Темные глаза, кожа цвета
оливок, легкий панцирь континентальной работы...
И кем бы он ни был - итальянец или француз, как подумалось сперва,
либо подданный Филиппа II, императора всех еретиков, - сейчас он станет
просто трупом.
Получи, Люцифер! Н-на!


Чужак так и не успел выхватить из ножен свое оружие (Дункан успел
разглядеть, что это была длинная, узкая шпага). Но левая его рука все еще
лежала на древке офицерского копья.
Эту руку и взметнул он навстречу дункановскому удару.
Жалкая это вещь с точки зрения подлинного воина - такое копьецо.
Тонкое, легкое, оно скорее символ власти, чем подлинное оружие. Воистину,
единственное, на что годится оно, - это служить опорой для знамени...
Но таким необычным был отводящий блок итальянца-француза, так
диковинно он увел в сторону хрупкое древко, одновременно проворачивая его
вокруг своей оси, - что могучий удар Дункана будто провалился в пустоту.
Так бывает, когда, взбираясь по крутому склону, смело ставишь ногу на
большой, надежно вросший в землю камень, - но с легкостью осеннего листа
срывается он со своего ложа, унося за собой в пропасть невнимательного
скалолаза.
Дункан все же не вылетел из седла, увлекаемый мощью своего удара.
Сумел удержаться.
Сумел он удержаться и тогда, когда на обратной отмашке полотно
знамени, вдруг ставшее опасным, как ловчая сеть, хлестнуло его по глазам.
И зрачки в зрачки глянул на него с белого квадрата черный барс -
клановый зверь Фархерсонов...
Но усидел в седле Дункан. И с вывертом ткнул коня шпорами в брюхо,
диким прыжком швырнув его на знаменосца, - опрокинуть его, смять конской
грудью, повалить наземь под дробящие удары копыт!
Однако... Пробовали вы когда-нибудь кузнечным молотом раздробить
капельку ртути? Если да - поймете.
Не оказалось чужака на том месте, по которому пришлись копыта.
Невозможно извернувшись (воистину - сам Люцифер вел его тело!), вынырнул
он слева от коня.
И не с руки было Дункану рубить.
А защититься - тоже нечем. Оружием трусов считал Дункан щит, всю
жизнь лучшим щитом служила ему чашка палаша-клейморы - большая, кованой
бронзы...
Но - не дотянуться ему теперь палашом до офицерского копьеца.
Впрочем, при всем мастерстве противника, не бывать этому копью полноценным
оружием: наконечник его тонок и многоветвист, он не сможет бить на
поражение.
А шпагу чужак так и не выхватил.
И, усмехнувшись, откинулся Мак-Лауд назад, почти открыто подставляя
под удар грудь, которую прикрывала лишь кожаная куртка. Мелкие, сверкающие
блестки усеивали ее спереди - но разве оборонит такое украшение от острого
железа?!
(Нет, не украшение это было - не к лицу воину украшаться, словно
вдовушке в поисках нового мужа. И куртка была не куртка, а потайной
доспех. Стальные пластины прилегали к коже изнутри, перекрывая друг друга
краями, как черепица крыши.
И обманчиво блестели ряды заклепок, присоединяющие металл к коже,
создавая видимость украшения).
Этот потайной панцирь звался так же, как крылатое судно южных
франков, - "бригантина". В диковинку он был хайлендерам, - и не один раз
Дункан подставлялся так же, как сейчас, а потом срубал прельстившегося
легко достижимой победой противника.
Но теперь - не вышло так!
Видать, многое изведал этот чужой офицер. И не редкость на континенте
была бригантина - как корабль, так и броня.
Во всяком случае, направил он свой выпад не в грудь, а ниже. И
ажурное острие легкого копья вошло в промежуток между краем куртки и
наборным поясом.
Лишь тогда позволил себе чужак скривить губы в злорадной, чуть
презрительной улыбке.
Он одолел дикаря! Впрочем, чего и ждать было от темных, не обученных
искусству благородного боя горцев, еретиков-протестантов, служителей
Сатаны...


Он еще не знал всего, чего можно ждать от горцев. И улыбаться ему -
не следовало!
Вот уж чего никак не ожидал офицер - так это того, что хайлендер,
страшно оскалившись в агонии, подтянет к себе врага, схватившись за древко
копья-знамени. Так, что наконечник весь целиком исчезнет в его теле.
Так сделал это в своем последнем бою король Артур, если верить
легенде...
И, оказавшись на несколько дюймов ближе, вновь обрушил Дункан свой
палаш - на всю длину клинка...


Мак-Лауд успел увидеть, как опрокинулся от его удара враг (убит он,
ранен или просто отброшен? Хоть бы - первое...). И тут же жестокая боль в
подреберье скрутила его пополам.
И самое последнее, что он тогда рассмотрел, был метнувшийся ему
навстречу квадрат знамени. Этот квадрат был уже не бел, а красен от крови.
Его крови...


Говорили в старину: переоценишь свою силу - беда. Недооценишь силу
неприятеля - три беды.



7

Небо на востоке багровело все больше и больше. Вот-вот из-за
горизонта вынырнет краешек дневного светила, сметая предутренние сумерки.
Вдалеке завыл волк. И, вторя ему, выла во дворе собака - так, как
испокон веков воют собаки над покойником.
Столь велико было горе бессловесной твари, что не чувствовала она
рядом, всего в нескольких шагах, присутствия незнакомого человека...


Тогда все обернулось куда легче, чем могло обернуться. Знамя - не
просто кусок материи на шесте.
Недаром все воинские уставы строже всего прочего карают за утерю
знамени...
Почти победившие Фархерсоны дрогнули, когда в гуще схватки вдруг
колыхнулся и исчез их боевой символ - черный барс на белом фоне. А когда
он снова поднялся над головами, - не сразу узнали они белое полотнище в
красном...
И почти побежденные Мак-Лауды смогли отступить, вывести из боя свои
поредевшие силы...


Знамя появилось вновь лишь оттого, что какой-то расторопный воин,
обнажив шотландский кинжал-баллок (с мечом было не развернуться в
тесноте), несколько раз рубанул узким лезвием по древку копьеца почти
вплотную к телу Дункана. Сразу же за ушедшим в живую плоть наконечником.
И на четвертом ударе кинжал с сухим хрустом рассек древко, отделив
знамя от тела сраженного врага.
А по Дункану воин рубить не стал, сочтя его убитым. Впрочем, в этом
он, по сути, и не ошибся...
И вынес Дункана из битвы конь, следуя за отходящими Мак-Лаудами.


А потом два войска, обезглавленные гибелью предводителей, измученные,
израненные, долго стояли друг напротив друга, обмениваясь оскорбительными
выкриками.
Но никто не решался вновь ступить на разделявшую их полосу вереска,
обильно политую кровью. И от выстрелов воздерживались, хотя оставалось еще
сколько-то стрел в колчанах и пуль - в кожаных мешочках при пороховнице.
Никакого перемирия заключено не было. Однако, повыкрикивав
ругательства (больше для самоуспокоения: много ли расслышит враг, до
которого сейчас - сотня ярдов?) и собрав раненых и убитых - всех, кого
удалось, - рати стали удаляться друг от друга.
Сперва - медленно пятясь, лицом к противнику, чтобы отразить
возможную атаку. Но чем больше росло расстояние между ними, тем больше
воинов поворачивались к врагу спинами.
Не будет больше между ними крови. Во всяком случае, сегодня...
Так два зверя, сойдясь в жестокой схватке близ некой условной линии,
разграничивающей их охотничьи участки, все же не дерутся до смертного
исхода, как было бы это вблизи логова! Израненные, окровавленные
расползаются они - каждый на свою территорию.
Чтобы через неделю или через год сразиться снова...


А в целом все завершилось, пожалуй, так на так.
Ничего не решил этот бой, никому не принес перевеса...


Лекаря не было в деревушке, до него скакать - треть дня. Да и не
обойдет один лекарь всех пострадавших.
Ничего, женщинам Мак-Лаудов - как и любого другого клана - не
привыкать к ремеслу целителей...
Как мастерство клинкового боя передается от отца к сыну, так и
искусство врачевания - от матери к дочери. И ценится оно никак не меньше,
чем умение прясть или следить за домом.
Ибо едва ли в Хайленде найдется женщина, которой не пришлось бы
бинтовать раны мужчинам своей семьи.
Сперва - отцу или старшему брату. Потом - мужу. Еще через сколько-то
лет - сыновьям...
А там и внукам, если доживет она до той поры...
И - не видно конца круговороту.


Случилось так, что в стоящем на отшибе жилище Дункана не было
женщины, способной наложить повязку.
Старшим в роду после смерти родителей оставался Дункан. Оттого и не
завел он жену, пока не выдал замуж всех своих сестер.
Все же - выдал... И свадьба его должна была состояться через месяц...
Теперь - не состоится.
Но так ли, иначе ли, но в доме его теперь обитали одни старухи -
бабушка и две пожилые тетки. Их руки дрожали, глаза были слабы.
А сестры - что ж, сестры ушли в другие дома. И их мужья сегодня тоже
не остались невредимыми.
Однако невеста Дункана, прекрасная Дженет, дочь Лина, прибежала в тот
же миг, как ее жениха внесли во двор. Хотя ее дом тоже не миновало горе...
Своими тонкими, но крепкими пальцами, привычными и к прялке, и к
серпу, она тщетно пыталась извлечь из зияющей раны железо. Но - не смогла.
И навряд ли лекарь, если бы за ним все-таки поскакали, добился бы
большего.
Изогнутые, вычурные зубцы, украшавшие острие офицерской пики, не были
предназначены для того, чтобы усугублять страдания, - ведь вообще не
предполагалось, что это острие может быть пущено в ход. Однако теперь они
сработали, словно зазубрины остроги.
Вырвать наконечник можно было только вместе с внутренностями...
А впрочем - не все ли равно? Редко излечиваются от раны в грудь. Еще
реже - от раны в голову.
От раны в живот - и вовсе никогда...
Но, не желая признать очевидного, осталась Дженет в доме Дункана,
чтобы бодрствовать над раненым.


Именно ее светловолосую голову и рассмотрел Конан сквозь бойницу
окна. И закусил губу в тоске, потому что нахлынули воспоминания о том, как
умирал он в первый раз, и как сидела над его смертным ложем девушка, очень
похожая на эту...


Говорили в старину: если того, кто дорог тебе, вздумает похитить
Сумеречный Народец - сожми его в объятиях покрепче и не пугайся, если
эльфы превратят его в зверя, змею или брус раскаленного железа. Тогда
развеются их чары...



8

Дженет знала об этом обычае. Но ведь немыслимо обнять человека, если
каждое прикосновение к его пронзенному телу вызывает новый взрыв боли.
Она сидела рядом с устланным овечьими шкурами ложем, держа Дункана за
руку. Постепенно горе и усталость брали свое. Под визгливое причитание
старух, под собачий вой и вой ветра на дворе, под хриплые стоны раненого
Дженет словно впала в забытье.
Глаза ее оставались открытыми, но уже не воспринимали окружающее. И
пальцы медленно разжались.
Со стуком, словно дерево или иной неживой предмет, ладонь Дункана
упала, ударившись о земляной пол.


Да, это доля женщины - сидеть рядом с умирающим, принять его
последнее слово, закрыть ему глаза...
И Конан понял, что его задача - спасти любовь своего собрата по Пути
от той участи, которая досталась на долю любви между ним самим и девушкой
по имени Элен Лебединая Шея.
Горькая участь...
Конечно, не от него зависит поведение девушки. Элен поступила так, а
Герда - иначе... Герда? Бренда? Луиза?
Словно теплая волна, придя откуда-то со стороны, коснулась его
сознания. И он понял, что женщина, с которой он расстался в межзвездной
дали, посылает ему свой знак.
"Я с тобой. Я всегда с тобой..."
А еще, в этот же самый миг, Конан ощутил знакомое покалывание под
ребрами - там, где комом обозначилось сердце.
Он знал, что это означает. Это в нескольких шагах от него просыпалась
Сила, которая предшествует Воскрешению...
Наступило время вступать в игру.


Дженет все еще не вернулась к реальности, зависнув в каком-то
странном пространстве между явью и сном, бытием и небытием. Какие-то
странные голоса звучали у нее в мозгу, странные образы виделись ей.
Женщина с меняющимся, дробно множащимся лицом... Старик с молодыми
глазами, молодыми движениями - только косица седых волос напоминает о его
возрасте, да еще странное выражение таких молодых, как показалось вначале,
глаз...
И еще - человек непонятного возраста. Вроде бы он тоже молод, но
взгляд... Такой взгляд не появляется ни на третьем десятке, ни, пожалуй, и
на седьмом.
А о том, что бывают люди старше семидесяти годов, Дженет и не слыхала
никогда.
Они, кажется, говорили о чем-то, эти трое (или шестеро? Отчего-то
вдруг показалось, что образ женщины троится), но смысл их речей ускользал
от Дженет.
Кто это? Ангелы небесные? Но ведь совсем иначе описывают небожителей
священники.
Значит...
Но Дженет боялась додумать эту мысль до конца - хотя чего уж тут
додумывать? Известно ведь: если не верх, то низ. Если не Рай - значит,
Преисподняя.
Если не ангелы - демоны...
Но каким-то неведомо, немыслимо обострившимся чувством Дженет поняла:
только от них, от этих существ, может прийти сейчас помощь.
И она решилась.
"О неведомые пришельцы, кем бы вы ни были, если нужно - возьмите мою
жизнь, возьмите мою душу, казните ее вечными муками в глубинах ада, но
спасите... Спасите Дункана! Спасите, ведь по силам это вам!"


И тут...
И тут третий из незнакомцев встретился с ней взглядом. Вроде бы
ничего страшного не было в его лице, даже наоборот - хорошее мужское
лицо... И ум в нем виден, и мужество, и доброта, а это - редчайшее
сочетание...
Но зрачки - две бездны, полные живого, клубящегося мрака...


Девушка не успела ужаснуться - хотя именно ужас, даже не страх,
огладил ее сердце холодными пальцами.
Высохшая, морщинистая рука легла на ее плечо:
- Успокойся, доченька...
Это была младшая из старух - тетка Дункана. Ей, наверное, сравнялось
не так уж много лет - но непосильная работа обрушила на ее тело
преждевременную дряхлость.
- Успокойся и поди приляг. Ему уже не нужно твое бодрствование...
Все поняв, но не поверив, медленно встала Дженет. Без страха протянув
руку, коснулась лежащего.
Лоб, на котором она столько раз меняла влажную тряпицу, больше не был
горяч.
Был он холоден. И тело, кажется, уже начинало коченеть.
Дункан Мак-Лауд умер. Умер уже несколько минут назад - наверное, как
раз тогда, когда она прислушивалась к голосам, темно и лживо обещающим
спасение.
Так и не стал он ее мужем, да и женихом-то, по сути, не успел стать.
Не возлюбленный он ей, не любовник...
А теперь уже - и не любимый... Нельзя ведь любить мертвого? Или -
можно все-таки?
...Когда Дункан уходил в бой, она дала ему оберег - самый надежный,
какой могла. Оправленную в серебро иконку с ликом святой Дженевьевы.
Видно, не снизошла до Дункана ее небесная покровительница...
Иконка все еще лежала на его груди, прямо напротив сердца. Так никто
и не осмелился снять ее, когда разрезали окровавленную одежду.
- Это будет мне память о тебе, Дункан, - сказала Дженет вслух.
Осторожно потянув шелковую ленту через голову лежащего, она сняла образок
и повесила на шею себе.
- От сердца - к сердцу!


- ...От сердца - к сердцу!...
И, забыв о своей святой покровительнице, о своей недавней
мольбе-клятве, даже о любви своей забыв, - Дженет шарахнулась в сторону,
взвизгнув совсем по-женски. Ужас настиг ее.
Потому что именно в этот миг мертвец шевельнулся, открыв глаза.
Слабый голубоватый свет лучился из-под его век.
И такое же сияние исходило от раны, быстро закрывающейся по краям,
образуя неровный шрам - хотя в центре ее все еще торчал бурый от крови
стержень наконечника.
Это длилось недолго - но Дженет успела разглядеть голубую вспышку
света.


Если бы чудо Воскрешения произошло не после, а до того, как с груди
Дункана был снят образок...
Но сейчас - все выглядело так, словно какая-то злая сила,
угнездившись в теле, только и ждала возможности избавиться от освященного
предмета.
И, когда дверь бесшумно распахнулась и навстречу Дженет шагнул тот,
кто только что взглянул ей в глаза двумя клубящимися безднами, - Дженет не
сомневалась уже, что просьба ее выполнена.
И не знала, кого благодарить за то - Бога или Дьявола? И благодарить
ли?
Может быть, проклинать?!
- Не бойся, - сказал вошедший.
В глазах его была земная, осязаемая теплота.


Говорили в старину: хочешь понять - поверь! Хочешь поверить - пойми!



9

На столе стоял кувшин красного вина и три чаши. Одна из них была
полна до краев: Дженет так и не притронулась ни к еде, ни к питью. Вторая
чашка - полупуста: Конан еще не смог заново приучить себя к качеству
здешних спиртных напитков, но все-таки прихлебывал красное пойло, потому
что - надо приучаться...
Дункан же пил чашу за чашей - только так мог он сбросить потрясение,
испытанное им несколько минут назад...


- Не бойся... - сказал тогда Конан.
Но замерла в ужасе Дженет, испуганно шарахнулись по углам старухи,
словно летучие мыши в пещере, когда входит под ее своды человек с
полы-хающим факелом.
И приподнялся на кровати тот, кого только что считали мертвецом,
слепо шаря вокруг себя в поисках оружия, - которого не было...
Держа в поле своего восприятия весь дом (Конан умел это - даже в
схватке ему удавалось видеть то, что происходит у него за спиной), - он
шагнул к Дункану. И, протянув вперед руку, коснулся его лба.
Дженет показалось, что Дункан рухнул обратно на ложе, опрокинутый
сильным толчком. И она не знала, что ей делать - броситься на пришельца?
Или позволить ему одолеть демона-оборотня, в которого превратился ее
возлюбленный?
(Она ошибалась: для того, чтобы сковать волю Дункана к сопротивлению,
Конану не потребовалось мышечная сила).
Склонившись над лежащим, Конан осмотрел его рану. И мгновенным
движением - так, что Дженет едва успела это рассмотреть - вырвал
иззубренный наконечник.
Дикий крик заметался внутри четырех стен, словно ослепленная птица.
Но это кричал не Дункан.
Кричала одна из его теток, в ужасе округлив глаза и прижав ладони к
вискам. Испуг же двух других старух был столь велик, что они даже на крик
оказались неспособны.


А Дженет... Дженет тоже не издала ни звука. Но вовсе не от страха -
страх ушел в первые же мгновения.
Просто странное предчувствие подсказало ей, что незнакомец пришел не
со злом...
А когда она увидела, как мгновенно затягиваются края раны, образуя
рубец, - предчувствие это перешло в уверенность. И сердце ее вновь согрела
неуверенным теплом робкая надежда.
Дункан... Дункан вновь приподнялся над кроватью. Глаза его дико
блуждали по сторонам, волосы на лбу слиплись от пота. И крупными
жемчужинами высыпал пот по всему телу - из каждой поры.
Но это уже был пот жизни, а не смертная испарина.
Только осознав это, Дженет позволила себе броситься к любимому. Обняв
его за влажные плечи, она ощутила под пальцами неуверенную дрожь
пробуждающихся мышц - и заплакала светло, облегченно...
Дальше еще многое предстояло. Но главное уже было сделано в тот миг.
И это - заслуга Дженет.
Многие, очень многие женщины так и остались бы в уверенности, что
Конан изгнал из раненого злого духа. И жили бы дальше в страхе перед тем,
что дух этот вот-вот вернется в покинутую было обитель.
А страх этот многое окрасил бы в другие тона...
Но Дженет оказалась покрепче, чем Элен Лебединая Шея. Она сразу же
прониклась смутным, но крепнущим с каждой секундой пониманием того, что
произошло.
Пожалуй, даже раньше Дункана...


А теперь они сидели рядом, и Дункан, не хмелея, пил чашу за чашей
кислое вино.
Старухи так и не поняли ничего, так и не решились приблизиться.
Сбившись в кучу у дальней стены, шептались с опаской. И влажно
поблескивали их глаза в пляшущем свете коптилки.
А за столом шел разговор. Не только словами - взглядами, жестами.
Поступками...
Так, вместо того, чтобы долго объяснять, в чем заключается сущность
бессмертия, Конан молча расстегнул на груди рубаху и одним движением до
рукоятки вонзил короткое украшенное изображением чертополоха лезвие себе
между ребер. Туда, где находится сердце.
А потом вынул из своей груди нож - и показал, как затягивается рана
даже быстрее, чем последние алые капли успеют стечь с клинка.
После чего проделал этот же фокус с Дунканом... Тот вскинулся,
пытаясь отразить удар, - но Конан уже отдернул руку назад, и вновь клинок
его ножа был окрашен алым.
И вновь рана затянулась почти мгновенно...
Это убедило и Дункана, и Дженет (при ударе она невольно закрыла глаза
- хотя уже знала, что должно произойти...) куда лучше, чем любые
объяснения...


- А этот шрам - не щупай его, Дункан, не надо - он останется с тобой
навсегда.
- Почему?
- Это - Первая Рана...
- Первая рана? - Дункан вздернул брови. - Да нет же, гость, ты
ошибаешься. И с коня я летел, и об острые камни резался, да и в битвах
меня пару раз задевали - в плечо и в ногу. Так что...
- Но именно от этой раны ты впервые принял смерть. Так что остальные
- не чета ей...
- И что же теперь? - распахнув клетчатый плед, который он накинул на
себя, поднявшись со "смертного одра", Дункан, нахмурясь, бросил взгляд на
полосу неровно сросшейся кожи, пересекавшую его живот.
Дженет, страдальчески наморщив лоб, потянулась к нему, чтобы ласково
погладить неровный шрам, - но Дункан отшатнулся почти в испуге.
- ...Теперь? Теперь надлежит жить и идти по Пути. Да не смотри ты так
на свою Первую Рану, воин! В прошлый раз она у тебя еще хуже была...
- В прошлый раз? - тупо повторил Дункан.
- Да. Помнишь?


И он вспомнил:
...Тогда битва происходила в лесу (какая битва, с кем?) Их маленький
отряд оттеснили к деревьям, вот их уже осталось пятеро... трое... один...
Один человек отбивался, прижавшись спиной к дубу. Он рубился как
Сатана, уже не рассчитывая сохранить свою жизнь, а лишь надеясь продать ее
подороже. "Он" - это он, Дункан Мак-Лауд. Это он - Дункан - стоял спиной к
неохватному стволу, сжимая в одной руке палаш, а в другой - кулачный
щит-брокель, закрывающий только кисть.
И с каждым его ударом падал сраженный враг.
Но остальные - они тоже вошли в боевой азарт, потери только
увеличивали их ярость. И хуже смерти для них было отступиться, когда из их
противников остался только один. Причем именно тот, кто причинил им
столько зла, убил и покалечил стольких их товарищей...
Боковым зрением Дункан уловил блеск стали слева, вскинул руку
навстречу удару - но брокель предназначен лишь для того, чтобы отражать
выпад клинкового оружия.
И тяжелое, широкое лезвие алебарды на рубящем взмахе не задержалось
даже на мгновение. Так не задерживает топор лесоруба попавшая под удар
травинка. И от левой подмышки до правых ребер рассекла алебарда грудную
клетку Дункана Мак-Лауда, напрочь разрубая в своем движении легкие,
сердце, кости позвоночника.
Столь силен был удар, что на четверть лезвия вошла секира алебарды в
дуб, к которому Дункан прижимался спиной...


Так и оставили его тогда враги в неподобающей покойнику позе - стоя
пригвожденным к дереву. Чтоб другим неповадно было!
Даже алебарду для этого не пожалели, хотя цена ей - пять овец...
И Конан, нашедший Дункана почти через сутки, много сил и времени
потратил на то, чтобы извлечь ее из вязкой древесины. А еще больше времени
и сил ушло у него, чтобы убедить Дункана в том, что он все-таки остался в
живых.
Синеватый шрам перечеркнул тогда его грудь - и длина его была не
менее тринадцати дюймов...


- Помню... - прошептал Дункан.
И - глаза закатились, голова упала на грудь - он обмяк на руках
успевшего вовремя подхватить его Конана.
Потому что груз воспоминаний о прошлой жизни обрушился на него,
подобно мраморной плите.
- Ничего! - Конан Мак-Лауд успокаивающе кивнул в сторону Дженет, лицо
которой мгновенно залила смертельная бледность.
- Это пройдет...


Говорили в старину: счастлив тот, кто окончил жизнь в свой срок. А
жить дольше его - столь же тягостно, как и меньше...



10

Это прошло.
Через час, не более, Дункан оторвал голову от жесткой подушки, и в
глазах его светилось незнакомое прежде выражение.
- Значит, ты - мой Учитель?
- Я...
- И теперь, и прежде?
Конан не стал отвечать: это и так само собой разумелось...
- Ясно... - Дункан снова встал, но его повело - и, сильно шатнувшись,
он оперся рукой о стену. Мгновение - и узкий кинжал, один из нескольких,
висевших на стене, летит в грудь Конану.
Огнем полыхнула сталь в красноватом свете...
Конан не уклонился, не отбил брошенное оружие в сторону. Он просто
взял его двумя пальцами из воздуха, не допустив его к себе на треть ярда.
Не далеко и не близко. Так, как удобней было.
Взял тем же движением, каким берут краюху хлеба со стола - с
уверенностью, без излишней спешки...
- Так ножи не мечут, Дункан. Да и учителя своего не проверяют так,
если уж на то пошло.
- Учителя... - процедил хозяин дома сквозь зубы. Злоба и горечь
смешались в его голосе:
- Ну почему, зачем, за что мне все это?! Я жил, как жил, не нарушая
положенных Запретов... Не ел мясо по пятницам, не брал железо левой рукой,
не обходил церковь против солнца... За что мне снова это, зачем мне быть
вечным изгоем?!
"Потому, что таков твой Путь", - хотел сказать Конан, но не успел.
- Потому, что иначе я потеряла бы тебя сегодня, любимый! - выпалила
девушка, прислушиваясь к их разговору.
И, воистину - это был лучший ответ...


День вставал над вересковым плоскогорьем, и был этот день окрашен
высверком двух клинков, озвучен свистом, с которым они рассекали воздух, и
тонким звоном, раздававшимся при каждом столкновении.
Снова, как было это уже один раз - и как не один раз было это! -
встретились на холмах двое.
И снова вставал день - но это был уже другой день. Не второй, не
третий и не десятый с момента их встречи.
За это время Дункан узнал столько, что раньше он и поверить был не в
силах, что мозг его способен вместить столько знаний.
Впрочем, только ли мозг? Ведь не разум хранит навыки боя, поэзию
клинка, ритмичную мелодию наносимых и отбиваемых ударов... Все тело
Дункана, один раз уже натренированное Конаном до уровня Высокого
Совершенства, вспоминало старые привычки.
Привычки, полученные еще в ТОЙ - прошлой - жизни...
Как ни странно, это отнюдь не убыстряло обучения. Пожалуй, даже
наоборот...


- Ты, если судить по прошлому опыту, должен быть лучшим из моих
учеников, - заметил Конан. - Но, пожалуй, и самым трудным из учеников, с
которыми я когда-либо встречался. А встречался я со многими...
- Почему?
- А сам ты не понимаешь?
- Нет... - лениво протянул Дункан. И запрокинул голову, следя, как
воронья стая вычерчивает узор на небесной лазури...
(Был час отдыха. Оба лежали на пустоши, расстелив подбитые мехом
плащи. Мелкая живность, обитающая в вересковых дебрях, не остерегаясь,
пробегала то рядом с лежащими, а то и прямо по ним...
Она - живность - уже усвоила, что эти люди ей не опасны).
- Что ж, если не понимаешь, придется объяснить... Во-первых: не
вкладывай в удар мышечную силу. Силы в тебе на трех отличных воинов
хватит, даже и еще на одного, похуже, останется. Но...
- Что же за бой - без силы?! - Дункан вздернул брови в возмущенном
удивлении.
- ...Но упрямства - на шестерых хватит, и еще на двоих останется, -
продолжил Конан совершенно невозмутимо. Лишь глаза его блеснули.
- А насчет твоего вопроса - "что за бой без силы?" - объясняю... Ты
видел когда-нибудь, как вода обтекает камень? Ну, так смотри...


Вы видели когда-нибудь, как вода обтекает камень? Или как струйка
дыма, змеясь, проходит сквозь плотную крону дерева, нависающую над
костром?
Если видели - поймете...
Обнажив клинки, они встали лицом к лицу. И вроде бы ни единого
движения не сделал Конан, - но вот уже лезвие его меча касается шеи
Дункана.
А оружие Дункана отведено далеко в сторону. Безнадежно далеко...


Знал Дункан, что Учитель не обезглавит его. Но, несмотря на это,
бешеная ярость исказила его лицо. Все смешалось в ней, в этой ярости:
злоба на себя, никак не постигающего науку боя, на своего Учителя, на
судьбу...
Ярость боя...
И Конан убрал свой меч.
- А вот это - второй из твоих главных грехов, - сказал он, как будто
и не было ничего.
- Какой еще - "второй"?! - Дункан, словно бык на арене, повел налитым
кровью глазом.
- Да, именно этот... Ненависть к противнику. Желание победить...
Боязнь унижения... Ну что, может быть, ты спросишь теперь - "что за бой
без ненависти?"
- Не спрошу, - Дункан потупился.
- Молодец! А я вот - спросил в свое время...
- Ты? Спросил? У кого?
Конан усмехнулся:
- У своего Учителя, разумеется. Уж не думал ли ты, что я родился с
моим воинским умением? Или - что под кустом я его нашел?
(По правде сказать, чуть ли не так Дункан и считал. Мысль о том, что
у его Учителя был свой Учитель, потрясла его до глубины души.
Но тогда он постеснялся признаться в этом...)
- Нет. Я вообще не думал об этом. И не намерен думать - во всяком
случае, до обеда, - злость слетела с Дункана, не оставив следов. Правда,
точно так же - разом! - она может и вернуться...
Он знал за собой такое качество...
- Так давай, наконец, обедать! - Дункан склонился над туго завязанным
узелком.
- Что там приготовили наши бабы?
("Бабы" - это, конечно, о всех, теперь уже четырех, женщинах его дома
было сказано. Вот так, скопом.
Значит, и о Дженет - тоже...)
В узелке оказался копченый желудок, набитый ароматными травами и
овечьим мясом.
- Хэгиш... - произнес Конан с непонятной лукавинкой.
Непонятно - об обеде ли он это сказал...


Говорили в старину: тот, с кем ты преломил хлеб - друг. А если
станешь враждовать с ним - то кусок этого хлеба встанет у тебя поперек
горла...
И опять над горизонтом поднялось дневное светило - в сорок восьмой
раз, считая с того утра, как Конан вырвал из тела Дункана зазубренное
железо.
Старухи так и не смогли привыкнуть к новому постояльцу. Украдкой они
крестились, сплевывали через левое плечо, да и вообще без нужды избегали
даже приближаться к Конану. А уж говорить с ним - упаси Всевышний!
Дженет же... Впрочем, она всегда понимала все и сразу. Но и ей было
нелегко...
Как-то раз, улучив момент, Конан смог обменяться с ней парой слов без
свидетелей.
- Скажи мне - только откровенно! - что тебя мучает, девочка?
Дженет посмотрела на него с несколько показным удивлением. Это
удивление не было связано с "девочкой": она давно осознала, что хотя Конан
выглядит гораздо моложе Дункана и вряд ли старше ее, он - старейший из
всех, кто и ныне живет на Земле...
- Мучает? Что может меня мучить? Мой муж жив, здоров, счастлив - чего
же мне еще желать...
И горечь была в ее ответе - возможно, незаметная ей самой...
А мужем она называла Дункана. Хотя не был их брак освящен церковным
благословением.
- Не надо лгать мне. Я ведь умею читать в человеческих душах...
- Умеешь... - с той же горечью произнесла Дженет. Но вдруг в глазах
ее темным пламенем полыхнул вызов:
- А уж если умеешь - сам ответь на свой вопрос! - дерзко выкрикнула
она.
Не только дерзость была в ее голосе. Робкая надежда проглядывала
сквозь нее... Но мало кто сумел бы это увидеть.
Разве что тот, кто читает в человеческих душах...


- Ответить мне нетрудно, - сказал тогда Конан. - Ты думаешь, что он -
Дункан - "изменяет" тебе со своим клинком?
Дженет не смогла ответить - на несколько секунд она замерла, словно
пораженная громом. Потом - кивнула неуверенно.
- Да...
- Так знай же, девочка: все мужчины - немного подростки. Когда мы
поутру берем оружие и уходим в горы, - он не изменяет тем самым вашей
любви. Просто это - этап, через который нужно пройти.
- Я понимаю... - прошептала Дженет. И уголки ее губ в ожидании чуда
дрогнули зародышем улыбки.
- Высшее мастерство, позволяющее сразить врага - это холм, а не гора.
- Не женское дело судить о воинском искусстве. Но, если я правильно
понимаю, ты хочешь сказать...
- Я хочу сказать, что вершина - это меч, дающий жизнь, а не смерть.
Этого Дункан еще не понял.
- Но поймет?
- Поймет... И тогда ему не придется выбирать между мечом и любовью.


Конан не сказал, что у него самого на это понимание ушло более
четырех веков. Не сказал, что ему в течение своей жизни не раз приходилось
делать подобный выбор.
Сумеет ли он сейчас заставить своего ученика посмотреть на этот выбор
с той высоты, с которой смотрит теперь он сам?
С высоты, позволяющей увидеть, что никакого выбора нет вообще - как
нет выбора между водой и воздухом.
Все в равной мере нужно для жизни...


Даже сам себе не мог Конан ответить, сумеет ли он сделать это. Не
было у него полной уверенности.
Верно сказано: "Лучший ученик - трудный ученик..."
А особенно - когда в этом ученике пробуждается память о прошлой
жизни, заставляя ощущать себя Мастером. Которым он еще далеко не стал.
Да, пожалуй, и не был. Даже в той, прошлой жизни.
Иначе именно он - а не Конан - сумел бы пройти весь Путь, оставшись
последним из бессмертных...


А пока что ему оставалось лишь неловко гладить по голове Дженет,
когда она, плача и смеясь одновременно, припала к его груди. Как ребенок в
минуту горя или радости припадает к груди взрослого...
Вот так странно, неожиданно проявилось у Дженет счастье от
пробудившейся надежды.
Надежды на любовь...
- Ну перестань, ну что ты... - шептал он. - Не надо... Не бойся! Ну,
как тебе не стыдно - ведь большая же девочка. Вот Дункан нас увидит - что
он подумает?


А Дункан видел. Он стоял в дверном проеме и смотрел на них с
изумлением. Именно изумление застыло у него в глазах - не ярость...
И ладонь он даже не подумал положить на эфес...
"О, ты делаешь успехи, ученик мой... Ничего, ты у меня еще станешь
Мастером!"
Разумеется, вслух этого Конан не сказал. Он вообще ничего не произнес
вслух. Только глазами знак сделал - поймав взгляд Дункана:
"Уйди! Не напугай ее..."
И, помедлив, с непривычной робостью прикрыл Дункан Мак-Лауд перед
собой дверную створку, осторожно придерживая ее, чтобы не обернулась в
испуге Дженет, услышав скрип петель.


Говорили в старину: много женщин бывает у воина, но восплачет по нему
- лишь одна...



11

Теперь они сражались на крутом склоне - Дункан внизу, Конан сверху.
И нелегко было отражать удары, если противник может поразить тебя в
любое место, а ты ему достаешь только от колен до пояса. Да еще густая,
испокон веков некошеная трава затрудняет движения.
Ну что ж - воин должен уметь сражаться и тогда, когда это нелегко!
Иначе - не быть ему воином...
- Терпи, терпи, ученик! Вот подойдет зима - я твои силы еще и в
рыхлом снегу опробую...
- В снегу... - пропыхтел Дункан. Сказать что-либо еще у него не
хватило дыхания.
- Да, в рыхлом снегу глубиной по грудь. И в холодной воде - той же
глубины. А еще - в лесном завале, на каменистой осыпи... А ты как думал,
ученик?
На этот раз Дункан вообще ничего не ответил. Он отчаянно пластал
клинком воздух - но, показалось ему, что только ветер, поднимаемый его
оружием, сам относит противника на безопасное расстояние...


А потом они уселись на этот же склон, тяжело дыша. То есть это Дункан
дышал тяжело, а грудь Конана вздымалась не чаще, чем обычно.
И Дункан знал: причина - не в том, что тот оказался сверху. Во время
прошлой тренировки они на пробу поменялись местами.
Результат оказался тот же...


- Неплохо, неплохо. Вчера ты при таком бое был бы пять раз убит, а
сегодня - лишь трижды. Совсем неплохо!
- Трижды?!
- Да. Не спорь - я считал.
Дункан вспыхнул было от ярости и досады, но не смел спорить.
Вместо этого он потянул из ножен палаш-клеймору и внимательно
осмотрел клинок. На лезвии было несколько зарубок. Две из них появились
уже сегодня...
- Как бы мне такой меч, как у тебя, добыть, Учитель?
- Сейчас - тяжело... Он откован в стране, которую вы теперь называете
Сипанго, и...
- Как?
- Ага, значит, вы ее еще так не называете... Но сейчас только плыть
туда - несколько лет. К тому же иноземцев, "белых дьяволов", туда не
пускают, согласно императорскому указу. Да и мечи - не разрешают
вывозить...
- Но это препятствия - человеческие, их можно обойти.
- Можно. Но проще дождаться, когда Сипанго станут называть Японией.
- И скоро это будет?
- Через несколько сотен лет...
- Долго ждать... - Дункан с сожалением покачал головой.
Конан посмотрел на него сквозь прищуренные веки:
- Ты что, думаешь, так уж много зависит от качества стали?
Дункан в ответ кивнул даже с некоторым удивлением: как же, мол, еще?
- Ясно... Запомни, ученик мой: каждому суждено иметь свой меч,
который будет сопровождать его на Пути. Но меч этот - не просто кусок
металла, закаленный, отточенный и насаженный на рукоять.
На это Дункан кивнул уже без всяких колебаний:
- Конечно! Меч - это все!
- Ничего ты не понял, оказывается... Не меч есть все, а все есть меч!
И твои мысли, и твое тело, и твой клинок, конечно, - все!
- А что, это не одно и то же?
- Да, значит, ты понял даже меньше, чем ничего... Ну, что тебя еще
интересует сейчас?
- Многое... - Дункан вдруг оживился. Впервые его учитель обратился к
нему с подобным вопросом.
- Меня интересует, сумел ли тогда я убить того, кто устроил мне
первую смерть. Интересует, скоро ли нам удастся показать Фархерсонам, кто
хозяин в долине Алмайне. Интересует, остался ли жив молодой Габур,
которого увезли, израненного, к какому-то прославленному целителю. Потому
что, если он оставил этот мир...
- И что же тогда? А, понимаю... Если умер от ран последний из сыновей
Форгейма, значит, место тана...
- Нет, ты не подумай... Я не желаю ему смерти... - Дункан в смущении
потупился.
- Верю. Но если он все-таки...
- Да! Если он все-таки умрет - кто возглавит Мак-Лаудов?


Эти слова Дункан выкрикнул почти с вызовом. И - ничего.
Ничего...
Будто в пустоту он свой вызов бросил.
Конан Мак-Лауд смотрел на него не с удивлением - с откровенным
любопытством. Так путник в горах смотрит на причудливый камень, которому
игра дождя и ветра придала облик человеческой фигуры.
Издали - ну прямо как человек (путник и сам уже готовился заговорить
с этой фигурой, вдруг выросшей перед ним). А вблизи - поди ж ты...
Валун.
Впрочем, не совсем так смотрел на него Конан. Во всяком случае, во
взгляде его отсутствовала брезгливость.
А вот понимание - было.
Слишком хорошо помнил Конан ап Коткелдер Мак-Лауд время, когда и сам
он был таким...
Правда, ему, чтобы выйти из привычной плоскости - плоскости, в
которой проходит жизнь обычного человека, - потребовалось куда меньше
времени и событий...


А Дункан осознал вдруг, что - по праву старшинства, по праву
мудрости, по праву древности рода - не он сейчас должен претендовать на
место главы клана Мак-Лауд.
Не он. А его Учитель...
И устыдился Дункан того, что мысль эта пришла к нему так поздно.
Вернее, хотел устыдиться - но что-то помешало ему...
Никак, ну никак не мог представить он Конана таном!


- А себя - можешь? - негромко сказал Конан.
(Вслух ли произнес Дункан последнюю фразу? Или Конан прочел мысль?)
Дункан не ответил - он вслушивался в себя.
- Есть вещи, в которых бессмертный если и превосходит смертного, то
лишь за счет большего опыта, позволяющего лучше нащупать свой Путь.
Например, такое происходит в области Высокого Знания - наука, искусство...
Конан говорил это тихо, словно самому себе. Но Дункан напряженно
вслушивался, ловя каждое слово.
- ...Все это - так. Но кое-что - иначе. Для того ли дана нам Сила,
чтобы испачкать ее в той грязи, которую выдумали смертные, чтобы править
друг другом? Хотел бы ты стать королем муравейника, ученик мой?
"Нет", - подумал Дункан, отлично понимая, о каком муравейнике идет
речь.
- Нет! - сказал он вслух. И тверд был его голос.
- Что ж, значит, ты все-таки понял больше, чем ничего. Чуть-чуть - но
больше! - и Конан улыбнулся в ответ.
- Трудно сохранять Силу в чистоте, - продолжал он, - а вот замарать -
легко. Но - сразу дочерна марается Сила, уж такова ее природа...
- Дочерна... - повторил Дункан.
- Да, дочерна! И воин, сделавший это, - становится Черным Воином...


И вдруг Конан вскочил. Следом за ним вскочил на ноги Дункан.
Издали, откуда-то снизу, ветер донес запах гари.


Говорили в старину: кровью или дымом пахнет беда...



12

Ветер доносил запах гари. И столб дыма поднимался, рос с каждой
минутой, будто диковинное дерево.
И, словно и впрямь был это древесный ствол, вершина его вдруг
расширилась раскидистой кроной. Это дым достиг того слоя воздуха, где
господствуют ветры.
Комель же, основание дымового ствола - не был виден. Скрывала его
гряда холмов, карликов по сравнению с соседствующей горой, но все же
достаточной высоты...
Но Конан Мак-Лауд, несясь вниз по горному склону с такой скоростью,
что и конному бы за ним не угнаться, уже знал, над чем поднимается дым.
И Дункан, почти не отстававший (отчаянье придало ему сил) - тоже
знал...


Это горел его дом.


Это горел его дом, и пламя вздымалось над ним на высоту, втрое
большую высоты стен. Куда меньше, чем колонна дыма...
Но куда больше, чем нужно для того, чтобы оставалась надежда на то,
что есть еще внутри кто-то живой.
И страшно, детскими голосами, кричали в пылающем пожаре ягнята,
ревела в хлеву корова, кидаясь грузным телом на пышущую жаром стену. А в
конюшне было тихо, и ворота ее - распахнуты настежь.
Увели лошадей.
Увели потому, что велика стоимость лошади, во много серебряных
соверенов оценивают ее. Или потому, что краденая лошадь - то имущество,
которое везет себя само, не замедляя бегство похитителей.
А быть может - для того увели их, чтобы не дать возможности
преследовать себя верхом?
Кто знает... Скорее всего - все три этих причины действовали слитно.
А дом горел, и пламя глодало его запертые на тройной засов двери, ставни,
прикрывающие окна... Так и не сумели взломать их убийцы, оттого и
подожгли.
А сейчас - в огне становилось прозрачным дерево, открывая то, что
творилось внутри. Лучше бы это так и осталось скрытым.
Впрочем, и некому было смотреть на него...
Лишь толстые стены из блоков дикого камня, сложенные, чтобы стоять
века, высились непоколебимо, равнодушные к ярости огня.


Все же нельзя в горах передвигаться быстрее какого-то предела. И
сворачивать с тропы - тоже нельзя. Даже если тропа петляет, и путь
напрямик, срезав угол, представляется короче.
Это только кажется так... Обязательно где-то на полдороги встретятся
непролазные заросли, труднопроходимая стена или осыпь.
Впрочем, что значит - "нельзя"? Можно. Все можно! Сворачивай, если
только кости сломать не боишься!


Конан и Дункан - не боялись. Но и не боясь, все-таки бежали они по
тропе, чтобы не тратить времени на преодолевание препятствий.
Кроме последнего, конечного отрезка...
Скальный выход громоздился у подножья склона: двести футов отвесной
стены гладкого, будто отполированного, камня. В обход его вела тропа, и
надо было потратить не менее часа, чтобы кружным путем выйти к его
подножью.
А иной дороги - не было. Невозможно спуститься по гранитной скале.
Но и не думали спускаться двое, показавшиеся на ее гребне. Сходу, не
задержавшись даже на миг, сделали они шаг с обрыва.
И вот уже летят в пропасть, бескрыло разведя руки, словно
неосторожные птенцы, слишком далеко выглянувшие за край гнезда.
И белыми искорками блестят в их руках обнаженные клинки.


Когда двое взбежали на вершину пологого холма, прямо под которым
стоял дом, - они уже знали, что увидят... И увидели они именно то, что
должно. Не смилостивилась над ними судьба...
Грязные, измученные, в кровавых лохмотьях вместо одежды, стояли они
на холме. Ребра их часто-часто вздымались в такт тяжелому дыханию, словно
кузнечные меха.
На сей раз Конан дышал не легче Дункана...
И злой, бесполезной насмешкой казалось теперь их оружие: японский меч
- у одного и шотландский палаш - у другого. Запоздало оно. Не сможет оно
теперь даровать ни жизнь, ни смерть.
Ни защитить, ни отомстить...
Теперь им оставалось немногое - сделать жалкие три десятка шагов,
остающихся до подножья холма. До дома. До того, что осталось от дома...
Но невыносимо трудно было их сделать.


Когда двое мужчин все же сумели превозмочь себя и приблизиться, уже
тихо было на дворе.
Лишь гудел огонь, ненасытно пожирая все, что поддавалось горению.
Но давно уже не слышно было ни крика-плача запертых ягнят, ни
утробного рева в хлеву.
И собачьего воя - тоже не слышно. Впрочем, его, наверное, и не было.
Воет собака, когда ее хозяин лежит при смерти, - но когда ей приходится
защищать хозяйское жилище, не воет она, а рычит.
И не только рычит...
Вот и сейчас: грудой окровавленного меха замер в углу двора
зарубленный пес из породы косматых пастушеских овчарок. А под ним,
скорчившись в луже крови, оцепенел с разорванным горлом незнакомый
человек.
Один из тех, кто жег и убивал здесь.
Видно, уж очень спешили они скрыться, если не захватили второпях
своего погибшего, перекинув его через седло. Обычно не поступают так
горцы!
Но его кровь - была единственной, которую пролили здесь нападавшие.
Потому что не оказалось в доме мужских рук, способных держать оружие...


А издали уже приближалась нестройная толпа, и колыхался над ее
головами частокол поставленных торчком копий. Кое-где копейная щетина
перемежалась трехзубыми вилами, цепами, гнутым лезвием косы...
Вооружившись чем под руку попало, спешил к месту пожарища народ
близлежащей деревушки, которая принадлежала клану Мак-Лауд.
Дом Дункана - на отшибе стоял. По прямой не так уж далеко и было: три
- три с половиной полета стрелы.
Но не меряют в горах расстояние по прямой. В горах, бывало, одну милю
пол-дня идешь...
Это в свое время очень помогло Дункану, - потому что никто из
односельчан так и не узнал про тайну Воскрешения.
Но сейчас...
Сейчас разбойники могли действовать спокойно, не опасаясь, что помощь
подоспеет уже через минуту...


Говорили в старину: можно быть одиноким в безлюдных местах. Но самое
полное одиночество - в толпе...



13

Долго стоял клан в молчании даже после того, как угас последний
язычок пламени.
А потом каждый Мак-Лауд опустошил свой споррэн - огромный, отделанный
мехом кошель на боку, который служит в Хайленде одновременно и кошельком,
и сумкой, и заменителем карманов. Потому что не имеет карманов горский
костюм.
Когда же опустел последний споррэн - все Мак-Лауды наполнили свои
кошели рыхлой землей.
И, выстроившись в ряд наверху домовой стены - там, куда опирались
раньше обращенные в золу стропила, - высыпал клан эту землю вниз, внутрь
дома.
Так, как кидают горсть земли в могилу...
Потому что воистину - общей могилой стал для четырех женщин дом.
Невозможно было отличить их тел от пепла сгоревшей утвари, чтобы предать
его отдельному погребению.
Несколько раз набирал клан землю - и вновь высыпал ее. Пока не
поднялся высокий, выше остатков стен, земляной курган...


Вместе со всеми Дункан сыпал землю. За все это время он не произнес
ни слова. И ни единой слезинки не блеснуло в его глазах.
Спокойным оставалось его лицо, но это было спокойствие смерти.
Лишь когда на вершину кургана взгромоздили наспех сколоченный крест
из двух дубовых поперечин - Дункан словно очнулся. По щиколотку увязая в
неутоптанном грунте, он поднялся к кресту.
Никто не решился ни шепнуть ему слова утешения, ни даже молча
сопровождать. Издали смотрели.
Вот почему все Мак-Лауды увидели лишь, что Дункан снял с шеи какой-то
маленький предмет на цепочке, блеснувший серебром. А сняв - повесил его на
перекладину деревянного креста.
Но только Конан Мак-Лауд знал, что это за предмет.
Образок святой Дженевьевы...


Дункан все еще находился у креста, что-то шепча про себя, когда
стоящего в толпе Конана кто-то тронул за плечо.
Конан обернулся - и не узнал этого человека. Впрочем, он далеко не
всех знал в лицо, избегая показываться в деревне.
Во всяком случае, ясно одно - это один из старейшин клана.
- Отойди в сторону, гость, - негромко сказал старик.
Люди послушно расступились, отводя взгляды. Подслушивать разговор
старейшины с гостем было нельзя. Но уж очень хотелось!
Недаром многие косились на Конана, перешептывались за его спиной...


- У меня к тебе есть одна просьба, гость. Хочешь - выполни ее, хочешь
- нет, но уж выслушать изволь.
- Слушаю тебя, почтенный Мэдден, сын Балнора.
(Да, Мэдден, - Конан наконец вспомнил имя старика. Старика, который
был намного моложе его самого...)
- Сейчас все Мак-Лауды скованы общим гневом и горем. Но вскоре эти
чувства уступят место другим. Так что - не медли...
- Не медлить? В чем?
- Я думаю, ты сам знаешь - в чем, гость...
- Темно значение твоих слов, почтенный.
На самом деле Конан все уже понял. Он лишь стремился вытащить из
старика как можно больше сведений.
Что им известно? Откуда?
Старый Мэдден задумался надолго, теребя пальцами седой ус.
- Ну что ж, возможно, все сказанное - ложь... Или ты более скрытен,
чем кажешься с первого взгляда... - старик вновь задумался, но потом
продолжил фразу:
- Так или иначе, знай: вас двоих видели сегодня, когда вы, спеша к
пожару, спрыгнули со скалы Самоубийц. Видели несколько человек, тоже
спешивших на помощь. Рассказали - еще нескольким. Я - из числа последних,
тех, кому успели рассказать...
- Ясно, - тихо ответил ему Конан.
(Ну, так и есть! "Скала Самоубийц" - это, конечно, тот самый
обрыв...)
- Поэтому мой тебе совет: сейчас же, пока люди еще не опомнились,
пока видевшие издали ваш прыжок опасаются поверить себе... Пока никто не
обратил внимания на то, что ваша одежда окровавлена, но ран на вас нет, а
врагов вы не успели застать, то есть - и не ваша, и не вражеская это
кровь...
- Ясно, - вновь повторил Конан.
- ...Уходи! Бери своего друга, родственника или ученика - кем там
приходится тебе Дункан? - и уходи!
- Ясно...
- Уходи, потому что только один я не смогу остановить толпу. А другие
старейшины - не захотят...
- Ясно мне и это. Благодарю тебя, мудрый Мэдден ап Балнор. И все же -
скажи: почему ты рассказал мне то, что рассказал?


На этот раз пауза была особенно долгой. Конан уже думал, что старик
вообще не будет отвечать, - но как раз тогда он и заговорил.
- Мне уже шестьдесят зим... Не раз на своем веку я видел, как жгут
ведьм или колдунов. Но ни разу этим кострам не удавалось прервать мор или
увеличить урожай!
- То, что ты заметил это, - делает тебе честь, почтенный. Немногие
ныне решаются сделать такой вывод!
- Есть еще одна причина...
И вновь старик помедлил, прежде, чем заговорить:
- На тебе - цвета нашего клана, гость, хотя сам ты - не из наших...
Глаза мои слабы, память - тоже ослабела, но когда-то в детстве... Ты
уверен, что хочешь услышать дальнейшее, гость?
- Прошу тебя - продолжай, Мэдден.
- Так вот - в детстве, еще до того, как быть опоясанным мечом, мне
как-то раз пришлось гостить в деревне глен-финенской ветви нашего клана...
- А вот теперь прошу - не надо продолжать, Мэдден. Ты ничего не
говорил мне, я ничего не слышал. И спасибо тебе - за все!


И действительно - ничего больше не сказал старик. А хотел сказать
следующее:
"Тот, чьим врагом был Черный Воин - должен быть Белым Воином..."


Говорили в старину: старайся мочь больше, чем другие, - но старайся и
не показывать этого.



14

Дункан не противился, когда Конан уводил его в горы. Ему было все
равно...
Где-то вдали осталась толпа - растерянная, недоумевающая. Она сейчас
угрюмо ворчит и многоного переступает с места на место, словно колыхаясь
единым телом.
Потом, несколько часов спустя, может быть, найдутся в ней люди -
сопоставят свои рассказы, сверят их с теми крохами, которые запали в
память из болтовни старух...
Всего несколько раз за это время наведывались старухи в деревню...
Довольно много лишнего они наговорили, судача с кумушками - но кто же
прислушивается к бабьим сплетням?!
Однако теперь - вспомнят и это...
Вспомнят друг с другом... Что-то поймут, о чем-то догадаются, - а
что-то истолкуют совершенно произвольно...
И пустят по следу собак. Может быть.


А быть может - и не пустят.
В конце-концов, есть среди людей толпы такие, как старый Мэдден ап
Балнор. И другие, подобные ему, - тоже есть.
Их немного. Совсем немного. И даже нельзя сказать, чтобы
увеличивалось с годами их число... Или все-таки можно сказать так?
Достаточно знать одно: они есть. И это греет сердце.


Дункан шел молча. А Конан говорил, не переставая, словно укутывал
своего спутника покрывалом из слов.
Покрывалом, которое, туманя чувства, заглушало боль.
Что поделать...
Не все и не всегда по силам вынести даже бессмертному, душа которого
закалена.
Бывает, ломается даже закаленная сталь... И тогда боль души может
превратиться в душевную болезнь - помрачив разум, взяв его в плен. И
тогда...
Что тогда? Многовековое безумие?
Страшен безумец, неспособный умереть ни в бою, ни от старости,
несущий свое существование сквозь толщу лет...
И уж не из таких ли - Черный Воин, Крагер всех Крагеров? Ведь безумие
- это не всегда утрата разума, его гибель. Разум-то как раз может и
остаться жить...
Жить он будет, - но странной жизнью, потому что сама сущность его
изменена, отравлена, изуродована некой злой силой. И тогда главная цель
такого безумного разума - калечить другие умы, превращая их в свое
подобие.
Или - подчинять их себе, если не удается переделать...


Вот почему Конан все говорил и говорил. О добре и зле. О Силе. О
Пути.
О том, что всякая смерть временна, равно как и всякое расставание.
Потому что никто не умирает навсегда. И не расстается навсегда - тоже
никто...
Пусть хоть малая часть сказанного проникнет в сознание Дункана сквозь
звенящую боль - ну что ж, хоть сколько-то.
И вдруг Конан оборвал свою речь. Умолк на полуслове.


Умолк, потому что понял: не так уж безумно идет вперед Дункан.
Занятый тем, что снимал боль со своего ученика, Конан не заметил, что
ученик этот - уже не ведомый, а ведущий.
Во всяком случае - в том, что касается выбора направления...
Теперь они стояли на вершине холма - и огромный валун высился перед
ними, утопая в вереске. Нет, не случайно забрели они сюда...
Хорошо знал Дункан это место, обнаруженное им еще в юности. Именно к
нему и направлялся он с самого начала.


Надпись шла по серому боку валуна, вырезанная руническим шрифтом. И,
хотя часть знаков была скрыта под коростой лишайника, их все же можно было
прочесть.
Во всяком случае, мог их прочесть Конан, знавший древнюю музыку рун.
Дункан - не знал ее. Однако секрет надписи он выведал у стариков,
тоже уже забывших рунный алфавит. Но, не в силах прочитать написанное, -
они помнили его смысл.
Из поколения в поколение, из уст в уста передавался он...

Руны пишу по камню,
Их обессмертит жертва,
Рунами святость места
Будет крепиться вечно.


Святость места... Священная Земля - вот что такое этот холм,
увенчанный глыбой серого камня!
И неважно, что изначально придало ему святость - золотой ли клад,
закопанный где-то под этим валуном в дар судьбе. Или сожженные на
жертвенном костре орлиные перья, оленьи копыта и плавники форели - лучшее,
что имеют самые совершенные существа трех сред: земли, воды и воздуха...
Или же - возможно и такое - первой жертвой послужило еще живое,
бьющееся сердце? Сердце, которым, исторгнув его из человеческой груди,
прошлись вдоль свежевытесанной надписи, окрашивая ее в алый цвет?
Какое имеет значение, чем именно создана была святость, - это уже
утеряно в глубине веков. Важно, чем она поддерживалась.
А поддерживалась - молитвами и верой многих людей на протяжении
многих поколений. Это та сила, которая способна перевесить Силу!
Вот почему данная бессмертным Сила иссякает на Священной Земле...


- Тут наш Путь расходится, Конан, - бесстрастно произнес Дункан.
(Впервые за это время он назвал Конана просто по имени - а не
Учителем).
- Ты остаешься здесь?
- Да.
- Ну что ж... - не хуже, чем Дункан, Конан сумел изгнать из своего
голоса даже тень малейших эмоций.
- Позволь, я все же кое-что покажу тебе на прощание. Кое-что из твоей
прошлой жизни.
- Напрасно. Это не изменит моего решения.
- Как знать...
- Что же, показывай. Но знай - ты стараешься напрасно.
- Как знать... - снова повторил Конан.


Говорили в старину: с положенной тебе тропы невозможно свернуть - ибо
она свернет вслед за тобой.



15

Как молния, ударившая возле самых ног, как мушкетный выстрел в упор,
- хлестнула по глазам вспышка.
Нет, не по глазам - по внутреннему зрению...
И мозг, пробудившись, поспешно разверз туманные недра памяти,
позволяя всплыть оттуда воспоминаниям о том, чего не было.
Во всяком случае - не было в этой жизни...


...Много дней прошло с того времени, когда налет рейнджеров,
организованный шерифом округа, смел с лица земли индейское стойбище. Самое
заурядное стойбище, одно из многих...
Да, одно из многих стойбищ индейцев Кайова. Именно то, народ которого
недавно усыновил, принял в племя, как равного, белого воина.
Донн Канн - называли его Кайова. Прозвище же его было - Большой Нож.
Тогда, когда лагерь окружили рейнджеры, улюлюкая и стреляя на скаку
из длинноствольных револьверов, Донна Канна не было в стойбище. Иначе все
могло обернуться совсем по-другому...
Но никто в племени не ожидал нападения. С какой стати? С бледнолицыми
был мир... А осень - время охотничьих походов, добычи бизоньего мяса для
еды и шкур для одежды.
Вот почему Большой Нож и еще пятеро воинов отправились по бизоньим
следам за день до налета. И вернулись - через день... хотя много жизней
было у бессмертного Дункана, как веток у ствола, и в некоторых из них не
шел Большой Нож за бизонами, а с мечом в руках встречал лихих ковбоев с
дымящимися кольтами...


Скелетами высились тогда над прерией обгоревшие остовы вигвамов. И
лежали между ними убитые - в тех позах, в которых их настигла смерть.
Гуще всего лежали они в центре стойбища, вокруг самого большого из
вигвамов.
Вождь племени Старая Выдра пользовался покровительством правительства
Соединенных Штатов, в знак чего ему был выдан звездно-полосатый флаг. Флаг
этот торжественно водрузили в самом центре, перед жилищем вождя.
Именно под этим флагом и сгрудились во время атаки Кайова, до
последней минуты надеясь, что происходит недоразумение.
Даже теперь звездно-полосатое знамя все еще трепетало над остатками
вигвама Старой Выдры - обгоревшее, простреленное...
И плакал тот, кого звали Донн Канн, над телом девочки, прозванной
Белым Цветком. Девочки, которая лучше всех знала песни и легенды
племени... как плакал он над тем же телом, но с кровавой катаной за поясом
- спутались жизни, как мокрые волосы...


Плакал над телом Белого Цветка Дункан, потрясенный жестокой
нелепостью случившегося. И не сразу он осознал, что кто-то стоит за его
спиной.
- Наконец-то я вновь нашел тебя, ученик мой... - произнес голос -
полузабытый, но знакомый...


Тогда, как и сейчас, долго говорили они. И только благодаря Конану
Дункан смог пережить тот день...
А те пятеро, которые были с ним, - не пережили. Даже и не пытались
пережить. Ведь ветвь, отломленная от дерева, не живет долго...
Сами выбирали они в прерии клочок травы помягче, куда им предстояло
упасть. Сами произносили над собой последнее слово, обращаясь к Великому
Небу или Старому Солнцу.
А потом каждый из них проводил себе отточенным лезвием томагавка чуть
ниже уха - там, где проходит главная из кровеносных жил.
Ветвь, отломленная от дерева...


Да, тогда, как и сейчас, Конан смог удержать Дункана в мире живых.
Но и тогда, и сейчас Дункан был уверен: ему все-таки надлежит
удалиться от жизни. Если не дорогой самоубийцы, - то дорогой отшельника.
И еще в одном он был уверен - тогда и сейчас. В том, что решение свое
он не переменит.


Двое стояли на холме, и камень высился перед ними. А по камню вилась
надпись, выбитая сотни лет назад.
Не тот холм.
Не тот камень.
Не та надпись...
Не рунами, а иероглифами была написана она. Никогда индейцы Кайова не
знали иероглифов, да и вообще какой-либо письменности. Эти знаки оставил
какой-то другой, древний народ, уже ушедший на Поля Счастливой Охоты.
Но смысл надписи тоже передавался из поколения в поколение...

Этому месту сужден покой.
Если же кто нарушит его -
Пусть ужас обрушится на его дом,
В жилище его - пусть войдет смерть.
Не оставляя в живых никого,
Пусть станет рука его птичьим крылом,
А ноги обуют копыт башмаки,
Пусть не расстанется он в жизни с бедой,
Пусть...


А вот насчет дальнейшего - расходились во мнениях старейшины.
Все-таки не век и не два прошли с того дня, как резец жреца или
заклинателя духов покрыл валун иероглифическим узором.
Ясно было одно: дальнейший текст сулил еще более страшные проклятья
тому, кто посмеет нарушить покой.
А слово "покой" на диалекте Кайова имеет много значений. И одно из
них соответствует значению слова "святость".
Святое Место...


- Ну что ж, если ты решил, - не буду тебя отговаривать, - Конан
смотрел на Дункана; во взгляде его смешивались грусть и жалость, и еще
какие-то чувства, с трудом передаваемые словами...
- Не буду. Но знай: жизнь неохотно отпускает тех, кто решил от нее
удалиться.
Дункан молча кивнул, - не соглашаясь со сказанным, но принимая его к
сведению.
- И еще знай: обратный путь тебе не заказан. Когда ты убедишься в
ложности своего выбора, - я найду тебя...


Говорили в старину: по течению плывет бревно, а человек - против.



16

Сила не может проявиться на Священной Земле. Но это - та Сила,
которая стоит над людьми...
А ею владеют немногие. Знают же о ее существовании - тоже немногие.
Зато те силы (именно так - с маленькой буквы), которые доступны
людям, - способны проявить себя везде. И проявляют...
Особенно же часто люди пускают их в ход именно в пределах тех мест,
которые другими людьми почитаются за святыню. И пускают в ход когда - по
невежеству, а когда - осознанно, с расчетливым злорадством...


Тот, кто носил прозвище "Большой Нож", прожил в пределах Священной
Земли три года. А потом...
А потом он убедился, что жизнь действительно не склонна отпустить его
на покой.
Сперва индейская война краем прокатилась по этой территории. Но вот
уже несколько месяцев, как боевые действия возобновились с невиданной
прежде силой.
И случилось так, что разношерстный отряд тех, кого в еще ненаписанных
вестернах будут называть "ковбоями" (получающие жалование от правительства
рейнджеры, разорившиеся скотоводы, да и просто молодцы, не владеющие
никаким ремеслом, кроме умения быстро стрелять и точно попадать в цель), -
прижал к холму объединенное племя Кайова и Могауков.
Численность нападавших и обороняющихся была примерно равна, но оружие
было лучшим у ковбоев.
Да к тому же - слишком по-разному понимали они задачу войны...
Белые стреляли, чтобы одержать победу. А индейцы...
Даже сейчас, защищая свою жизнь и жизнь племени, они прежде всего
стремились проявить воинскую удаль.
Лихо проносились вплотную к врагу, стремясь коснуться его оперенной
палочкой без острия (это было большей честью, чем убить); гарцевали в
пределах прямого выстрела - мол, не боимся вас!..
Результат был понятен...


Ковбои знали, что где-то здесь, на кургане, обитает странный
индеец-отшельник. Прозвище у него было почему-то такое же, как у солдат
регулярной кавалерии.
А кавалеристов индейцы звали "Большие Ножи" - потому что те носили
сабли...
Но мало кто из ковбоев помнил об этом в горячке битвы. А те, кто
помнили, уж конечно, не собирались менять свои планы из-за какого-то
краснокожего отшельника.
В конце концов, за его скальп выплатят премию не хуже, чем за любой
другой!


Вот тут-то и появился он - отшельник - из-за венчающего курган
валуна.
Когда ступил он вперед, не остерегаясь выстрелов, - пули шли сквозь
него, как сквозь облако: насквозь, но без результата...
Когда "Большой Нож" в его руке, описав сверкающий полукруг, надвое
развалил одного из оторопевших ковбоев... как их позже назовут, но этого
уже не назовут никогда...
Тогда, наверное, не было в отряде человека, который не пожелал бы,
чтобы руки его, обретя легкость птичьих крыл, унесли его прочь от этого
жуткого места.
Но каждый почувствовал, как страх отяжеляет его ноги, словно
прикрепляя к ним грузные бизоньи копыта, непригодные для бегства...


И вспомнили все тогда о проклятии, связанном с этим холмом. Именно
все вспомнили, даже те, кто вроде бы и не слыхал о нем никогда. А точнее -
не осознал услышанное, счел его дикарским суеверием.
Вспомнили - но поздно. И не было им уже никакого проку от
воспоминаний.


Много могли бы порассказать потом ковбои, - если бы было кому
рассказывать.
Но когда дрогнули их ряды, - с леденящим душу воем, потрясая на скаку
луками и копьями, устремились в погоню Кайова и свирепые Могауки -
признанные мастера ближней схватки, с томагавками наперевес.
Уж они-то не видели в происходящем ничего необычного. Так все и
должно быть! Ведь именно так гласило пророчество...
А в самом центре боя раз за разом вздымался длинный, слегка изогнутый
клинок - взлетал