие деревянные перепонки рамы
хрустнули, разлетаясь в щепки.
Дункан повалился на подоконник, продолжая держать Райнхардта за руку.
Воющий клубок на мгновение замер, раскачиваясь в шатком равновесии, и,
когда центр тяжести оказался за серединой подоконника, оба сражающихся
перелетели через него, успев расцепиться в воздухе, и грохнулись на
засыпанный стеклами гранит плит.
Прямо под окном от террасы шла крутая лестница с мраморными
ступенями, по которым Мак-Лауд и Райнхардт скатились на большую лужайку
сада, окаймленную насыпью из гранитных глыб, которую украшали гигантские
горшки с большими кустами роз, растущими прямо в них.
Райнхардт первым поднялся на ноги и быстро захромал по дорожке,
выложенной красным кирпичом. Мак-Лауд тоже вскочил и бросился следом.
Уолтер к этому времени успел доковылять до кряжистого молодого тиса,
росшего возле угла дома. Подтянувшись на суковатой ветке, он легко
взобрался на нее и продолжил бой оттуда.
Мак-Лауд высоко подпрыгнул и в прыжке взмахнул мечом. Катана, словно
бритва, перерубила ветку добрых трех дюймов в диаметре, на основании
которой примостился враг - и Уолтер рухнул на засыпанную опавшими листьями
траву.
Срубленная деревяшка упала на него, мешая орудовать саблей. Дункан
навис над Райнхардтом, занося катану над головой Уолтера.
Стиснув зубы и собрав все силы, Райнхардт отшвырнул ветку в сторону,
одновременно взмахнув зильбером над самой землей. Сверкающая сталь словно
косой смахнула полумесяц травы и, задев обувь Дункана, гладко срезала
каблук и подошву, чудом не задев ногу успевшего в последнюю секунду
подпрыгнуть Мак-Лауда. Катана ушла в сторону, не причинив Уолтеру никакого
вреда, и впилась в землю в футе от мгновенно откатившегося Райнхардта.
Стиснув зубы, Дункан остановился и вновь превратился в статую.
Постояв в полной статике несколько секунд, но так и не дождавшись
нападения Уолтера, эта глыба словно стала таять, превращаясь в
бесформенную массу, в пар, в непрерывное движение... Меч также растворился
в осеннем воздухе вслед за своим хозяином.
- И ты еще думаешь, что легко справишься со мной! - хохотнул
Райнхардт, пытаясь рассечь саблей неуловимого Мак-Лауда.
Двигающаяся тень на секунду приняла зильбер в себя, но еще через миг
из ниоткуда материализовалась катана, которая огненной молнией отогнала
назойливую немецкую сталь и сделала глубокий разрез на груди Райнхардта,
после чего вновь исчезла, став еле уловимым мерцанием.
Улыбка мгновенно сошла с губ Уолтера и, схватившись рукой за
перепачканную кровью рубашку, он удивленно посмотрел на противника. В его
глазах вспыхнули искры неукротимой ненависти, и он зашипел:
- Проклятье...
В ответ из облака-Мак-Лауда вновь вырвалась грозная катана, - и
Райнхардт отлетел от сильного удара на несколько ярдов. А облако
вздрогнуло и, будто подхваченное порывом попутного ветра, двинулось к
Райнхардту, поднявшему зильбер для отражения новой атаки. Приблизившись,
исчезнувший в движении Дункан изрыгнул новую порцию блестящей смерти, - и
Уолтер упал на гранитные булыжники насыпи с рассеченным животом.
Ранение оказалось слишком серьезным, чтобы Райнхардт смог продолжать
сражение. Качаясь, он с трудом поднялся на ноги и, пытаясь удержать в
слабеющей руке саблю, словно не выдерживая ее веса, снова опустился на
колени.
Облако вновь превратилось в каменную глыбу. Мак-Лауд застыл возле
поверженного врага, наблюдая, как тот, рыча и отплевывая кровавую слюну,
опирается на зильбер и пытается подняться на непослушные, ставшие вдруг
деревянными, ноги. Тело регенерировало быстро, - но не настолько быстро,
чтобы опередить катану, которая медленно поползла вверх и, словно нож
гильотины, достигнув своего апогея, стремительно рухнула вниз, со свистом
рассекая зябкую прохладу осени.
Обезглавленное тело еще какое-то время продолжало попытки подняться,
опираясь на саблю. Фонтан крови хлестал из среза горла, заливая бордовую
рубаху. Наконец тело обмякло и по нему прошла волна судорог. Это была
агония.
Дункан вынул из мертвой руки зильбер и, больше не смотря на то, что
еще минуту назад было Райнхардтом, быстрым шагом направился к особняку.
Горячая волна, налетевшая сзади, пронзила все его тело. Влажный
осенний ветер превратился в огнедышащий поток, как будто кто-то открыл
дверцу невидимой гигантской топки и выпустил неукротимый вихрь, срывающий
сейчас листву с деревьев и бросающий ее на голову Дункана.
Он ненавидел эти секунды всем своим существом, когда поток силы
покидал тело убитого и, смешиваясь с эфирными вихрями, разрушал все и вся,
вливаясь в тело победителя.
Голубое свечение вспыхнуло искрящимся ореолом вокруг неподвижно
лежащего Райнхардта и, приподняв его футов на пять над землей, бросило в
душный вихрь пыльной жухлой листвы. Свечение превратилось в ослепительные
молнии. Эти извивающиеся, разбрасывающие искры змеи сорвались с мертвого
тела и, переплетаясь в шипящий клубок, пронеслись по насыпи, взрывая
тяжелые вазоны с розами.
Осколки керамики и комья земли разлетелись во все стороны. Описав
полный круг и разрушив все, что оказалось на их пути, молнии набросились
на Дункана. Электрические разряды пронзали тело, превращая уставшие мышцы
в стальные канаты.
Ноги Мак-Лауда подкосились, и он рухнул на клумбу в отцветающие цветы
и декоративную траву. Обжигающий поток ворвался в задыхающиеся легкие,
наполняя их болью и захлестывая горло резким привкусом крови.
Ослепительная вспышка разорвалась перед глазами, застилая весь мир
кровавой пеленой. На мгновение сознание бильярдным шаром вылетело из
черепной коробки. Змеи, шипя и извиваясь, еще раз облизали скованное
ремнями судорог тело и, поднявшись вверх, ушли в глубокую голубую бездну
осеннего неба.
На террасе появилась Ребекка. Волосы ее были растрепаны, а в руке она
сжимала кривой турецкий ятаган, очевидно, сорванный в спешке со стены.
Увидев лежащего без движения Дункана, она подошла ближе и медленно
склонилась над ним.
Мак-Лауд застонал и открыл глаза.
- Господи, - прошептала она, дотрагиваясь дрожащими пальцами до его
лица.
- Все в порядке.
Мак-Лауд приподнялся на локтях и сел. Подняв с травы лежащий рядом
зильбер, он протянул его Ребекке.
- Теперь это действительно принадлежит тебе. Можешь отомстить.
- Где он? - произнесла она, вытягивая шею и осматривая исковерканные
обломки вазонов и полуразрушенную насыпь.
- Он там, - Мак-Лауд поднял руку, неопределенным жестом указывая в
глубину сада.
Ребекка встала и сделала шаг в указанном направлении. Мак-Лауд быстро
поднялся на ноги и остановил ее, удержав за руку.
- На этот раз он не вернется, - стараясь не смотреть ей в глаза,
сказал он.
Ребекка опустила голову и, тяжело вздохнув, произнесла:
- Он использовал меня, чтобы выйти на тебя, - она молчала несколько
мгновений, раздумывая. - Все эти годы я пыталась отомстить за человека,
которого, по сути, никогда не знала.
В ее черных глазах вспыхнули искорки неприязни, а на лице появилось
брезгливое выражение.
- Но теперь уже все позади, - попытался успокоить ее Мак-Лауд.
- Такого сильного, как он, - словно оправдываясь, быстро заговорила
она, - я никогда не встречала. И когда я подумала, что он умер...
Дункан понял, что сейчас перед ее глазами встает страшная картина
трехлетней давности, до сих пор терзающая ее уставшую от бесконечной жажды
мести душу.
- Боже, - проговорила она одними губами, - какая я была тогда дура!
Она глубоко вздохнула, пытаясь прогнать навернувшиеся на глаза слезы.
- Ты была влюблена, - тоже прошептал Дункан, беря ее за руку. - Ты
любила его.
- Нет, - Ребекка покачала головой, - я была просто дурой.
Она снова сокрушенно вздохнула. Дункан поднял ее руку и поцеловал,
крепко сжимая тонкие сильные пальцы. Улыбка коснулась ее лица.
- Я верила, что никогда не встречу другого такого, - проговорила она.
- Но потом, - она сделала большую паузу и посмотрела Мак-Лауду прямо в
глаза, - я встретила тебя. Мне уже даже жалко, что я не встретилась с
тобой раньше.
Две большие слезинки сверкнули в ее глазах и скатились по щекам.
- Ничего, - Дункан сочувственно улыбнулся, - ты приведешь свою жизнь
в порядок, Ребекка.
- Конечно, - она кивнула. - Конечно, приведу.
Приблизившись вплотную к Мак-Лауду, она поцеловала его в щеку и,
быстро развернувшись, пошла по ступенькам лестницы в дом.
Дункан еще долго смотрел ей вслед, понимая, как много пережила эта
необыкновенно сильная женщина за последние несколько часов.
Поднявшись и вдохнув полной грудью свежий осенний воздух, он широкой
походкой направился прочь от дома, внезапно вспомнив о Ричи, которого еще
предстояло освободить из автомобиля Райнхардта.





Кристофер Лоуренс МАКНАМАРА

ГОРЕЦ (4)




ПРОЛОГ

...Если Вы спросите нас, откуда мы идем и куда, мы не сможем ответить
на ваш вопрос. Впрочем, когда мы задаем этот вопрос себе сами, - на него
тоже не находится ответа...
Мы знаем одно: мы есть. А вы, вопрошающие, - больше ли знаете вы о
себе?
И знаем мы - нам суждено совершить НЕЧТО. А вы - можете ли сказать
такое же о себе, вопрошающие?
И еще знаем мы кое-что о Пути, который лежит перед нами. Знаем мы,
что он не прям, а ступенчат - ибо не конечна каждая смерть, и удар меча,
отделяющий голову от тела, приносит лишь временное небытие. И мы снова
возрождаемся, чтобы вновь сразиться и вновь умереть... А потом - снова
сойтись в смертельном бою. В другом ГДЕ, в другом КОГДА...
И так - пока не останется один из нас во всей Вселенной.
Говорят, такое может случиться, - потому что каждая смерть, воистину
не будучи окончательной, все же уносит какую-то долю Силы. И когда Сила
исчерпается до конца...
Впрочем, никто не знает, что случится тогда...
И еще говорят, что было уже как-то раз: только один из нас остался
среди живущих. Но это не остановило круговорот возрождений.
Имя его, оставшегося, было... Впрочем, что вам до имени его,
вопрошающие?
И нет нам упрека за все злое, нет нам похвал за все доброе, что
творим мы на своем Пути. Не позор это для нас, не слава это для нас, - а
необходимость...
Во всех своих поступках мы вольны. Не вольны лишь свернуть с Пути. Не
потому, что не вправе, - а потому, что не в силах.
А когда завершится наш Путь, каким будет это завершение, и будет ли
оно вообще - неведомо ни нам, ни кому-либо другому...



1

...И сказал чей-то голос - спокойный, немного насмешливый, с легкой
хрипотцой:
- ...Нет двух миров - есть один мир, распластанный по обеим сторонам
межзвездного клинка, пронзающего бездну...


Да, хрипотца звучала в этом голосе, хотя не было у говорившего ни
губ, ни гортани, ни голосовых связок, чтобы передать интонации,
свойственные человеку.
И Конан вдруг увидел того, кто говорил. Увидел, хотя и сам он теперь
не имел ни глаз, чтобы видеть образы, - ни ушей, чтобы слышать слова.
Тело говорившего было словно соткано из звезд и клочьев туманностей,
голос шел волнами космического излучения, а седая косица на затылке
распласталась вдоль всего Млечного Пути, - но перед взором Конана он не
мог остаться неузнанным.
Ибо грош цена тому, кто не узнает своего Учителя, - в каком бы из
миров они не встретились.
- Здравствуй, Рамирес...
- Здравствуй, Конан.
(И пульсировала Вселенная от их разговора, взрываясь вспышками
сверхновых и зияя бесповоротной тьмой "черных дыр").
- Вот мы и увиделись снова.
- Да, увиделись. А разве ты удивлен этим? Я же предупреждал тебя, что
мы расстаемся не навсегда.
- Не навсегда. Но оказалось, что и не надолго.
- Значит, этим ты удивлен, ученик мой?..
- Удивлен. С момента нашего прошлого расставания миновало куда больше
времени.
- Ты, оказывается, еще не забыл эти слова - "время", "расставание"...
Значит, тебе еще только предстоит забыть их.
- Почему, Учитель?
- Ты еще спрашиваешь - почему... Неужели ты еще не понял, что сейчас
ты находишься там, где нет никакого "времени"? А такой вещи, как
"расставание" - нет не только здесь, но и вообще нигде...
- Начинаю понимать, Учитель. Поэтому мы и не можем никогда расстаться
с тобой на нашем Пути?
- И со мной... - прозвучал еще один голос.
И хотя в нем тоже не было ничего, что, по меркам живущих, определяет
тон, высоту или интонацию, Конан мгновенно узнал, что голос этот
принадлежит женщине.
Потому что тому, кто наряду с Учителем не узнает Возлюбленную, цена -
тот же грош...


Непрерывно менялись черты ее лица - лица, которое было подобно
голосу, - и Конан видел перед собой то дочь пастуха в домотканом платье,
которая приняла смерть в конце шестнадцатого века... То быструю в
движениях, улыбчивую женщину, которая вплоть до своей нелепой гибели на
самом рубеже второго и третьего тысячелетий продолжала интересоваться
старинным оружием.
А то - смуглую, с иссиня-черными волосами "профессиональную
террористку" (как окрестила ее недоброй памяти Корпорация), которой не
пришлось уйти в смерть, и которая - вот она, рядом с ним...
Нет, все они теперь рядом с ним! Все трое...
(Это "рядом", опять-таки по меркам живущих, протянулось на множество
световых лет, - но не существовало теперь Расстояние, как не существовало
и Время).
Все трое... Герда, Бренда, Луиза.
Три лица - и одна сущность. И даже не три лица - одно, словно бы
трехликое.
Не обычным сходством схожи они, не простым бесхитростным сходством
кровников - сестер, дочерей, племянниц... Некое высшее сходство, высшее
родство проскальзывает в их чертах, сливая женщин воедино.
- ...И со мной тоже, любимый. Со мной тоже не расставался ты на Пути
прежде, не расстанемся и впредь...


И снова длился разговор, который не был разговором. Двое мужчин
спорили, а женщина смотрела на них с бесплотной улыбкой.
Смотрела то как мать, то как дочь.
Словно не доспорили они в земной жизни... Словно результат их спора
мог что-то изменить в их прошлом или грядущем...
Все уже решено заранее - и прошлое, и грядущее записано в некой Книге
Судьбы.
Надо только уметь ее читать...
Что ж - есть дело мужчин. Спорить, рубиться, прокладывать Путь, а
дело женщины - следить за их спором с улыбкой и читать будущее в Книге
Судьбы...


- Значит, и это еще не конец моего Пути?
- Путь не имеет конца. То, что ты прошел, - его первый отрезок.
Ступень. Та ступень, которую бессмертные преодолевают только в смерти. Ты
же, единственный из всех, - в бессмертии ее преодолел.
(И - женский голос вдали, почти за пределами слуха:
- И меня взял с собой, любимый... Взял смертную - в бессмертие...).
- И что же, теперь мне опять предстоит быть предводителем, быть не
"за", а "против"?
- А уж это Судьба решит... Не ты и не я.
- Снова предстоит мне жребий сей... Есть ли в том польза?
- Да, снова. А польза - есть. Ведь каждая победа над силами Зла
уменьшает общую власть Зла во Вселенной.
- Ты повторяешь мою мысль, Учитель... Но ведь я никогда и ни с кем ею
не делился.
- Все-таки ты - хэгиш... Помнишь, что такое хэгиш?
- Помню...
- Ну так и не задавай глупых вопросов! Когда сливаешься с
Мирозданьем, - нет для тебя больше тайн...


...Они говорили минуту или вечность, то протягиваясь бесплотной
двойной струной через половину галактики, то исчезая в мельтешении
элементарных частиц. И со все той же улыбкой слушала их женщина.
А больше некому было их слушать...


- ...Знаю я лишь одно, - говорил Катана, - именно от тебя зависит
будущее, которое наступит после бессмертия. Я сам учил тебя сражаться
достойно и ни разу не был в тебе разочарован. Неужели настала пора?
- Не настала еще, Учитель... Я не отступлюсь от того, что мне
предначертано. Но тяжела ноша сия...
- Знай же и ты: один из нас, из бессмертных, будет сопровождать тебя
в твоей новой жизни.
- Это будешь ты, Рамирес?
- Нет... Не я... - эти слова Катана произнес чуть слышно.
- Почему? Разве есть хоть кто-нибудь, равный тебе?
- В том-то и дело... Ты, - хотя некоторые вещи ты оцениваешь с редким
идиотизмом, дорогой мой хэгиш, - все же теперь превосходишь меня по Силе.
Но превосходишь, скажем так, чуть-чуть...
- Тем более - значит, мы сможем объединить нашу Силу, сложить ее
воедино!
- Браво! Ты, оказывается, усвоил одно из действий арифметики -
сложение! Но здесь работают куда более сложные расчеты, ученик мой... Сила
не складывается - там, где сходятся несколько источников, вступает в
действие лишь один из них. Самый мощный!
- И этот источник сейчас - во мне?
- В тебе, Конан!
- Но значит...
- А значит это вот что: я не смогу тебе помочь. Но и помешать - не
помешаю. Слишком велико для этого мое знание, мой опыт. Да и мастерство
боя мое - велико...
- Должен ли я так понять тебя, Учитель, что мой новый спутник должен
не помогать мне, а...
- Именно! Именно так! Только препятствия укрепляют душу, только
забота о ком-то, менее сильном, поможет в полной мере раскрыться твоей
собственной Силе.
- Вроде того, как советуют при трудных переходах через горы: если ты
сам силен, - не бери себе в напарники кого-нибудь почти столь же сильного.
Пусть напарник твой будет из слабых - женщина, подросток...
- Вот ты и понял меня, Горец...


...Женщина, подросток...
Женщина? Он сказал - женщина?!
И хотя Конан не высказал свою просьбу вслух, женщина уже догадалась
обо всем.
- Да, любимый. Если ты пожелаешь, я буду сопровождать тебя. Но прошу
- не желай этого...
- Почему? Ты не хочешь быть со мной, Луиза?
- Глупый, глупый... - и рука женщины, сотканная из звездного сияния,
нежно коснулась щеки Конана.
- А разве могу я быть НЕ с тобой, любимый? Ведь только что было
сказано - расставанья нет. А даже не будь это сказано - неужели ты мог
подумать, что мы расстанемся с тобой?
- Прости меня, Бренда...
- Для того, чтобы быть с тобой, Конан, - мне нет нужды сопровождать
тебя. Я и так буду рядом. И если я понадоблюсь тебе...
- Я понимаю. Прости, Герда...
- Если я понадоблюсь, - тебе не придется даже звать меня. Я приду
сама. В любой беде. Всегда. Везде. Сразу. Сколько бы ни было между нами
лет и километров.
- Я понимаю, любимая.
- Именно поэтому я прошу: не зови меня себе в спутники. Я ведь тоже,
как и твой Учитель, не смогу тебе помешать, а значит...
- ...А значит - моя Сила не сможет раскрыться в полной мере. А она
должна раскрыться... Что же, значит, таков мой жребий.


- Да, таков твой жребий, ученик мой, - и нет в поднебесье жребия ни
тяжелее, ни достойнее. С тобой ли твой меч, Конан? Остер ли он?
И откуда-то из пустоты упала в ладонь Мак-Лауду украшенная драконьей
головой рукоять. И сверкнул клинок катаны, пронзая космическую бездну
звездным ручьем...
И два мира смотрели друг на друга, разделенные изогнутой полосой
клинка. Зайст и Земля.
В каком из них надлежит сотворить НЕЧТО, еще неведомое? Где упрятан
ключ, позволяющий открыть дверь к будущему, что наступит после бессмертия?
Или ключ тот сокрыт не в этом парном мире, а где-то дальше, в любом
из иных миров - сколько их там есть?..
Но уже сорвалась с мечевого острия голубая искра Силы, пронзая бездну
пустоты...


Конан так и не успел - вернее, не смог - назвать имя того, кого хотел
бы он иметь своим спутником.
Холодная искра коснулась и его тела. Нет, его не наполнила боль, как
это бывало раньше, когда вступала в свои права Сила, - но перед внутренним
взором Мак-Лауда пронесся яростный вихрь, сметая мысли, перемешивая пласты
сознания...
Глаза в глаза единым взглядом смотрели на него люди - все, с кем он
сражался, кого любил и даже просто встречал за свои пять веков. И ожидание
было во взгляде том.
А крохотная космическая пылинка, которая была Конаном, стремительно
неслась по темному тоннелю к пятну ослепительно-яркого света. И взгляд
следовал за ней.
(Смертный так - умирает. Бессмертный - возвращается к жизни).
Той частицей своего существа, которая не растворилась еще в жутком
упоении стремительного лета, Конан еще пытался узнать кого-нибудь из
смотревших ему вслед. Но - не преуспел в той попытке.
И вдруг, вопреки его ожиданиям, даже вопреки его воле, - одно лицо
предстало перед его глазами, отделившись от миллионноликой стены. Мужское
лицо с резкими очертаниями, упрямой складкой, круто перерезающей лоб...
Кто это был - Конан так и не смог распознать тогда.


Удар. Хруст. Упруго ломаются под весом низвергшегося на них тела
мокрые стебли.
Огни близкого пожарища багрово тлеют, перерезая почти непроглядную
тьму. Где-то вдалеке слышно пронзительное ржание - визг обезумевшей
лошади.
Какой это мир? Какой век?


Вот так он вернулся в край, где войны веселы, а песни грустны.


Говорили в старину: никто не войдет дважды в одну реку, ибо в
следующий миг и он не тот, и река не та...
Даже в почти непроглядной тьме мудрено было Мак-Лауду не узнать эти
края. Пусть разум и забыл бы - душа не забудет...
Преходящи люди Земли Скоттов, но вечны ее холмы. Вечны скалы и
плоскогорья, поросшие вереском, способным укрыть коня вместе со всадником.
Вечен рев прибоя в узких фьордах, прорезающих линию побережья.
И вечны легенды...


Да, грустны хайлендские песни, и заунывна музыка-пиброх, рождаемая в
кожаных утробах волынок. И каждый волынщик бережет родовое плетение
музыкального узора, передавая мелодию пиброха старшему сыну с не меньшей
заботливостью, чем цвета клановой юбки или старинный меч-клеймору.
А слова бродячих бардов, у которых нет даже волынки, да и вообще
ничего нет, кроме серебряно звучащего голоса да ножа с выгравированным на
лезвии цветком чертополоха за отворотом чулка, - слова их бывали веселы,
бывали задорны.
Но потаенная печаль проступала сквозь это веселье...
И задорен буйный шотландский танец - флинн. Однако мало веселья
проглядывает в желании танцоров "подержать судьбу за бороду", когда они,
распаленные пляской, перескакивают через скрещенные в ярде над полом
лезвия клеймор.
При этом отнюдь не специально для танца изготовлены эти мечи или
палаши с огромной, словно щит, гардой, которые здесь тоже зовутся
клейморами. Клинок каждого из них отточен до смертельной остроты... Когда
танцующие откружатся в вихре флинна, эти клинки займут свое прежнее место
в ножнах на левом бедре.
И выйдет носитель клейморы на вечернюю дорогу, ежесекундно готовый то
отразить нападение разбойников, а то и присоединиться к ним - по
обстоятельствам...
Да, именно так! Бедны хайлендские плоскогорья, неурожайна земля, а
овцы, пасущиеся на вересковых пустошах - худы и малочисленны. И
пресловутая шотландская скупость - отсюда же...
Зато каждый член клана, даже не получивший права на дворянское
звание, носит на поясе меч либо палаш, а за отворотом чулка - нож с
гравировкой в виде цветка чертополоха.
А под крышей каждого дома, надежно укрытый за стропилами, ждет своего
часа большой лук длиной в рост человека и два колчана легкоперых стрел.
Реже - не лук, а арбалет: дорог и сложен в изготовлении он для нищего
хайленда, легче уж полудюжиной луков обзавестись...
Еще реже хранится за стропилами то, что порой приносит победу, но
никогда не приносит чести: Жезл Запрета...
(Нет, Запретные Жезлы - это из иного мира, иного времени. Хотя есть
ли оно - иное время? Не все ли времена слиты воедино?
Но все-таки...)
Все-таки: хранится за стропилами то, что порой приносит победу, но
никогда не приносит чести. Мушкет с кремневым замком или аркебуза с замком
фитильным. Вымененные, краденные...
(Да, вот так - правильно. Это Земля, а не Зайст).
...Вымененные, краденные или добытые в бою на землях своих южных
соседей - "сассэнах", которыми правит ныне гордая и чопорная Рыжая Бес -
королева-девственница [Елизавета Тюдор (1533-1603) - королева с 1558 г.].
И все это: клинок, стрела или огневое зелье - ежеминутно готово пойти
в ход...


Про каждого юношу, что входит в возраст, приличествующий браку,
первым делом спрашивают: "Чей он сын? Какого клана?"
Второй же вопрос таков: "Много ли овец он угнал?"
А вопрос третий: "Много ли снес голов?"
И трудно поверить, что в эти же годы Европа принимает второе-третье
поколение "людей Ренессанса". Уже умер Рафаэль, умер Микеланджело, родился
и даже успел написать часть пьес Шекспир... И свой университет есть уже
чуть ли не в каждом из больших городов...
(Но не в Эдинбурге! Правда, он появился там вскоре, однако лишь
потому, что Эдинбург находится на землях лоулендеров, которых горцы
Хайленда не признают за подлинных шотландцев).
А хайлендская знать, возглавляющая кланы, - это не великолепные графы
и бароны континента. И даже не строгие, сдержанные в одежде и проявленных
чувств лорды, из которых состоит двор Рыжей Бес.
Одеянья их скроены из холста и кожи; вместо дворцов у них -
замки-крепости; и боевые клейморы носят они вместо полуигрушечных шпаг с
вычурными эфесами.
Нет, не дворяне они в прямом смысле этого слова. Скорее -
предводители отрядов, скроенных по единству крови и жизненного
пространства. Вожди племен. Таны.
Таны...
Есть среди них такие, как Эйн Глен-Финенский, который остановил
расправу над тем, кого считал невиновным. Остановил - рискуя своей жизнью,
жизнью и покорностью своих соплеменников.
Но есть и такие, как Мак-Бет Гламисский, что опозорил родовой замок,
пролив там кровь заночевавшего в замке сюзерена, - с целью завладеть его
уделом.
Последних - таких, как Мак-Бет Гламисский - больше. Словно и не
пролегла между кланами Мак-Бетов и Мак-Лаудов пропасть глубиной в пять
веков.
И гонят таны своих пастухов, каждый из которых два месяца в году -
воин, и своих воинов, каждый из которых девять месяцев в году - пастух, в
бессмысленные войны на земли соседних кланов.
Впрочем, гонят ли? Попробовали бы не погнать... Тогда, пожалуй, сами
прогнали бы таких танов воины-пастухи... Прогнали - и посадили на их место
других, более лихих и воинственных.
Вот отчего трещат на вересковых холмах копья, звенят доспехи,
сшибаются, плюясь искрами, голубоватые клинки.
Вот отчего после выигранного боя победители начисто вырезают
побежденные кланы. Это - если суров их тан, тан-победитель.
Если же тан мудр, добр и честен, - то вырезают лишь мужчин и
мальчиков захваченной деревни...
А уж если мудр, добр и честен тан настолько, что эти черты его
характера вызывают даже некоторый ропот среди одноплеменников (как роптал
на Эйн Гуса клан Мак-Лаудов), - то тогда тех из мальчиков, кто по малому
возрасту своему не достает еще макушкой до уровня тележной оси, оставляют
в живых.
(Редко, очень редко бывает такое. В стране, живущей законами кровной
мести, обычно не рискуют сохранять жизнь возможному мстителю - "из гнид
вырастают вши!").
Но не глумятся над мертвыми. И не нападают врасплох, обеспечив себе
безопасность ночью или туманом. А золото, награбленное у побежденных, -
это золото быстро расходится, не обогатив победителей. Ибо при всей
воспетой многими шотландской скупости, не стремятся хайлендеры копить
ТАКИЕ деньги.
И никогда во время боя тан не сможет вообразить для себя иного места,
нежели в первых рядах атакующих.
А уж тем более немыслимо, чтобы кто-нибудь вмешался в ход
единоборства, если во время боя два воина не просто сошлись в схватке, а
успели выкрикнуть друг другу старинный вызов на поединок.
И вовсе безразлично при этом, принадлежат ли поединщики к
благородному сословию или нет. Все равно вмешательство недопустимо... Ни у
кого даже мысли такой не возникнет - помогая своему поединщику, нанести
врагу удар в спину.
Даже если от этого и зависит исход не одного поединка, а всей битвы.
А следовательно - жизнь своего клана.
Но горцы твердо знают, какими тропами следует ходить, а какими - не
следует...
Вот почему Черный Воин, недоброй тенью мелькнув на хайлендском
горизонте, тут же исчез с него. Хотя он и не успел в полной мере
осуществить свою цель...
Но - не может быть для Крагера среды более чуждой, чем окружение
воинственных горцев. Совсем иные источники питают их воинственность! И не
по силам Крагеру долго носить личину Мак-Крагера.


Да, ведома горцам тропа чести. И не боязнь это проклятия со стороны
мага Мерлина или феи Морганы.
(Не очень-то и верят ныне, кстати говоря, в Мерлина и Моргану...
Поди, не десятый век на дворе, - а как-никак, конец шестнадцатого столетия
от рождества Христова!).
Просто если не уважать противника - то и себя незачем уважать.
Все горцы Хайленда наполовину язычники - и те, кто считает себя
католиками, и те, кто к протестантам себя причисляет. Для всех них начало
пути в Авалон - шотландский рай - лежит на клинке вражеской клейморы, что
после славной битвы исторгнет душу из тела. Вот отчего говорят: веселы
войны!
Если кровь - пусть она льется рекой! Если легли трупы - пусть они
громоздятся грудами! Почти неведомо хайлендерам примирение, и в ненависти
они заходят едва ли не столь же далеко, сколь и в дружбе.
Или в любви...
Этот путь жесток, но честен. По нему можно идти, не уродуя
собственную душу.
Во всяком случае, какое-то время...


Да, надолго выпал Хайленд из хода истории. Будто застрял он в той
эпохе, когда викинги плавали вдоль побережья на узких, хищных ладьях,
увенчанных драконьими головами.
Но, может быть, за то и ценят Северную Шотландию? Многое не сумела
она приобрести, - но многое сумела и не утратить.
Как знать, не оттого ли столь богата Шотландия мудрецами и поэтами,
что ежеминутно нависающая над головой смерть заставляет с особой тонкостью
чувствовать жизнь...
И не оттого ли и сейчас, и через многие века во всем мире будут жадно
слушать баллады шотландских горцев, любоваться неповторимым узором тартана
или многоцветьем росписи старинных книг...
А во время клановых праздников потомки хайлендеров, которых разметало
по свету от Аляски до Австралии, неизменно облачаются в одежду и цвета
своего клана - юбку-килт, плед и клетчатую шапочку. На пояс же цепляют
споррэн - огромный кошель из тюленьей шкуры.
И говорят о себе в такие дни лишь во множественном числе: "Мы -
Мак-Интайры из Лэрга"... "Мы - Канингемы с Барра..."
"Мы - Мак-Лауды из Глен-Финен..."
Но все же, все же...


Говорили в старину: не получит мертвый ни пенни, ни травинки, ни
клока шерсти с худой овцы - будь он тан или последний свинопас.



2

Все же опасно дергать судьбу за бороду.
И лгут те, кто говорит о веселых войнах, - даже если правы они насчет
щемящей грусти хайлендских баллад. Но оттого, быть может, и грустны песни,
что войны длятся веками, и не видно им конца...
А погибнуть с честью - можно лишь для себя. Для твоих родных и
близких ты просто гибнешь - и малым облегчением становится для них
завоеванная тобою честь...
...Конан встал. Предрассветная прохлада коснулась его тела холодными,
влажными пальцами. Небо на востоке уже начинало окрашиваться алым - будто
кровь вытекала из широкой, в пол-горизонта, раны.
Сколько времени он пролежал так, прислушиваясь к своим мыслям?
Долго. Достаточно долго, чтобы угли близкого пожарища почти
прогорели, а визг смертельно раненной лошади вдалеке сменился глухим
хрипом.
(Помнил Конан: лошади крепки на рану. Долго они цепляются за жизнь -
и умирают медленно, трудно).
Рядом с багровыми углями обозначился парно сверкнувший огонек. Волк?
А вот еще две зеленые светящиеся точки чуть в стороне. И еще...
Ого! Целая стая!


Не верьте, если скажут, что волк боится огня. Он отступит перед
горящей палкой, но лишь постольку, поскольку она опасна, поскольку может
обжечь. Перед обнаженным клинком он будет отступать точно так же.
Осторожно, но без панического страха. Будет отступать, пятиться - и
скалить зубы, выбирая момент для атаки.
Стая - не отступит.
И вдвойне не верьте, если скажут вам, будто боится волк человека, не
решается напасть на него, даже мучимый голодом. Не верьте, хотя это и
правда... иногда.
Дана волку сила - хотя и меньшая, чем у самых грозных хищников; ум же
- несравненно больший. И скорость движений, и тонкое чутье. И способность
сбиваться в стаи, действовать согласованно...
Лучше любого другого зверя знает волк пределы возможностей своих,
своего врага, своей добычи... Отличит он ружье от палки, выстрел - от
удара по камню. И остерегаться волк человека стал лишь тогда, когда
осознал, что человек опасен. Любой, даже невооруженный.
Потому что в ответ на гибель безоружного одиночки раскинет облава
цепь загонщиков, взмоют в воздух вертолеты с охотниками, промчатся по
земле машины, неся в кузове десятки стрелков, палящих во все живое...
Но это - не сейчас. До этого еще несколько веков.
Пока что волк не испугается одиночки, особенно, если нет у того
оружия дальнего боя.
Стая же - тем более не испугается... Нелегко отбиться от стаи
пылающим факелом, и мечом - не легче.
Меч-катана был у Мак-Лауда на поясе. Никогда они не расставались друг
с другом - Горец и меч.
Да, именно так! Меч имеет свою душу, у него есть своя цель, свой
Путь... Даже в небытие - или, наоборот, в сверхбытие - они отправились
вместе. И вместе же вернулись оттуда.
Но зверей - десятка два, и они, скорее всего, привычны ускользать от
клинкового удара. Правда, с такими мастерами меча им встречаться явно не
приходилось...
И все-таки - хватит ли у него силы и внимания на всех них, если
кинутся разом?
Почти наверняка хватит.
Почти.
Плохая это смерть - от смрадных клыков. Плохая даже для
бессмертного... Недостойно воина - носить на теле шрам от первой раны,
повторяющий контуром волчью челюсть, а не вражеский клинок.
Правда, сейчас осень (или весна? Во всяком случае, снега нет),
кормная пора. В бесснежное время звери не должны быть столь голодны, чтобы
идти на риск смертной схватки...
Но мало ли что бывает! Если на то пошло, в бесснежье волки обычно и
не собираются в многочисленные стаи.
...Все эти мысли мелькнули на краю сознания Конана за тот неуловимо
краткий миг, когда он, обнажив изогнутое лезвие, шагнул навстречу стае.
Мелькнули и исчезли. Так пролетающая птица мелькает в поле зрения
человека, идущего в бой...
Стая не приняла вызова. Не допустив человека и на дюжину шагов, волки
исчезли, растворились в тумане. Будто и не было их.
А подойдя к тому месту, где только что кружились серые тени, Мак-Лауд
сразу понял все.
Понял он, что не голод, требующий охоты на опасную дичь, сплотил
зверей в стаю. Наоборот - сытость собрала их на этих холмах, возможность
легко прокормиться.
Несколько людских трупов, обглоданных до неузнаваемости, лежало на
пепелище. На некоторых еще сохранялись остатки одежды, но ни доспехов, ни
оружия не было: все унесли победители.
И вовсе не было у волков нужды рисковать жизнью, атакуя готового
защищаться путника. Им сейчас человечина доставалась задаром.
Потому что сотнями и сотнями тел устилает землю очередная
междоусобная бойня.
А то, что догорало неподалеку, было остатками дома. Точнее,
нескольких домов. А еще точнее - поселка...
И тут вдруг еще один огонек сверкнул вдали - заколебался, мигая. Не
похож он был ни на далекий пожар, ни тем более, на глаз хищного зверя. Так
колышется на ветру огонек масляного светильника.
А потом откуда-то с той же стороны донесся лай собаки. Дважды
тявкнула неуверенно она - и завыла долго, протяжно, словно над
покойником...


Говорили в старину: если ты, заблудившись ночью в горах, увидишь
далекий огонь - не иди на него, он у тебя последние силы отнимет. Но если
услышишь ржанье, лай, блеянье овец - ступай смело. Недалек будет твой
путь, ибо недалеко летят звуки жилища...



3

Это был обычный хайлендский дом: таким и должно быть жилище горца
среднего достатка. Обложенная дерном крыша - не враз подожжешь ее! Тяжелые
двери - надорвешься, выламывая! И узкие, словно бойницы, пролеты окон:
оттуда, при нужде, можно отстреливаться.
На случай же крайней нужды рядом высилась родовая башня, сложенная из
дикого камня. В ней нет ворот, лишь узкий лаз между двух бойниц на высоте
семи ярдов, под самой крышей. Туда взбирались по приставной лестнице - и
туда же затем эту лестницу втягивали. А втянув - сиди, пока не устанут
враги штурмовать, либо пока не кончатся в башне запасы воды и пищи...


Было видно при свете фитиля, плавающего в масляной плошке: лежит на
кровати лицом вверх человек, до пояса прикрытый клетчатым пледом. Поперек
живота у лежащего проходит холщовая повязка, насквозь пропитанная кровью.
И девушка сидит рядом с ложем, - волосы цвета льна рассыпались у нее
по плечам, а дрожащие губы шепчут не то молитву, не то заклятье...


В прошлый раз - в этом же году, но почти семь веков назад - все было
не так. Вернее, не совсем так.
Воистину: не войдешь дважды в одну реку...
А как было?


Было же - так:
Снова стонали волынки, снова собравшиеся горцы пили светлый эль и
дымящуюся "воду жизни", снова хвалились друг перед другом собственными
подвигами - и нелегко было отличить в их речах правду от вымысла.
Потом настал час состязаний. И мерились между собой юноши в беге до
вершины крутого холма и обратно, сравнивая выносливость и уменье владеть
своим дыханием. Играли в кэбер, бросая на дальность шестиярдовое бревно, -
сравнивая силу. И стреляли по подброшенным в воздух клетчатым шапочкам,
меткость равняя.
В конце же соревнований мерились в воинском искусстве, сходясь в
ножной борьбе. Ведь чтобы прижать противника спиной к земле, используя при
этом лишь ноги, - тут и точность нужна, и умение рассчитать свою силу, да
и сама эта сила, конечно.
(Кулачный же бой и борьба британская, с применением рук - не в чести
были. Пусть женщины в своих сварах друг друга за волосы таскают! А мужчине
руки в бою нужны лишь для того, чтобы держать в них оружие...)
Не так уж много лет назад еще одна воинская забава практиковалась:
встанут двое друг против друга, мечи наголо - и пошел свист стали...
Нет, не сражались - проверяли мужество и выдержку друг друга. Чуть
шевельнулся, отклоняясь от сверкнувшего вплотную перед лицом железа, даже
мигнул, даже просто бровью дрогнул - уходи, понурив голову, с ристалища,
под насмешки зрителей.
Так продолжалось, пока девятнадцатилетний Дарда Мак-Лауд, сын
Криденбелла, не разнес череп своему сверстнику, Лох Мак-Лауду, сыну Дайн
Кехта.
Быть может - случайно.
А быть может - оттого, что оба были влюблены в юную Айфе, дочь
Эохайда, а Айфа не давала явно знать, к кому из двух она благоволит
больше.
Взялись тогда за оружие отцы Дарды и Лоха. А за ними вслед - братья
отцов, друзья отцов, друзья отцовских братьев...
И уж грозила кровная месть ополовинить клан Мак-Лаудов.
Тогда собрались старики клана и, обсудив, постановили: смерть на
состязаниях убийством не считать. И освободили род Дайн Кехта от права и
долга кровников, позволив роду Криденбелла внести за кровь выкуп половиной
своих стад, третью оружия и четвертью золота, которым владела семья.
А потом еще одно решение вынесли старики: впредь, чтобы избежать
повторения такого, - не быть на состязаниях мечевой игре...
И мудрым было решение это, но с завистью косилась молодежь на
сидевшего в рядах зрелых воинов Дункана Мак-Лауда. Он, ныне
тридцатилетний, был последним из победителей клинковых игрищ, превзойдя
выдержкой в тот самый день одного за другим четверых противников.
Эндрю Каннингхейма он одолел тогда, из рода Каннингхеймов с горы
Балвери, за ним подряд трех молодых Мак-Лаудов: Балода, Майкла и Дарду.
(Того самого Дарду, который минуту спустя пролил кровь своего
единородца, - что и послужило концом состязаний...)
А сейчас Дункан в игрищах не участвовал: как по возрасту (был он
зрелым бойцом, закаленным во многих битвах - и не было нужды ему, подобно
юношам, доказывать свое мужество), так и по другим причинам.
Знал он (многократно было проверено!), что нет ему равных. Ни на
дубинках, ни на мечах. Ни в стрельбе, ни в борьбе. Но знал это не он
один...
Ведал об этом также Ронар ап Форгейм Мак-Лауд. А Ронар недаром звался
таном, главой клана Мак-Лаудов. Перед боем же не следует вызывать
неудовольствие тана, - ведь завтра именно он поведет свой род на врага...
Но все же хмуро косился тан в сторону Дункана: очень ревнив был он к
чужой славе. И так же хмуро провожала Дункана взглядами тройка остальных
ап Форгеймов, братьев Ронара.
...А Дункан пил, смеялся и пел песни наравне со всеми - и вскоре
подозрения оставили четырех братьев. Успокоившись, они тоже отдали дань
элю и виски.
И ночь, накинув на Мак-Лаудов черное одеяло с прорехами звезд,
застала весь клан в состоянии, весьма отдаленном от трезвого.
Если бы враг атаковал этой же ночью - благо, кроме звезд светила и
полная луна... Да, тогда враг снискал бы легкую победу.
Но враги - клан Фархерсонов, с которыми Мак-Лауды не поделили
пастбищные земли, - были сейчас не более трезвы, чем те, с кем им
предстояло драться наутро. Да и вообще - мерзостью почитают горцы нападать
при свете лунного диска на спящих неприятелей...


Утро застало их там же, где и вечер, - кого за пиршественным столом,
а кого и под ним...
С первым криком петуха с трудом приподнял тан Ронар над столешницей
тяжелую похмельную голову и повел по сторонам мутным взглядом.
Ко второму петушиному крику взгляд Ронара ап Форгейма приобрел
осмысленность.
А к третьему - встал тан на ноги, почти не качаясь, и поднес к губам
медный рог, служащий для подачи сигналов.
И когда затрубил он, раздувая легкие, - зашевелились вокруг
Мак-Лауды, стремительно, до звона в ушах, трезвея, будто пробуждалась от
векового сна фианна Финна Мак-Хумайла [Финн Мак-Хумайл - легендарный вождь
древней Шотландии; фианна - священная дружина, члены которой считались
друг другу братьями; согласно легенде, Финн и его фианна, совершив
множество подвигов, удалились в глубокую пещеру, где пребывают и поныне в
непробудном сне, ожидая, когда кто-нибудь проникнет в пещеру и протрубит в
боевой рог Финна].
И каждый шарил вокруг себя руками - ища оружие, проверяя, на месте ли
доспехи...
...А где-то далеко, за грядой холмов, пробуждались и осматривали свое
оружие Фархерсоны.


Говорили в старину: зло есть добро, добро есть зло...



4

Говорят: каждое сражение начинается задолго до своего начала... Это
значит - надо тщательно блюсти ритуал, предшествующий бою. Ибо от него
многое зависит...
Зависит готовность воинов сражаться. Зависит вера их в своего
предводителя.
А более всего - благосклонность судьбы...
Древний бог войны Ангуз - а именно ему, а не Распятому Богу, в
глубине души молится перед битвой каждый хайлендер - ревностно следит,
чтобы до мелочей соблюдались стародавние обычаи!
Трудно сказать, как повернулось бы дело, если бы Ронар, согласно
древнему правилу начала войны, вынул боевой нож из-за отворота правого
чулка и переложил его вместе с кожаным чехлом по внутреннюю сторону ноги.
Наверно, Ангуз был бы доволен...
Но - не дотянуться было тану до своего чулка. Да и не было с ним в
этой битве традиционного ножа с топазом, вправленным в рукоятку.
Сплошной доспех испанской работы покрывал тело тана, от сапог до
макушки облив его блеском полированной стали. И помехой оказался бы
шотландский клинок для кованого точно по ноге наколенника.
Четыре комплекта таких лат - франкского образца, но толедской выделки
- имелись в клане Мак-Лауд. А больше едва ли мог позволить себе и
королевский двор.
И, действительно, - неимоверно дорог подобный доспех, простому горцу
не скопить на него и за дюжину жизней. А король Джеймс небогат, беднее
многих из своих подданных.
Итак, тяжкие латы облегли тело четверых ап Форгеймов, а головы их
скрылись под глухими шлемами. Не шлем-салад это был с половинным забралом
- любимый наголовник хайлендских рубак. И не шлем-морион, применяемый
стрелками, который, обеспечивая хороший обзор, оставляет открытым лицо.
Четыре глухих армэ - горшковидных шлема - венчали головы тана и его
братьев. Человека, надевшего такой "горшок", почти невозможно поразить ни
в голову, ни в шею.
Однако и сам он немногое сумеет увидеть сквозь узкую щель забрала...
Вот почему редко применяли сейчас армэ - легко в нем уберечь себя, но
трудно следить за своими и врагами, трудно удержать нить управления боем.
А утратив эту нить - и себя не сбережешь...
Впрочем, именно на сей раз четверым рыцарям в доспехах высокой защиты
надлежало сыграть свою роль... И чем неожиданней будет эта роль - тем
неожиданней, быть может, окажется финал спектакля.
Спектакля, где нет зрителей, а расплата за участие в игре - жизнь...


Встали под вековым дубом, высящимся на окраине селения, четыре
оруженосца. И каждый держал под уздцы рослого коня, тоже заключенного в
сталь поверх стеганой попоны.
А через сучья древнего дерева были переброшены толстые канаты. С
одного конца каждого из них была укреплена планка сидения, а за другой
конец взялось по несколько здоровенных парней.
Тяжело, со звоном ступая, подошли к лошадям латники. С каждым шагом
они глубоко впечатывали в вереск железные башмаки, оставляя на зелени
черные шрамы.
А потом сели тан и его братья на планки-сидения. И взлетели вверх,
когда потянули дюжие руки за канаты, переброшенные через ветви дуба.
Взлетели, как мальчишки на качелях... Или как казненные - на
виселицах.
Взлетели - и опустились в седла с высокими, словно спинки кресел,
луками.


Усмехнулись при виде этого старейшины клана: в их время - не так
латники на коней взбирались... Когда они, старейшины, были молоды, - любой
рыцарь, даже из самых тяжеловооруженных, сам ногу в стремя ставил, сам,
без подсаживающих, взгромождал свое тело в седло.
Эх, молодежь изнеженная пошла... К чему только придет Хайленд еще
через пару-тройку поколений?!
Как знать... Быть может, и правы старики. Шестнадцатый век на исходе,
до конца его меньше лет осталось, чем требуется младенцу, чтобы дорасти до
юношеского возраста.
И - отвыкли уже воители от тяжести полной брони, забыли о том, что
для их дедов она была привычней, чем тяжесть нарядного камзола.
А с другой стороны...
С другой стороны - разве найдется старик, который не был в молодости
сильнее, чем сам Финн Мак-Хумайл? Который бы стоил в бою меньше, чем
десяток его никчемных, изнеженных внуков?
Который не жалел бы настоящее - время мельчающих людишек, и не
печалился о будущем - времени людишек, вконец измельчавших?


Сначала двигались шагом, сберегая силы коней. И лишь когда до
противника оставалось не более полета стрелы, - рванули галопом.
Не очень-то далеко бьет шотландский лук, куда слабее, чем большой лук
английских йоменов. Шотландский полет стрелы - от силы четыре сотни ярдов.
Это расстояние конница, летящая во весь опор, преодолеет от силы за
пол-минуты.
Пол-минуты - не так уж мало...
За такой срок можно прицельно выпустить три-четыре, а при умении -
даже весь колчан стрел. И каждая из них может наповал сразить даже
панцирного ратника...
Но не только дальнобойностью уступает лук Единорога луку Льва...
[Единорог - традиционный символ Шотландии; лев - Англии.] Пробивной силой
- тоже. Да и меткостью, само собой. И лучникам Фархерсонов не хватило ни
мощи рук, чтобы пробить стрелой полудюймовую сталь, ни зоркости глаза,
чтобы послать пернатую смерть в щель стыка доспехов.


Перед фархерсоновским войском ровными линиями выстроились шеренги
пехотинцев. В пять рядов. Копья - на руку, щиты - перед собой...
И невозможным казалось погнать коня на щетинившуюся копьями стену.
Строй пехотинцев плотен, копья - длинны, задние ряды кладут древка на
плечи передним, так что на каждого всадника одновременно смотрит два
десятка граненых наконечников.
Это остановило бы обычную конницу. Вот именно - обычную...
А встречи с конным клином, во главе которого неслись не люди -
железные статуи - не ждали. И не были к ней готовы.


Возможно, лошади встали бы на дыбы, начали отворачивать. Но стальные
оголовья коней содержали шоры - наглазники, выдуманные как раз для того,
чтобы не дать им смотреть прямо перед собой, не позволить испугаться.
Люди - не испугаются... Человек может заставить себя взглянуть в
глаза костлявой старухи без дрожи.
Единственный из всех живых тварей может это он...
...Когда со свистом раздался в стороны вереск и, выставив пики,
галопом вылетела вперед четверка сыновей Форгейма, строй пеших копейщиков
не дрогнул. Разом выставили они свое оружие навстречу смерти.
Но не было уже никакого толку от их мужества и воинского уменья.


Четыре рыцаря, сомкнувшись настолько тесно, что их колени почти
соприкасались, возглавили атаку клана.
И страшен был таранный удар, удесятеренный конским разгоном и
тяжестью сплошной брони.
А сзади - рев, топот, клочья грязи из-под копыт, залепляющие лица, и
так почти не различимые под шлемами, - скакали остальные Мак-Лауды,
вооруженные более скромно и разномастно...


Говорили в старину: если суждено чему совершиться, не спасет от того
ни ложь, ни клятва.



5

...Откуда он знает все это?!
Конан почувствовал, что во рту стало солоно: судорожно сцепив зубы,
он до крови прокусил себе губу. Глубоко вдохнув сырой воздух, Конан разжал
челюсти.
И тут же исчез солоноватый привкус - ранка затянулась мгновенно.
Мак-Лауд усмехнулся этому. Ну, конечно: регенерация. Его тело само,
без участия разума, заботится о своей сохранности. И никуда от этого не
деться...
Впрочем, и не надо деваться! В нынешней жизни, в нынешнем веке для
него это - ох, какой ценный дар...
Для него - и для этого, другого. Того, который лежит сейчас на грубо
сколоченной кровати, и жизнь, капля за каплей, вытекает из него вместе с
кровью.
Он конечно, думает, что это - конец... Если он вообще сейчас способен
думать о чем-либо, кроме лютой боли, когтящей его тело.
Конан отлично помнил, каково было ему самому в момент его первой
смерти, когда эспадон Черного Воина вошел ему в живот и провернулся там,
разрывая внутренности...


Он уже догадывался, кто этот человек, лежащий в доме. И это, надо
сказать, не переполняло его радостью.
Если быть абсолютно честным, то он пожелал бы себе другого
спутника... Ну что ж, значит такова его судьба!
Этого, по крайней мере, он знает должным образом. Знает, чего можно
от него ожидать...
(Вот именно!)
И тут Конан Мак-Лауд оборвал свои мысли. Нет ни малейшего смысла
распалять себя досадой. Сила, большая, чем простая случайность, свела их
вместе. Значит, были на то свои причины!


И все же - откуда он знает, что произошло вчера с раненным?
В прошлый раз, кажется, он не знал всей этой предыстории. Очень
давно, невообразимо давно, был этот "прошлый раз", но память цепко хранит
подробности.
Битва, что ли, иная тогда была? Вздор! Уж кто-кто, а он-то знает, что
все битвы одинаковы. А может быть...
Может быть, он сам - Конан - был тогда ИНОЙ? Вернее, не тогда, а
сейчас?
Наверное, так и есть. Ведь ныне он - единственный из бессмертных, кто
сумел пройти Путь до конца. Причем не один раз, а дважды.
И сейчас он в третий раз встает на Путь...
Конан взглянул на лежащего - и снова воспоминания о виденном
обрушились ему на плечи бесплотным грузом.


...Передовой отряд был не просто разбит - он был уничтожен, выкошен
напрочь, словно пшеничное поле.
И без толку стреляли Фархерсоны по наступающим Мак-Лаудам. Впереди
них была железная стена. Движущийся щит. Живая крепость.
Наверное, не один из Фархерсонов вспомнил в эти мгновения о всадниках
Апокалипсиса...
Их ведь тоже - четверо. А под броней не разобрать цвет коней: кто из
них белый, кто вороной, кто - Конь Бледный, несущий на спине Смерть.
Впрочем, оружие у них иное - ни один не имеет лука, и каждому дан
большой меч. Но ведь вовсе не обязательно Откровению сбываться в таких
мелочах...
Запоздало хлопнул один мушкет. Потом второй. Сорвалось с тетивы
несколько стрел.
И - ничего. Не разобрать даже, промахнулись второпях стрелявшие или
спасло кованое железо. Ведь и пуля не всякий раз пробивает латы - разве
что в упор разить.
Ничего...
Вестниками смерти ударили ап Форгеймы по второму отряду. И ад
следовал за ними.
Ад размахивал палашами, пел клановые песни Мак-Лаудов и вступил в
исступление боя.


Лошадь, отягощенная почти тройным против обычного весом - своя броня,
броня всадника и сам всадник, - не долго может выдержать на галопе. А
сбившись на медленный аллюр, ей непросто вновь набрать полную скорость.
Разве что после долгого разбега... Но нечасто условия боя позволяют
взять такой разбег.
Вот почему вскоре завязли четверо в гуще схватки, исчерпав свой
разгон. А завязнув, - отбросили ставшие ненужными копья. И узкими молниями
засверкали в их руках обнаженные клинки.
Но то, что должны были сделать сыновья Форгейма, - они сделали.
Преодолен рубеж стрельбы, смят копейный заслон, опрокинута неровная волна
ринувшейся было навстречу фархерсоновской конницы.
А теперь...
А теперь настало время сшибающихся мечей, звонких ударов по железу и
глухих - по неприкрытой плоти.
Время рассеченных щитов и мокрого хруста не выдержавших удара костей.
Время, когда от криков и хрипа закладывает уши; когда тяжелое дыхание
прорывается сквозь прорези забрала белыми клубами; когда не разобрать, пот
или кровь щиплет соленым глаза.
В сущности, все это и называется боем...
И хохотал веселый и жестокий Ангуз, любуясь кровавым зрелищем.


Урон, нанесенный клану Фархерсонов в первые мгновения, был страшен. В
сущности, он почти определил исход сражения.
Почти.
Но не могли всегда и всюду быть впереди четверо латников, а прочие
воины их клана были куда менее защищены. И вскоре пролилась первая кровь
Мак-Лаудов.
Правда, это лишь прибавило им ярости. Да и их противников полегло
куда больше...
Но тут опомнившаяся пехота и немногие всадники врага, которые еще
оставались в седлах, с двух сторон ударили по сбившимся в кучу Мак-Лаудам
сразу же за спинами ратной четверки. Так работают против копья клинковым
оружием: не стремясь перебить наконечник, рубят по уязвимому древку за
ним.
А без древка - немного толку в наконечнике.
Это было обдуманное действие, а не просто судорожная реакция
обреченных. Видно: сбоку, на левом крыле вражеского отряда, небольшая
толпа сгрудилась вокруг упавшего было знамени Фархерсонов. Это знамя -
белый квадрат с извивающимися по нему геральдическим зверем - держит,
вздернув его на командирском копье, воин в узорчатом шлеме.
Кажется, именно он и выкрикнул слова приказа...


Молоком разливался туман по склону, на полтора фута от земли. По
колено стояли в нем, обороняясь, горцы одного клана; по колено наступали -
горцы другого.
И тот, кто падал, сразу же исчезал из глаз. Будто тонул в
молочно-белом озере.
А по поверхности его, гладкой и ровной - гораздо более гладкой, чем
бывает поверхность любого, даже самого спокойного озера, - после каждого
падения проходила рябь.
И высовывалась порой, пробив слой тумана, то рука со скрюченными в
последнем движении пальцами, то чье-то окровавленное лицо - чтобы,
судорожно глотнув воздуху, вновь погрузиться в белесую мглу, как если бы
действительно была она озерными водами...


Словно мушкетная пуля, ударившая в стену дома, конница Мак-Лаудов
пробила вражеский отряд на половину глубины построения. Искрошив,
уничтожив все вокруг себя. Но тут и застряла, как пуля застревает в стене.
А застряв, - превратилась в мишень.
И где-то совсем рядом, но все же в недосягаемой дали, осталась
Мак-Лаудовская пехота. Отстав от рванувшихся галопом всадников, она спешит
к месту боя, выставив копья в прорези щитов и что-то крича на бегу. Но ей
уже не поспеть вовремя.
(Эх, раньше бы подумать об этом тану... Но не подумал он. А вот
Фархерсоны - подумали.)
Впрочем, сами ли они додумались до этого? Едва ли... Презирают горцы
хитроумный расчет, искусство правильного боя, умение расставлять полки...
Это, должно быть, вон тот им подсказал - чужак в диковинном, не
здешней работы, шлеме и панцире. Вот он стоит слева, держа знамя на копье,
а свободной рукой указывает куда-то, отдавая распоряжения.
И, повинуясь его приказам, лучники вновь натянули тетивы, хотя обычно
стрелы свистят в начале схватки - до того, как началась работа неутомимых
мечей.


Неужели все совпадает до мелочей? И, значит, у всех бессмертных
начало Пути одинаково?
И Конан, внутренним взором пройдя сквозь Время и Пространство,
взглянул на битву с близкого расстояния. Будто сам оказался среди
сражающихся.
И увидел, что все не так...
Результат - сходен, но подоплека различна. Воин в странных доспехах,
принявший на себя командование после гибели тана (а Лабрайд, тан
Фархерсонов, повел свою конницу навстречу атакующему клину, повел - и был
втоптан в землю), - не обладал длинной линией жизни.
Любой из бессмертных чувствовал ее ауру - далекий отблеск Силы. А
Конан чувствовал лучше других: иначе не остаться бы ему последним среди
бессмертных...


Ронар и его братья, сидя на огромных жеребцах, высились над конной
лавиной, словно сторожевые башни - над крепостной стеной. Именно по ним и
хлестнул шквал стрел. Но хлестнул не разом, а поочередно.
Сперва - по самому Ронару ап Форгейму, отличимому от прочих высоким
султаном перьев на шлеме.
Не прибавилось у лучников ни силы, ни меткости. Однако теперь все они
били в одном направлении, на несколько ярдов в поперечнике насытив воздух
ливнем стрел.
И хрипло вскрикнув, выронил тан меч и покатился по земле с оперенными
черенками, торчащими из каждой щели его доспехов. Словно странная птица со
смятыми, обломанными перьями, - если можно представить себе птицу в
тяжелой броне...
А потом шквал ударил по второму латнику, сметая его с седла. И по
третьему...


Последний из рыцарей успел оглянуться назад, на воинов своего клана.
Кажется, (хотя поди узнай лицо под глухим забралом), это был Габур по
прозвищу Быстрый, младший из ап Форгеймов.
Он увидел и понял все. Увидел гибель братьев; увидел, что сам он
отрезан от своих вопящей стеной врагов; увидел, что проигран бой.
И уж, конечно, увидел он предсмертно обострившимся зрением
трехлепестковые цветы стрел, несущиеся к нему со стороны белого квадрата
вражеского знамени.
И понял, что обречен. Понял, что проигран бой...
А Дункан Мак-Лауд, волей судьбы оказавшийся ближайшим к Габуру
Быстрому, увидел и понял нечто иное. Он увидел - не зрением видят такое! -
как мольба, подобная воплю, вытекает сквозь узкие щели наличника
последнего из латников.
Мольба не о своем спасении - а о спасении клана и чести клана.
И понял Дункан, что настало его время вести за собой.


Говорили в старину: даны тебе плечи, так неси!



6

История печет свой хлеб из слоеного теста. И много зависит от того,
какие и в каком порядке лягут слои.
Немалая мудрость требуется, чтобы осознать этот, как будто совсем
элементарный факт. Но когда придет понимание, - все вокруг становится
ясным...
Река, по которой медленно, то и дело тыкаясь в берег или цепляясь о
вязкое дно, плавает неуклюжий корабль человечества, слагается из многих
ручейков. Пытаться что-то менять в главном течении - бессмысленно. Слишком
велика, необорима его мощь...
Сила же, данная бессмертным, имеет свои границы. Во всяком случае,
если это Сила светлая. Если же она темна...
Темноте же - нет предела. "Немеряна моя Сила!" - кричал Черный Воин,
вновь придя в этот мир. И прав он был, потому что прямо восстать против
его могущества - все равно, что пытаться прямым ударом изящной катаны
остановить огромный эспадон.
Но приложив даже небольшое усилие в нужном месте, в нужное время...
(Как будто нет сейчас на Земле Черного Воина. Силы Зла, обильно
разлитые по планете, не сошлись пока в неком едином носителе.
А если сойдутся...)
Что ж, уже дважды катана одолевала эспадон. И нет причин, чтобы ей и
в третий раз не одолеть его!
Тогда было так:
Пришпорил своего коня Дункан Мак-Лауд и послал его влево - туда, к
белому квадрату чужого знамени.
И рванулись следом за ним уцелевшие Мак-Лауды - напролом, топча
вражескую пехоту, словно вереск.
Столь неожиданным оказался этот рывок, что они достигли своего. И
пела душа Дункана, когда увидел он перед собой - внизу, на уровне стремени
- того странного воина, что отнял победу у Мак-Лаудов.
Это он так думал, что отнял... Ну, мы еще посмотрим - кто кого!


Странно: человек, так умело командующий боем, так хорошо
распознавший, куда следует нанести главный удар, вроде бы не ждал
опасности для себя самого.
Настолько не ждал, что даже клинок он еще не обнажил. А теперь и не
будет времени обнажить!
Потому, что времени вообще ни на что не хватит. Дункан, привстав на
стременах, уже обрушивает на него сверху удар своего палаша.
И остановилось все вокруг. Только медленно опускается широкое лезвие,
хищно поблескивая в сгустившемся воздухе.
Дункан хорошо рассмотрел незнакомца. Тот среднего роста, худощав,
лицо его под открытым шлемом темнеет нездешней смуглостью. Итальянец?
Француз?
Фархерсоны - еретики-паписты (оттого разгромить их будет особенно
сладостно: каждый убитый папист, говорят, снимает с твоей души четверть
грехов... Если так, то Дункан за сегодня уже на три четверти очистился - а
сейчас вот и последние грехи с себя снимет!).
Немного осталось в горах Шотландии папистов, - но все свои надежды
католический мир возлагает на них. Снабжает их золотом и сталью, тайно
шлет офицеров, сведущих в ратном деле.
Вот и это, - должно быть, один из них...