все тело, до самой последней клеточки.
Потолок растворился, обнажая черный провал неба с мириадами звезд,
которые никогда не были видны с Земли. Одна из них стала быстро мигать и
расти, с каждым мгновением приближаясь к одиноко стоящему человеку. Тугой
луч света белым водопадом обрушился на него, и, врезавшись в пол зала,
рассыпался на сотни искрящихся молний и ослепительных шаров с длинными
хвостами протуберанцев. Рассел вскрикнул от нестерпимой боли. Она доросла
до неба, заполнив собой всю Вселенную.
Змеи, искря и шурша, начали вращаться вокруг него. Грохот заполнил
зал. Молнии раскалывали воздух, проносясь изломанными шнурами. Вращение
усилилось и превратилось в огненный водоворот. Тело Рассела подбросило
вверх - и он завис в воздухе, стараясь изо всех сил вырваться из стянувших
его пылающих тросов.
Хвостатые шары слились в одну искрящуюся массу, из которой появились
гигантские чудовища с оскаленными пастями, полными острых зубов и
изрыгающими пламя. Они закружились вокруг беспомощного тела, набрасываясь
на него, словно голодные псы. Рассел оказался внутри этих прозрачных
пастей, зубы с треском впивались в его тело, пронзая электрическими
разрядами, взрывая внутренности... В следующую секунду монстры рассыпались
в прах. И, совершив последний оборот вокруг извивающегося тела, огненные
шары слились в новое чудище, еще более ужасное, чем предыдущие.
Казалось, еще миг - и мозг сгорит в пылающем вихре, окутывающем Нэша.
Монстры, проносящиеся перед глазами, в последнюю секунду превращались в
знакомые и незнакомые человеческие лица. Вот... еще одно... и еще...
Смерч огней закручивался все быстрее и быстрее, пока вдруг не исчез.
Судорожно хватая пересохшими губами воздух, Рассел опустился на
исковерканные дымящиеся остатки паркета, словно упавший с дерева осенний
лист. В голове по-прежнему звучал истошный вопль голубых чудовищ. Сознание
было мутным.
Бренда медленно, почти по-кошачьи бесшумно подошла к Расселу и,
опустившись возле него на колени, коснулась рукой его мокрых волос. Он
глухо застонал и, приподняв голову, посмотрел на нее.
- Чудеса закончились, - проговорил он разбитыми в кровь губами. - Но
голову я все-таки потерял.
Бренда коснулась пальцами его губ и заплакала.
16
Рассел остановил машину на поросшем высокой травой холме. Горы возле
горизонта - так же, как и много столетий назад, - громоздились
величественными стражами, укрывшись мягким пуховым одеялом облаков.
Бренда вышла и, щурясь от яркого солнца, сиявшего на глубоком синем
небе, вдохнула прохладный горный воздух, напоенный ароматом моря и трав,
залюбовалась необъятными просторами, расстилавшимися перед ее глазами. Она
опустилась на траву, подогнула под себя ноги и поманила рукой Нэша. Он сел
рядом и обнял ее за плечи.
- Так значит, здесь все начиналось? - шепотом спросила она.
- Да, - улыбнулся Мак-Лауд, - это моя родина. Вон за той горой, в
долине, стояла наша деревня.
- Мне страшно при мысли, что все это было так давно.
- А ты не думай...
- Не могу не думать. Удивительный мир... Ты рядом и...
- Это совершенно другой мир, милая, и он остался только у меня в
голове. Он живет и будет жить до тех пор, пока я дышу.
- А что происходит в том мире?
- У него своя жизнь. И если я сконцентрирую свое внимание, то смогу
понять, что думают люди во всем мире. И в том, и в этом...
- Какой от этого прок? - спросила Бренда.
- Я помогу понять им друг друга.
- Сначала нужно выяснить, хотят ли они этого.
- Люди стремятся к объединению и взаимопониманию, Бренда...
- Тогда это здорово, - она прикрыла глаза ладонью, закрываясь от
яркого солнца, и спросила: - А что я сейчас думаю?
- Ты? Ты думаешь, сможешь ли ты любить меня. А еще ты думаешь, каким
я стал теперь.
- И каким же ты теперь стал?
- Я стал таким же, как ты. Таким же, как сотни и тысячи других людей
на земле. Я могу состариться, я могу умереть, я могу иметь детей. И даже
если я ошибаюсь - это не важно.
- Наверное, это будут наши общие дети.
Она потянулась к нему, но вдруг через их головы перепрыгнул из
ниоткуда появившийся белоснежный конь.
- Ты можешь больше не слушать меня, старого напыщенного испанского
индюка, - прозвучал издалека голос Рамиреса.
Скакун мгновение косил иссиня-черными глазами на целующихся людей, а
затем вихрем понесся по зеленому лугу.
Кристофер Лоуренс МАКНАМАРА
ГОРЕЦ (2)
1
Музыка, как живое существо, наполняла огромный зал, проникая во все
его закоулки, завораживая сознание, чаруя душу ощущением красоты и силы...
Старик, откинувшийся на спинку кресла, установленного в отдельной ложе,
спал; но даже сквозь дрему эти чувства пронизывали его существо.
Впрочем, сам он не назвал бы свое состояние дремой, это было нечто
иное... Грезы? Видения?
Воспоминания?..
Да, скорее всего, это были именно воспоминания. О бывшем и не
бывшем...
Вот это - точно, было: громадное здание, высокие потолки, колонны
белого мрамора (дворец какого-то из местных правителей - вождя, шамана или
президента, кто их разберет...) и посреди этого великолепия - ряды коек с
больными, умирающими... Портативный радиоприемник в который уже раз
твердит о том, что "положение в Центральной Африке становится
неконтролируемым". Между койками, с трудом протискиваясь (зазор оставлен
минимальный - чтобы разместить как можно больше людей), снуют чернокожие
медсестры, но они не в силах облегчить страдания своих пациентов.
Да, вот так-то, вожди - президенты - шаманы... Ситуация не была
необратимой еще считанные месяцы назад, весь мир предупреждал вас о
сложившейся угрозе экологическому равновесию. Но вы не то слишком
упивались своим суверенитетом, не то и вовсе не знали, что это за штука
такая - "экология".
Только тогда спохватились, когда жареный петух радиации клюнул вас в
черные ягодицы. А теперь вам если что и остается, так это отдавать ваши
роскошные дворцы под госпитали, тем более, что дворцы - единственные
приличные здания в стране. Но толку от этого сейчас немного. Потому что
язва озоновой дыры, расползающаяся над сердцевиной африканского
континента, уже выбрасывает во все стороны злокачественные метастазы. С
каждым часом множится число дыр в броне атмосферы, сквозь них устремляется
губительный поток солнечной радиации, и остановить этот поток обычными
мерами уже невозможно.
Раненые глухо стонут, ворочаясь на скомканных простынях. Часть из них
- местные жители, часть - добровольцы-специалисты из самых разных стран,
съехавшиеся сюда, когда невозможность "обычных мер" еще не стала
очевидной. Он и сам ведь был одним из таких специалистов...
И тот человек, над смертным ложем которого он теперь сидит, - тоже.
Не тот, а та. Женщина. Его жена.
Бренда Уайт, она же - Бренда Мак-Лауд (она сама настояла на том,
чтобы взять себе его подлинную фамилию, а не псевдоним, который он
использовал в этой своей "новой жизни").
И "новая жизнь" стала для них обоих просто жизнью. Последней и
единственной. Как много сотен лет назад была первая из его жизней - там,
давно и далеко, в Хайлендских горах [хайленд - гористая часть Шотландии;
жители ее, хайлендеры, считали себя истинными шотландцами, в противовес
"обританившимся" жителям долин - лоулендерам].
В этой жизни тоже нашлось место лишь для единственной женщины...
- Обещай мне, муж мой... - рука, покрытая струпьями радиационного
ожога, слабо шевельнулась.
- Да, - он склонился над ней, ловя еле слышный звук голоса. - Да,
родная. Все, что ты хочешь...
- Все - не надо... - губы женщины тронула улыбка.
Только губы и улыбались на ее лице: глаз не было видно, глаза
закрывал слой влажной марли, потому что свет, даже рассеянный, болезненно
травмировал опаленную сетчатку.
- Обещай мне только одно. Что ты постараешься... постараешься
что-нибудь сделать с ЭТИМ...
Он мучительно сглотнул:
- Я постараюсь. Я смогу остановить... Верь мне...
Она снова улыбнулась:
- Наверное, со стороны все это выглядит, как в дурацком фильме: Она
перед смертью просит думать не о себе, а о деле, Он торжественно клянется
продолжать борьбу... Но что делать, если мне осталось лишь обратиться к
своему мужу с такой просьбой, а тебе - дать именно этот ответ? Да и некому
смотреть со стороны...
Да, со стороны смотреть было некому. Хотя их и окружало множество
людей, каждый из них был занят собственной бедой и болью. Недаром говорят:
"Самое полное одиночество - в толпе".
Но если бы нашелся кто-нибудь любопытный, он бы увидел, что глаза
мужчины словно полны жидкого стекла. Слезы? Да, слезы...
А ведь он не знал слез дольше, неизмеримо дольше, чем кто-либо из
живущих - уже пять веков. Даже тогда, когда он стоял над безглавым трупом
Учителя у подножья полуразрушенной башни, даже когда на руках его иссякала
жизнь Герды, некогда юной и желанной, - глаза его были сухи...
Разве что в детстве... Но когда оно было, его детство?
(А действительно - когда оно успело пролететь, его детство? И главное
- ГДЕ? Сколько он ни пытался, ему ни разу не удавалось проникнуть сквозь
барьер собственной юности: горы, клан Лаудов, овечьи стада, запах дыма и
сыромятной кожи...
Он чувствовал себя восемнадцатилетним, но верны ли его ощущения? И
верны ли были ощущения его сородичей по клану, помнивших его чьим-то
сыном, внуком, братом?)
Довольно! Хватит об этом. Не до того сейчас!
Перед ним пролетают последние секунды жизни его жены, а он, видите
ли, воспоминаниям предаваться изволит... Подонок!
- Я очень люблю тебя, Бренда... - прошептал он чуть слышно.
- Я тоже люблю тебя...
Ее рука, покрытая язвами и трещинами, поднялась в последний раз - он
быстро поцеловал ее - и мягко упала на скомканное покрывало.
И сразу же шум ударил по барабанным перепонкам - шум, который он
долгое время не ощущал. Торопливые шаги медперсонала, стоны и хрип,
тяжелое дыхание, гул огромных вентиляторов под потолком, нагнетающих
свежий воздух...
Да, это - было. Хотя он бы многое отдал, чтобы именно эта часть
воспоминаний оказалась плодом воображения...
И вот это - было тоже: шесть рядов колючей проволоки под высоким
напряжением, охрана, охрана, охрана, предупреждающая надпись на щите...
Шесть рядов колючей проволоки, охрана, надпись на щите, желтая по
алому: "Зона F-6. Дистанция безопасного приближения - 30 метров. Огонь
открывается без предупреждения".
В последнем сомневаться не приходилось... Автоматы в руках охранников
синхронно поворачивались, следя за проходящими людьми бездонными
глазницами стволов. Именно поэтому случайные зеваки избегали даже ходить
мимо зоны, не то что переступать ограничительную линию.
Этот вопрос - об "особом режиме охранения" - крайне резко
дебатировался на каждой сессии Объединенного правительства. Но в конце
концов всем пришлось согласиться, что иного шанса Земле просто не
оставлено.
Слишком важны были работы, проводившиеся на объектах F-6. А чем
важнее работа - тем большего материального обеспечения она требует.
Платиновые контакты, тончайшая золотая проводка...
Слишком большим соблазном было все это для гангстеров, уже несколько
раз пытавшихся устроить налет на зону. Каждый раз отбивать такой налет
удавалось с большим трудом и еще большими потерями.
Слишком уж много теперь насчитывалось гангстерских банд - сильных,
организованных и отлично вооруженных. Как грибы после дождя начали они
возникать на планете, когда в пламени экологического кризиса сгинули
национальные правительства, а Объединенные власти напрягли все силы,
пытаясь выбраться из этого кризиса. Не сразу они поняли, что, не
справившись с асоциалами, из пропасти не выкарабкаться.
И, конечно же, слишком много развелось тех, кто приветствовал этот
кризис, призывал его, как призывают священную грозу на голову "прогнившего
мира". Секта "Святых последних дней", "Слуги Божьей кары", "Пророки
Армагеддона"... Еще какие-то "Апостолы огненного крещения"...
Эти были похуже гангстеров. Тех, по крайней мере, занимали только
ценности, прочую аппаратуру они обходили стороной, да и кровь старались
зря не лить. "Апостолы" же, как и прочие сектанты, громили все подряд. Все
и, главное, ВСЕХ: те, кто пытался остановить катастрофу, воспринимались
как прислужники Сатаны. А с такими разговор бывал короток.
Главным же достижением Проекта были именно люди - ученые,
специалисты... Оказывается, не так-то и много оказалось на Земном шаре
специалистов в данной области. Поэтому те, кто были, работали на износ.
И День настал.
Неподалеку от главного пульта управления находился телевизор, и, хотя
громкость была приглушена почти до предела, кое-какие звуки все же
пробивались сквозь многоголосый гомон.
- По нашим данным, именно в эти минуты... - скороговоркой частил
комментатор, словно боясь, что его прервут.
Тот, кто стоял за главным пультом, нахмурился:
- Что это еще за "наши данные"? - с неудовольствием произнес он.
Расположившийся рядом с ним плотный крепыш, покрытый шоколадного
цвета загаром, только хмыкнул в ответ.
- Ну, ты же знаешь тележурналистов, "вторую древнейшую профессию"!
Все у них схвачено, везде свои информаторы.
- Неужели и среди нас?
- Выходит, и среди нас тоже. Техники, охранники, обслуга... А
возможно - это намеренная утечка информации "сверху".
- Плохо.
- Да ладно... Чем теперь это нам может помешать?
Стоящий за пультом нахмурился еще сильнее.
- Как сказать... Сюда, небось, уже стекаются религиозные фанатики со
всей округи. Ну и вообще! Таких я не видел даже среди прихожан Джона
Нокса.
- Кого?
- Ты вряд ли был с ним знаком... Он скончался лет за четыреста до
твоего рождения.
- А...
Крепыш не нашелся, что ответить. Впрочем, он давно замечал за своим
собеседником разные странности. Но делу они не мешали.
В данный момент знаток Ноксовой паствы, склонившись над клавиатурой,
споро передавал на компьютер очередную команду. Прядь длинных волос, упав
ему на лоб, прилипла к вспотевшей коже, но у человека не было времени
поправить прическу. Волосы эти, некогда темно-русые, выгорели под бешеным
солнцем почти до белизны. А кожа, наоборот, приобрела шоколадный оттенок.
Впрочем, так выглядели все в этом помещении.
- Ты похож на негатив, - сказал крепыш.
Его собеседник, закончив ввод данных, оторвался от компьютера:
- Это еще почему?
- Волосы светлые, шкура темная. Хоть печатай тебя наоборот.
Не дождавшись ответа, крепыш продолжил мысль:
- Все мы здесь схватили такую дозу солнечного излучения, что на
десять жизней хватит. Теперь каждому из нас придется проходить длительный
лечебный курс... Тебе в первую очередь - ты ведь, пожалуй, больше других
под открытым небом провел...
- Мне - не придется. Ни в первую очередь, ни в последнюю. Не
беспокойся об этом. И вообще - не беспокойся...
Крепыш хмыкнул. По правде говоря, он действительно затеял этот
разговор для того, чтобы преодолеть собственное беспокойство.
Чтобы не ждать в молчании, когда наступит МИГ, который решит все...
И тут он снова услышал голос, доносящийся из динамика.
- Да, да, именно в эти минуты! - захлебывался комментатор. - Именно
сейчас международная группа ученых, объединившая лучшие умы Земли, во
главе с доктором Аланом Найманом, под общим руководством Карла Мак-Лауда,
председателя Проекта, предпринимает решающую попытку!
Крепыш - а это и был доктор Найман - слегка присвистнул. Глаза его
округлились.
- Даже тебя вычислили, Карл! - сказал он светловолосому. - Эх, куда
только служба секретности смотрит... Дармоеды!
Мак-Лауд улыбнулся ему со своего места за пультом.
Почему - Карл Мак-Лауд? А почему бы и нет... Надо же было выбирать
себе какое-то имя после того, как прекратил свое существование Рассел Нэш.
Он оставался последним, поэтому о конспирации можно было забыть.
Смертные не будут охотиться за Мак-Лаудом. Впрочем, теперь он и сам стал
смертным... Он бы не только фамилию, но и имя себе оставил прежнее -
Конан. Однако как раз в это время по экранам триумфально прошел фильм о
некоем волосатом мускулистом дегенерате (словно в насмешку, тот еще через
каждую минуту выхватывал меч и начинал им крушить все, что находилось в
пределах досягаемости, явно не представляя при этом, за какой конец
полагается держать клинок...). Эту гориллу, которая была призвана
олицетворять духовное здоровье и нравственную силу дикарей-варваров, звали
именно Конан.
(Бренда тогда умирала со смеху при одной только мысли о том, какой
эффект произвело бы подлинное имя ее мужа на будущих друзей и знакомых.
Вдобавок ко всему, мускулатурой он не уступал тому самому герою-варвару,
да и с коллекцией мечей так и не сумел расстаться. Это - единственное, что
сохранилось у него от прошлой жизни.
Бренда...)
Вот так именно и появился на свет Карл Мак-Лауд, гражданин США,
уроженец Нью-Йорка, тридцати двух лет от роду - если верить документам...
Но совсем не обязательно им верить!
Тем более, что время не стоит на месте...
- Кто это? - прошептала роскошно и безвкусно одетая женщина.
Ее спутник (любовник? муж?) с неудовольствием оторвался от сцены:
- Где?
- Да вон, вон - куда ты смотришь? Слева! В отдельной ложе!
Она говорила так громко, что с соседних рядов на нее зашикали. Это не
произвело на женщину ни малейшего впечатления.
- Безобразие! - продолжала возмущаться она. - Нам сказали - больше
билетов нет! А этот старый сморчок занял целую ложу!
Муж или любовник поднес к глазам театральный бинокль. Собственно
говоря, он отлично знал, чья это ложа, но его смутило, что женщина не
узнает этого человека сама. Может быть?..
Нет, в ложе действительно сидел тот, кто и должен был сидеть.
- Да, это он. - Мужчина опустил бинокль. - Все в порядке. Ему
полагается. За ним многое зарезервировано на всю жизнь - и эта ложа в том
числе...
Возмущение женщины при этих словах еще более усилилось.
- А почему это ему полагается, а нам - нет?!
- Ну... - мужчина в затруднении пожал плечами. - Я же говорю - это
старик Мак-Лауд! Как-никак спаситель человечества... Да ты должна помнить
- эти события всего двадцать пять лет назад происходили, тебе тогда
было...
- Не вздумай напоминать мне о моем возрасте! Оч-чень любезно с твоей
стороны! - Женщина на некоторое время замолчала. Однако ненадолго.
- Так кто это, ты сказал? - спросила она тоном ниже.
- Мак-Лауд! - процедил муж или любовник сквозь зубы.
- А...
- Ну, вспомнила, наконец?
- Да... Кажется. Он что-то там изобрел... Не помню, что.
Мужчина едва удержался от того, чтобы не выругаться вслух.
- Да, ты еще глупее, чем я раньше думал...
Впрочем, эту фразу он тоже не решился произнести вслух...
И еще один человек следил в этот момент из зала за одинокой фигуркой
в ложе.
На какое-то мгновение их глаза встретились, и человек нерешительно
помахал рукой, пытаясь привлечь к себе внимание. Но не преуспел в этом.
Взгляд старика на какой-то миг задержался на нем, но тут же скользнул
дальше. Чистый, ясный, ПУСТОЙ старческий взгляд.
Человек в зале - это был доктор Найман - вздрогнул от неожиданности.
"Как же он сдал... Настоящая человеческая развалина".
Найман и сам уже не позволял себе забыть о собственном возрасте - но
его старость не сопровождалась дряхлостью. Во всяком случае, пока не
сопровождалась... Он по-прежнему был одним из крупнейших на Земле
специалистов в своей области. Правда, корпорация "Шилд", сотрудником
которой он все еще числился, уже лет пять как старалась не допускать его к
серьезной работе.
Но это объяснялось своими причинами, вовсе не связанными с утратой
трудоспособности...
Наверное, именно поэтому вид Мак-Лауда потряс его. Ведь тот был
моложе, чем он, Алан Найман. Или нет?
"Странно - столько времени знаком с человеком, а так и не удосужился
узнать его возраст".
Во всяком случае, при их первой встрече - тогда, давно, более
четверти века тому назад, - Карл выглядел очень молодо. От силы лет на
тридцать. Доктор Найман (тогда сорокалетний) даже удивился, как этот
мальчишка успел набрать в научном мире вес, достаточный, чтобы возглавить
проект, равного которому не было в истории планеты.
Впрочем, руководитель проекта - должность почти номинальная. Основную
научную работу придется вести не ему...
По крайней мере, так думал доктор Найман. Но вскоре ему пришлось
узнать, насколько он ошибался...
...А действительно - как он сумел возглавить Проект (да, именно с
большой буквы)?
Он и сам не мог бы ответить - как. Возможно, ответ знал Рамирес.
(Рамирес? Ра-ми-рес... Кто это?)
Он не мог вспомнить, кому принадлежит это имя.
И все же откуда-то из затянутых белесой мглой глубин памяти пришел
образ: седой, но легкий в движениях человек, слово которого так же остро и
безошибочно, как его меч, а в уголках глаз собрались веселые морщинки.
Рамирес... Санчос де ла Лопес де Рамирес по прозвищу...
По прозвищу...
Ведь было, было у него прозвище, напоминающее не звон золота, а звон
стали, такое же легкое и ясное, как он сам?!
Нет, не вспомнить прозвища...
Ладно, потом.
Тогда Рамирес сказал так:
- Теперь, когда ты остался совсем один, - за твоими плечами стоит
сила всех. Такая сила, которую даже трудно представить...
И еще так сказал он:
- Ты, именно ты теперь поможешь людям по всей Земле понять друг
друга.
Или не так он сказал?
Или это сказал не он?
Действительно - не мог говорить Рамирес "...когда ты остался совсем
один..."! Не дожил он до этого времени!
Но слова застряли в памяти, а вместе со словами - интонация:
дружеская и одновременно чуть насмешливая. Так умел разговаривать только
один из людей, встретившихся на его пути. На Пути...
Кто бы ни сказал это - давно мертвый Учитель, внутренний голос или
даже Голос Свыше - он оказался прав.
Сила - это мудрость. Мудрость - это знания. Если угодно, наука, но не
только она. Для того, кто стоит на Пути, не существует препятствий. Путь
же проходит сквозь все, сквозь любую сферу человеческой деятельности.
Он стоял на Пути.
Фехтование, живопись и поэзия - несравнимые вещи. Но подлинный Мастер
(именно Мастер - не рубака, не маляр, не рифмоплет) слагает сагу или
короткое стихотворение-танка столь же легко и безошибочно, как рассекает
врага на поединке - от плеча к бедру одним взмахом, и срубленная половина
тела валится наземь раньше, чем ударит кровяной фонтан из открывшихся
артерий.
Или - с такой же легкостью - Мастер создаст картину, не отрывая кисти
от холста, одним движением.
Он был Мастером, Мастером, каких еще не бывало.
Поэтому поставить и решить научную проблему для него было не труднее,
чем сплотить, направить в одно русло усилия разношерстной, ершистой и
обидчивой массы юных (и не очень юных) гениев. А эти качества редко
совмещаются в обычном человеке.
Строго говоря, в обычном - почти никогда. Можно даже без "почти".
Поэтому именно ЕГО палец завис над красной кнопкой, когда НАСТАЛ
ДЕНЬ.
...Да, пожалуй, это и был ответ...
2
Палец его завис над красной кнопкой.
- Это последний шанс для Земли! - надрывался телевизор. - Мы знаем,
мы верим - наша планета будет спасена! - Диктор словно творил молитву или
заклинание, завораживая как себя, так и своих слушателей.
- Выключите эту коробку! - истерично крикнул кто-то из ученых. -
Слушать же невозможно! Какой кретин вообще врубил ее на полную громкость?!
Это была разрядка. В тот же миг, подхваченный общей страстью, кто-то,
- может быть, тот, кто кричал? - подхватив тяжелый табурет, с размаха
швырнул его на звук.
- Этот день - "день, который спасет Землю", - не будет забыт сотни
лет, - ликующе выкрикнул телекомментатор. - Миллиарды людей, что придут за
нами...
Потом был звон и экран брызнул осколками толстого дымчатого стекла. И
все стихло.
Кто-то напряженно расхохотался.
- Поделом... - негромко сказал Карл.
Алан Найман кивнул.
- Этот день не будут помнить сотни лет... - меланхолично проговорил
он. - Если все пройдет успешно, эти самые "миллиарды" забудут его через
одно-два поколения. Таково уж свойство человеческой натуры.
Мак-Лауд испытующе взглянул на него:
- А если?..
Найман усмехнулся:
- Если же нас постигнет неудача - вышеупомянутых миллиардов вообще не
будет.
С минуту они молчали.
- Ты всерьез допускаешь это, Алан? - спросил Мак-Лауд шепотом.
Тот пожал плечами:
- Я допускаю все. Это маловероятно, но вполне возможно. Поэтому мне
тоже не нравится поднятая тележурналистами шумиха.
Мак-Лауд вздернул бровь, и Найман уточнил свою мысль:
- Сейчас, когда мы только готовимся предотвратить беду, нас жаждут
растерзать в основном сектанты. Если же нас постигнет неудача - в этом
желании объединится все человечество...
- Не все ли равно, Алан? Что-то ты уж очень легко отделил нас от
человечества. Если мы не добьемся успеха - нам не удастся надолго пережить
этот день, пусть даже мы избежим растерзания...
И пока доктор Найман обдумывал его слова, Мак-Лауд потянулся к
микрофону.
- Начинаем, - сказал он самым обыкновенным голосом.
Буквально через секунду после этих слов зона F-6 превратилась во
всполошенный муравейник.
Впрочем, сходство было кажущимся: каждый знал свои обязанности, и
ритм работы, став лихорадочно-напряженным, отнюдь не свелся к хаосу.
- Освободить опасный участок! - неслось из множества мегафонов.
- Повторяем: всем освободить опасный участок!
Эта команда была выполнена с особым энтузиазмом: через несколько
секунд вокруг центрального сооружения образовалась пустота.
Это сооружение выглядело немыслимой, невообразимой громадой.
Казалось, груда циклопических бетонных блоков вывалена в середину площадки
без всякого плана, словно кубики великана-младенца. Вместе с тем вся
постройка производила впечатление какой-то варварской стройности, даже
изящества, при всем своем гигантизме, - как ангкорский храм.
И над всем этим, возносясь на высоту большую, чем принято называть
"птичьим полетом", громоздился круглый в сечении шпиль энергоразрядника.
- Службы контроля?
- Готовы.
- Диспетчерская?
- Готова.
- Энергия?
- Готова...
За одним этим словом стояло нечто, куда более громадное, чем
строительный гигант в центре зоны. Фактически на F-6 сейчас поступала
львиная доля всей электроэнергии Земли. Впоследствии затраты несколько
уменьшатся, но тем не менее многие десятки, а скорее всего - сотни лет на
Проект будет работать вряд ли менее половины планетарной промышленности.
По правде сказать, некоторые сомнения на этот счет у Мак-Лауда были -
да и остались, если уж быть до конца честным. Как-то в узком кругу он даже
мрачно пошутил: резонно ли спасаться от людоеда, превращаясь в донора для
вампира, пусть даже энергетического?
Но выбирать, увы, не приходилось.
- Охрана?
- Да готовы мы, готовы! Долго будешь капать нам на мозги, Карл?
Охранники действительно вот уже сутки находились в состоянии
повышенной готовности. Правда, такой ответ со стороны их командира
(кристаллически чистый типаж "старого служаки": смел без бравады, верен
без лести) был бы уместен скорее для предводителя горного клана
хайлендеров.
Однако именно поэтому Карл Мак-Лауд, бывший Конан ап Кодкелден
Мак-Лауд, не сдержал улыбки.
- О, у тебя еще и мозги есть? Непозволительная роскошь при твоей
профессии, Лесли! Ну как, готов защищать апостолов сатаны?
- А тебя и защищать не нужно, вояка! - с искренним уважением ответил
Лесли. - Ты и сам умеешь драться, как сатана!
Мак-Лауд снова улыбнулся. В начале работ он едва отличал Лесли от его
подчиненных: охрана есть охрана. Что рядовой, что капитан - все равно.
Дистанция от них до руководителя Проекта фактически одинакова.
Впервые по-настоящему познакомились они на спортивном комплексе, где
персонал поддерживал свою форму. Лесли О'Майер (нет, не хайлендер, но -
ирландец, гэлец, тоже кельтская кровь...) тогда как раз тренировал там
своих ребят. Полурота выстроилась в круг, наблюдая, а в центре этого круга
солдатики наскакивали на своего командира.
Наскакивали не один на один - тут бы и вопросов не было.
Втроем-вчетвером, иногда используя учебные ножи и автоматы с пластиковым
штыком. Как болонки на волкодава...
И с тем же результатом.
Когда Мак-Лауд вошел в круг, капитан пренебрежительно скривился и
потребовал принести боксерские перчатки: "Еще мне не хватало идти под
трибунал!". После первого раунда он не поверил сам себе, и пришлось
провести второй.
Третья их встреча состоялась уже наедине, вечером, когда опустел зал.
На этот раз они провели матч без перчаток и без правил, как в настоящем
бою. Особо опасные удары, конечно, все-таки проводились не в полный
контакт, чтобы и впрямь не убить и не покалечить. Впрочем, капитан очень
скоро убедился, что его шансы нанести такой удар практически равны нулю.
После этого Мак-Лауд одно время думал, что он приобрел себе врага.
Оказалось - друга...
- Ладно-ладно - не переусердствуй. Ты здесь для того и поставлен,
чтобы мне не пришлось драться самому. У меня сейчас другие заботы будут.
- Понял. Охрана готова, сэр!
- Пульт N_5?
- Полная готовность у пульта!
- Ясно... Космос?
- Космическая служба ждет указаний!
Мак-Лауд бросил быстрый взгляд на монитор. Спутник как раз выходил на
нужную позицию. На экране многоцветно светилась карта местности, в центре
ее ослепительно сияла точечка энергоразрядника. И прямо к ней тянулась
пунктирная нить - траектория движения спутника. Через несколько секунд он
пройдет над ними.
Это был единственный из ныне функционирующих спутников. Все остальные
обветшали и прекратили действовать за эти десятилетия.
Правда, где-то в пространстве еще блуждают спутники-шпионы,
спутники-убийцы, ощетинясь ракетами и жерлами лазерных установок. Они
рассчитаны на века, даже на тысячелетия.
Сейчас они ослепшими хищниками кружат вокруг планеты, и ни толку от
них, ни отдачи. Спасибо хоть, что и помех от них тоже нет.
Вполне могло бы статься, что какая-нибудь из этих стальных птиц,
потеряв свой электронный разум, плюнет чем-то ядерным в своего выходящего
на орбиту сородича.
И тогда - конец.
Новый спутник не собрать, не запустить. То есть сделать это можно, но
работы продлятся столь долго, что уже некому будет завершать. Даже запуск
этого, единственного, чуть не превысил возможности земной экономики. Ей
ведь еще энергетический щит создавать предстоит...
И без спутника тоже не обойтись. По крайней мере один - необходим.
Была идея всю защиту сделать спутниковой, но от нее пришлось
отказаться. Теперь сеть разрядников расположилась на естественных
возвышениях. Нижний край энергетического щита пройдет в атмосфере, даже не
на стратосферном уровне.
Но именно поэтому нужен один, хотя бы один внеатмосферный пункт
контроля.
Как маяк над морем.
Как пастух над стадом.
Как голова над туловищем.
("Как паук над паутиной..." - пришла вдруг мысль. Но Мак-Лауд отогнал
ее усилием воли. Слишком уж жуток был этот образ.)
- Внимание! - механически-бесстрастно произнес радиоголос. - Десять
секунд до запуска. Начинаем отсчет времени. Один...
Все вокруг замерли. И у всех одновременно, несмотря на коричневые
маски загара, лица залило бледностью.
- Два...
Тишина была абсолютной. На грани слуха колыхался тонкий, словно
комариный, звон. Но скорее всего, это звенело в ушах от напряжения. Они
сейчас находились в пустыне - какие тут комары...
- Четыре... Пять.
Мак-Лауд вдруг ощутил в правой кисти резкую усталость, почти боль.
Это еще что такое?!
Оказывается, он как занес руку над кнопкой совершенно бесцельным,
чисто рефлекторным движением еще несколько минут назад, даже до начала
переклички, - так и продолжал ее держать до сих пор. Он понятия об этом не
имел!
- Семь...
Пунктирная линия приближалась к яркой точке. Мак-Лауд быстро
промассировал затекшие мускулы и опустил руку на подлокотник. Он
единственный сейчас оставался спокоен. Пусть только внешне.
- Пуск!
Кнопка была нажата.
Как это будет, не знал никто. Потому что испытания не проводились, да
и не могли проводиться.
Конечно, существовали теоретические выкладки, обычные расчеты и так
далее. Но ведь одно дело - быть знакомым с такой информацией, и совсем
другое - увидеть все воочию.
Оранжево-желтый, интенсивный до того, что казался материальным, столб
света рванулся в небо с верхушки разрядника. Диаметр его был около пяти
метров, но с такого расстояния казалось, что столб этот - игольчатой
тонкости.
Но это была не игла, а могучая энергетическая колонна - самая мощная
из всех, которые когда-либо создавал человек.
Медленно нарастая по мере того, как росла подаваемая мощность,
колонна-игла возносилась на все большую и большую высоту, пока не исчезла
за пределами видимости. Излучаемое ею сияние было столь сильно, что
наблюдатели вынуждены были отвести взгляд, несмотря на защитные
очки-консервы.
Один Мак-Лауд не опустил глаза. Но этого, кажется, никто не заметил.
А если бы и заметил - не расшифровал бы...
Там, где-то в немыслимой вышине, сверкающий столб достиг параболы
спутниковой антенны, отразился от нее - и тут же небо перечеркнуло сеткой
поперечных лучей.
Оттенок небесного свода изменился. Он больше не выглядел голубым.
Словно полупрозрачный зонтик, раскрылся над головами энергетический
щит. Теперь свет солнца уже не казался таким яростно губительным: на его
пути был надежный фильтр. Впрочем, главная часть отсекаемого излучения
лежала вне видимого спектра. Ультрафиолет, солнечная и космическая
радиация...
Конечно, не целиком. Но то, что проходило сквозь толщу щита, уже
позволяло нормально жить.
Именно жить - а не просто влачить существование, тратя все силы на
то, чтобы спастись от клыков оскаленного Неба.
Только теперь люди, собравшиеся внизу, поняли, что эксперимент
завершился успехом.
- Ур-ра! Мальчики, мы - гении!
Легким движением подхватив Наймана и еще одного из своих помощников
на руки, словно они и впрямь были мальчиками, Мак-Лауд закружился с ними
по помещению.
- Карл! Ты что, сдурел?! - выкрикнул Найман.
Но он и сам уже захлебывался от переполнявшего его, давно
сдерживаемого смеха облегчения.
Рядом с ними кто-то, став на колени, молился вслух. Но голос
молящегося почти потонул во всеобщих криках радости.
3
Да, он сделал это. И никогда не жалел о сделанном. Хотя и тогда, и
позже тревожащие мысли пробивались в его сознание, будя память.
О пауке, царящем над паутиной...
О словах молитвы, заглушенных ликованием...
И о новых поколениях, которые никогда не увидят голубого неба, -
потому что небо стало теперь лилово-оранжевым, исчерканным полосами...
Никогда? Да, похоже, что никогда...
Раньше считалось, что защитный барьер потребуется в течение трех,
максимум - шести лет. Но прошло уже и шесть, и шестнадцать... Скоро будет
уже 25 лет с тех пор. Больше четверти века!
И - никаких перемен.
Утверждают, что озоновый слой, вопреки ожиданию многих, не
восстановился. Что он, скорее всего, вообще невосстановим. Поэтому щит -
вечен.
Но это значит - вечна стагнация, в которую вошло общество,
вынужденное постоянно отрывать от себя такой громадный процент
овеществленного труда. Вечным становится отсутствие воздушного транспорта.
Навек приходится забыть о выходе в космос.
И еще кое-что становится вечным. А главное - всесильным. Корпорация!
Мысль эта пришла в голову Мак-Лауду не сразу, но и отнюдь не на
двадцать шестой год после реализации Проекта. Нет, он и теперь не пожалел
о содеянном. Тогда надо было сделать так. Иногда нет альтернативы
хирургическому скальпелю, даже если нож в руках врача делает его чем-то
сродни мяснику.
Но сейчас...
Допустимо ли хвататься за скальпель, когда, возможно, требуется более
мягкое лечение. Или... Или даже никакого лечения не требуется?
Он пытался проверить расчеты, доказывающие необратимость исчезновения
озона в атмосфере. Пытался, но - потерпел неудачу.
Даже не недоступность, засекреченность информации была тому виной:
этот барьер ему помогли бы преодолеть талант, опыт, связи... Деньги, если
уж на то пошло! (Нет, недаром говорил Рамирес о Силе, которая ему дана.
Все это в конце концов - преломления, показатели этой силы на бытовом
уровне!)
Просто на пути его встал неодолимый противник. Этот враг поджидает
каждого из людей. Разница в том, что обычные люди к этому готовы, он же -
не был готов.
Старость!
Да, "Старость" было имя его врага...
Вобрать в себя всю Силу, сконцентрировать ее, направить на нужное
Деяние - можно. Но для этого нужно стать человеком. Не сверх-, а просто
человеком.
Человек же - смертен. Причем смерть ему приносит не только клинок,
отделяющий голову от тела. Возраст сам по себе тоже несет смерть, пусть не
столь явную, но не менее неизбежную.
Он знал, что одряхления ему не миновать. Знал умом: понимал, не
принимая. Поэтому слабеющие мышцы и память он счел сперва симптомом
какой-то нераспознанной болезни.
Мак-Лауду пришлось сменить несколько лучших врачей, пока один из них
(он тоже, кстати, был весьма и весьма немолод) не сказал ему того, что
следовало бы сказать сразу.
- От старости нет лекарств, - вот так и сказал он. - Нет и не будет.
Поэтому советую вам смириться с неизбежным. В конце концов, вы прожили
хорошую жизнь. Да и впереди осталось не так уж мало: быть может, процентов
20, а то и все 30 от уже прожитого...
"Что вы знаете о мере моего "уже прожитого", доктор?.." - хотел было
спросить Мак-Лауд. И - не спросил. Он продолжал сидеть, уставясь в пол и
уронив на колени вдруг ставшие страшно тяжелыми кисти рук.
- Но... - продолжал врач.
Мак-Лауд поднял глаза:
- Но?
- ...Но возвращения прежней трудоспособности не ждите. Ни в
физическом, ни в интеллектуальном плане.
Мак-Лауд кивнул. Он уже догадывался, что ему предстоит услышать
именно это.
- Существует множество сусальных историй о тех, кто "телом дряхл,
духом бодр". Иногда такие истории даже не являются выдумкой. Однако,
во-первых, это возможно только до определенного предела.
- Вы хотите сказать... у меня этот передел уже перейден?
Врач виновато развел руками.
- Ясно... А во-вторых?
- Во-вторых... Как я уже сказал, такие истории не являются выдумкой
ИНОГДА. По правде говоря, крайне редко.
Мак-Лауд некоторое время ждал продолжения, но его не последовало. Все
уже было сказано. Чего уж тут добавлять.
- Ну что ж, благодарю за приговор, доктор. Позвольте только один
вопрос.
Врач снова развел руками. Видимо, он все-таки испытывал неловкость.
- Вы сами о своем переделе осведомлены, доктор? Он, как я понимаю, не
так-то и далек...
Это был жестокий вопрос - жестокий и ненужный. Мак-Лауд тут же
пожалел, что задал его.
Почтенный эскулап, однако, вовсе не был смущен.
- Судя по множеству данных, предел этот наступает в возрасте примерно
восьмидесяти лет. Плюс-минус пять лет в какую-либо сторону, - сухо сказал
он. - Следовательно, мне остается еще годков десять. А...
Врач оборвал себя. Он явно намеревался сказать: "А вам остается..."
Вместо этого он бросил взгляд на стол, где лежала выписка из истории
болезни.
И тут брови его резко подскочили вверх:
- По-позвольте... - начал было он.
Но Мак-Лауд уже шел к выходу.
Согласно документам, ему было пятьдесят. Скорее всего, именно это и
значилось в выписке. Но опять-таки - верить ли документам?
Он знал свой возраст. Знал и причину произошедшего. Во всяком случае
- догадывался.
Как сходит с гор лавина?
Долго-долго лежит недвижимо толстый пласт снега, подтаивает,
трамбуется, отягощает сам себя. Недели, месяцы... годы (это - в зоне
вечных снегов). Порой - столетия.
Столетия требуются для формирования снежной громады. И секунды,
иногда минуты - на обвал, когда нашлась для того должная причина.
Причина может быть совершенно ничтожной - например, крик. Или просто
громкий голос. И храни тогда Господь голосистого шутника!
Потому что мгновенно от вершины до подножия склона проносится
колючая, крутящаяся мерзлая пасть, пожирая в движении все на своем пути.
Еще в юности хайлендской он видал такое. Да и потом не раз
приходилось, когда судьба забрасывала его в горы...
Смерть последнего из неумирающих - меньший повод, чем крик в горах?
Груз прожитых веков - меньше ли весит, чем снеговая толща?
Лавина тронулась с места, набрала разгон. Поди объясни ей, что те,
кто еще недавно считали себя его сверстниками, сейчас даже не старики, а
бодрые пожилые люди.
А то и вовсе - "мужчины среднего возраста", еще и внуков не
дождавшиеся...
Тяжелее всего, страшнее всего было терять рассудок. Каждый раз,
просыпаясь, знать, что можешь, помнишь, осознаешь меньше и хуже, чем
прошлым утром...
Даже тело - могучее, хотя уже заметно обрюзгшее тело четырехвекового
бойца - сдавало медленнее, чем разум.
Порой он надолго умолкал посредине фразы, мог часами сидеть, уставясь
в одну точку. Иногда он заглядывал в комнату, где хранилась его коллекция
оружия (единственное, что сохранилось у него из прошлой жизни, вернее, из
прошлых жизней...). Это помогало, но - ненадолго.
Он любовно оглаживал, перебирал старые клинки, примерялся, как
ложится в ладонь рубчатая рукоять. Пару раз даже пробовал возобновить
тренировки, но тут же бросал. Слишком уж тягостны были воспоминания.
После одной из таких горе-тренировок, когда он не смог воспроизвести
свой коронный выпад, "визитную карточку" своего стиля работы мечом, - он
запил...
Совсем недавно из газет ему удалось узнать продолжение истории врача,
поставившего ему диагноз - приговор. Вернее, окончание.
Для этого врача, оказывается, предел наступил минус - а не плюс -
пять лет от восьмидесятилетнего Рубикона.
В день своего семидесятилетия он заперся у себя в кабинете, оставил
на столе нотариально заверенные распоряжения о судьбе своего немалого
состояния и выстрелил себе в висок из маленького револьвера.
Убить себя? Вот так, прямо, не передоверяя дело алкоголю?
Это мысль...
Но, собственно, зачем? Зачем облегчать работу силам хаоса?
Старый человек дремал в обитом бархатом кресле...
...Примадонна на сцене пела. Теперь к ней подключился еще и мужской
голос.
Он попытался прислушаться, но это ему удалось лишь наполовину. Что
происходит? Где он сейчас находится?
- Вагнер, - еле слышно подсказали ему.
Мак-Лауд с трудом повернул голову. За его спиной стоял один из
заместителей директора оперы ("Ого! Видно, я до сих пор еще внушаю
доверие!"), всей своей позой выражая предупредительную готовность.
- "Гибель богов", - продолжил он.
(Да, теперь я тоже вспомнил. Какой позор - быть такой развалиной!).
Вагнер... А уж не был ли я с ним, часом, знаком? Не сообразить...
Германия, 19-й век... Вполне. Нас могла свести судьба! Во всяком случае,
композиторы входили в круг моих знакомств.
Но вот кто именно? Нет, не вспомнить. Если бы заранее знать, кто из
окружающих - гений... Мнения современников зачастую не лучший критерий для
этого!
- Благодарю.
- Не за что, сэр!
И снова он остался в ложе один.
Боги, действительно, погибли. Все, кроме одного, да и тот стал
смертным...
Он неловко поправил галстук-бабочку. Украдкой оглянувшись, потянулся
за флаконом. Впрочем, кого ему стесняться?
Официально во флаконе находились сердечные капли. Жидкость перелилась
в маленький серебряный стаканчик - и по ложе облаком расползся запах
спиртного.
Мак-Лауд выпил залпом. Несколько секунд он сидел неподвижно, потом
глаза его прояснились. Конечно, слишком дорогой ценой доставалась такая
ясность. Но теперь это единственный способ ее достигнуть.
Зал коротко зааплодировал - очевидно, тенор особенно долго держал
ноту. Да, силен у тебя голос, парень, силен, только что ж ты своим мечом
бутафорским так рьяно размахиваешь? При твоей-то толщине и неуклюжести...
Звонко, словно золотые монеты в подставленный шлем, падали в зал
чеканные слова немецкой речи. Музыка облегала их, как доспех облегает
фигуру воина.
В последний раз немецкий язык он слышал... да, очень давно. Горит
город, черные солдаты и черно-рыжие псы рыскают по развалинам, треск
очередей, треск щебня под колесами бронемашин...
На руках у него - маленькая девчушка в разорванной рубашке. И один из
черных солдат стоит под дулом его шмайссера - того самого шмайссера, из
которого только что влепил очередь в спину Мак-Лауду.
Влепил - и не промахнулся. А вот теперь он обезоружен, его автомат во
вражеских руках. И сам он - эсэсовец, самокатчик, от сапог до шеи
затянутый в черную кожу, - стоит, пошатываясь, а на лице его борются
гордость, страх и изумление.
Гордость победила.
- ...Нет! Тебе придется стрелять! - выкрикивает он. Мак-Лауд пожимает
плечами: твой выбор, дружище... Автомат выплевывает порцию огня и свинца.
Девочка, вздрогнув, еще крепче прижимается к его плечу.
Девочку эту тогда звали Рахиль. В Америке же ее имя было Рейчел, и
она стала его спутницей на много десятков лет...
Мак-Лауд встрепенулся, но неведомый поток уже нес его сознание
куда-то, где блеск мечей и доспехов присутствовал одновременно с грохотом
очередей.
- Помни, Горец... - звучал чей-то голос. - Помни свой дом - там,
вдалеке... Ты сделал свой выбор, но дом остается домом. Помнишь?
- Помню... - прошептал он.
И память обрушилась на него.
Та память, куда он рвался, как заключенный на волю.
Самая первая память.
4
Дом его носил имя Зайст.
Был он далеко - в другой Галактике. Маленькая планетка, вращающаяся
вокруг полуостывшей звезды.
Если бы нашелся кто-нибудь, в чьей власти сосчитать, измерить время и
пространство...
Но - нет таких...
Солнце вставало над заснеженной равниной Зайста. Его лучи скользили
по насту, как лыжники, и отскакивали от него, словно тупая стрела - от
брони.
Отскочив, били по глазам неосторожного.
Страж Границ, Ингкел по прозвищу Махайра, натянул капюшон на лицо.
Недостойно воина быть убитым потому, что глаза его изранены снежной
слепотой.
- Катана! - крикнул он.
- Катана собирает резерв, - ответили из толпы.
Страж Границ сам знал это, а ответивший знал, что он знает. Но -
перекличку бойцов полагалось начинать прозвищем предводителя.
- Эсток!
- Здесь я, Страж! - таков был ответ Фер Ломна, прозванного Эсток.
- Кончар!
- Здесь я, Страж! - ответил Конайре, Кончаром прозванный.
- Спада!
Спада было прозвище Да Рига, сына Рогайма. Ответил и он.
- Акинак!
- Здесь... - ответил Этирне по прозвищу Акинак.
И далее, далее... Пять сотен бойцов. Полностью весь Священный отряд.
Нет, 498. Без предводителя и еще без одного.
- Клеймора! - воззвал Страж границ, но молчание было ему ответом,
пока не заговорил Мак Айлиль по прозвищу Скрамасакс, ранее уже
отозвавшийся: [прозвища даны автором по названиям клинков; махайра -
кривой древнегреческий меч, эсток - меч-шпага позднего рыцарства, кончар -
граненый азиатский клинок, спада - длинный меч римской конницы, акинак -
скифский меч, скрамасакс - оружие германцев; расшифровку прозвищ Катана и
Клеймора см. в тексте]
- Клеймора с Катаной, Страж. Предводитель вытребовал его к себе.
Страж Границ, которому в этой битве надлежало быть предводителем,
свел брови. Не бывало ранее, чтобы Катана выделял кого-либо!
Но - не время для раздоров. Останется жив - спросит у Катаны. Однако,
не остаться ему в живых...
Тяжело ступая, прошелся Страж вдоль замерших рядов. И все видели, что
висит у него на груди Запретное - жезл свинца и пламени.
Ропот прошел по шеренгам, но притих, потому что страшен был
окаменевший взгляд предводителя. И совсем замер, когда роптавшие,
присмотревшись, увидели свежую зарубку на этом жезле...
Жезл тот был добыт Махайрой этой же ночью, пять часов назад.
Обходил посты он - и услышал тихий говор за скалой. Услышав, понял,
что это вражеские разведчики, тоже желающие проверить, бдят ли на постах.
Судя по звуку, их было трое. Но они не ждали нападения так, как
должно ждать его вблизи чужого лагеря. Уверенность была в их голосах,
уверенность и презрение к своим противникам.
Извлек Махайра свой меч и прыгнул за угол скалы, прямо в вой и крик.
Их было не трое, а четверо: подвел Стража слух. Но их подвела вера в
силу своего оружия. Подвела десятикратно.
Ни один из врагов не успел пустить его в ход, всех уложило гнутое
лезвие - четвертый уже падал, а первый еще не успел упасть. Махайра стоял
над ними, переводя дыхание.
Один раз клинок его встретился не с живым мясом, а со сталью, и,
звякнув, отбил ее в сторону. Это был единственный звук за все время
схватки. Следующий взмах поправил дело.
Что же, однако, попало ему под удар?
Это был не меч.
И не секира.
Наклонившись, с гневом и болью увидел Страж, что все четверо были
вооружены Запретными предметами. Ибо только оружие ближней схватки
разрешают Право и Обычай в боях между людьми.
Ни энергия Взрыва, ни энергия Луча, ни энергия Пламени не являются
разрешенными. И даже не потому, что такой бой несправедлив.
Не более несправедлив он, чем клинковая схватка. Так же требует он и
мужества, и умения.
А потому, что кровав он! Небывало кровав. Немыслимо.
Только один из жезлов, в которых быстрый огонь раз за разом
выбрасывает кусочки металла, взял Махайра. Именно тот, по которому
пришелся его удар.
Взял он жезл для себя. И не жалел, что оставил лежать на снегу
остальные три.
Потому что даже победа хороша не любой ценой. Сейчас же о победе
вообще не будет речи. Не выстоять четырем жезлам против вражеского
Священного отряда, который поголовно жезлами вооружен.
Да и не одни жезлы у них, наверное.
Равно как и не один отряд пойдет в атаку...
Лишь он сам, предводитель, может взять грех на свою совесть. Он будет
стрелять из жезла не ради победы, которая невозможна, а для того, чтобы
запомниться врагу и в поражении.
Нарушение запрета не ляжет пятном на души его товарищей. И на его
душу тоже не должно лечь, ибо предводитель имеет право на многое, если
идет в бой без расчета вернуться из боя.
А если все же запятнает, обречет на вечные муки - ну что ж...
Не пристало воину более заботиться о спасении своей души, чем он
заботится о спасении собственного тела!
- Что видите? - спросил Махайра.
И ответил ему Скрамасакс, самый зоркий из всех:
- Вижу: чернеют фигуры над горизонтом.
- Узнаешь ли их?
- Трудно не узнать... Это воины, которые идут на нас.
- Найдется, кому встретить их, - улыбнулся предводитель.
("Встретить, но не остановить..." - добавил он про себя.)
Кто-то за его спиной затянул "Сагу о Крагерах".
Сага о Крагерах, потомках Крагеров.
"Неведомо, таковы они от рождения или становятся такими после
рождения. Не кормят их женщины детей грудью, а отдают их щенным сукам. Не
играют их дети друг с другом - грызутся со щенятами в норах.
Когда же входит их подросток в возраст, и время ему становиться
юношей - приводят его в зал, где вырыта яма, обнесенная частоколом.
И сажают его в яму, отобрав одежду и все, что может служить оружием,
оставляя лишь собственные руки и зубы, данные ему от природы.
И одного за другим пускают в яму могучих псов, его молочных братьев.
И говорят: "Убей!". И убивает он своим природным оружием тех, с кем
испил молоко из одних сосцов.
А от частокола ярусами вверх уходят скамьи, где сидят взрослые, что
прошли уже это испытание. И смотрят: останется ли жив? Силен ли? Ловок ли?
Не жалостлив ли?
Убив же всех, выходит он из ямы и, не смыв крови, садится с ними
наравне. Тогда получает он меч, плащ и имя.
Тот из них, кто не падет в бесчисленных битвах, живет жизнью хищника
до старости, ходя в разбойные походы всякий раз, когда к клинку приходит
желание пролить кровь - а неведомы ему иные желания!
И умирают их старики в походах, падая головой вперед, так как нет у
них человеческой старости, ибо нет и человеческого детства.
Страшно смотреть им в глаза, сверкающие из-под нечесаных лохм,
которые ниспадают, как лошадиная грива.
Вожди их бьются мечами с рукоятью из человеческой кости и лезвием
длиной в рост мужчины, что разрубают волос на воде.
Не обойтись такому мечу без крови сроком более семи дней, иначе
потребует он крови своего хозяина.
Вождем же может стать лишь тот, кто сумел сразить три раза по девять
врагов и завладеть их добром и женщинами.
У прочих же не в ходу мечи, раздают они удары железными цепами с
тремя девятизвенными цепочками, на каждой из которых по три железных шара.
И семь железных шипов венчают каждый шар, и нет среди них ни одного,
который бы не был смазан ядом.
Одолев защитников, входят они в селение и рубят все, что шевелится,
дышит, вопит от страха на руках у матери.
Право и Обычай у них свои, а иных они не признают.
Горе тому, кто встанет против них, ибо воистину бой с ними - не песнь
победы, но похоронная песнь!
Неведомо их начало и конец, равно как и граница их власти.
Лишь на Священной Земле иссякает их сила, но ведь все силы иссякают
там, даже те, которые могли бы остановить род Крагеров..."
5
Катана первым различил далекий грохот. Он остановился, прислушиваясь.
Остальные продолжали движение: мало ли какие звуки рождает снежная даль,
до того ли сейчас?!
Грохот повторился.
А потом он повторился еще раз. И еще. И - без конца. Тогда уже и
самые недогадливые из идущих придержали шаг, оглядываясь в недоумении.
Прислушавшись, можно было различить двойную сущность доносящихся
звуков: короткий взревывающий гул - и резкий сухой удар через несколько
мгновений после этого. Но вскоре и выстрелы, и разрывы слились в сплошном
едином громыхании.
Впрочем, только Катана знал, что это звуки выстрелов и разрывов. Да и
он не знал - догадывался.
Некому и неоткуда здесь было знать наверняка, что это за штука такая
- канонада...
И еще Катана услышал - на сей раз это услышал он один, потому что
только он знал, чего можно ожидать, к чему нужно прислушиваться, - дробный
частый перестук. Будто где-то вдалеке рвали на полосы прочную материю.
Столь прочной она была, что каждая ее нить, сопротивляясь, издавала
свой собственный треск. Отчего нити рвались не сразу, а по очереди.
Очереди...
- Что это? - спросил его кто-то растерянно.
- Обвал в горах... - с видом знатока пояснил другой.
Катана перевел взгляд на него.
- Обвал, говоришь?!
- Конечно! Снег сходит. Что же еще? - ответил тот не менее уверенно.
Они не понимали... Ни один из них не мог даже представить себе, что
это такое - нарушение Запрета. Да и откуда им взять понимание этого?
Соблюдение Права и Обычая приходило в душу каждого со времени лет
короткого роста. Было оно естественным, как еда, как дыхание. Как песня
матери для ребенка. Как меч на боку - для взрослого.
Как сама жизнь...
- Значит, снег... - повторил Катана в задумчивости.
И, повернувшись к строю, резко и четко выкрикнул слова приказа.
Приказ этот был совершенно немыслим, невероятен. Замер Священный
отряд в неподвижности, и каждый думал, что ослышался.
Как это - идти назад?
Как это - спасать свои жизни, пусть даже жизни женщин и детей своего
клана?
(Последнее было немыслимо вдвойне, ибо не меньше четвертой части
Священного отряда составляли женщины - в мужских костюмах, с мужским
оружием. Недостало мужчин в клане, чтобы дважды набрать священное число
пятьсот.)
Как это - не идти на выручку своим из передового отряда? Разве не
затем снарядили их?
- Не идти! - сказал Катана, и голос его был звонок, словно клинок,
вырывающийся из ножен.
А потом он продолжил, и на сей раз клинок его голоса проскрежетал,
словно был он уже стерт, иззубрен, сломан о вражеские доспехи:
- Нет больше передового отряда...
И все в строю вдруг осознали, что гул канонады затих. Осознав же -
повиновались команде.
А передовой отряд в это время еще существовал. Хотя действительно его
борьба и жизнь уже близились к концу.
И уж конечно, он не продержался бы до той минуты, когда на помощь к
нему смог бы прийти резервный отряд. Да и расклад сил был таков, что
резерв имел возможность разделить с авангардом лишь гибель - не победу...
"Умен был Ингкел, прозванный Махайрой, умен и опытен в ратном
искусстве. Не случайно его полторы дюжины лет звали Стражем Границ.
Даже сейчас, когда искал он лишь славной гибели, так как ясно уже
было, что никому не устоять, когда идут войной сыны Крагеров с Запретными
жезлами в руках, - даже сейчас он заботился о том, чтобы гибель эта дорого
обошлась врагу.
К тому же ему легче, чем Катане, было убедить своих людей выполнять
его указания - а эти указания тоже были немыслимы для тех, кто сам знаком
с мастерством ратоборца.
За него убеждал отнятый у лазутчиков жезл. Больше же всего убеждала
зарубка возле прицела.
Значит, и впрямь можно если не спасти свою жизнь, то продать ее за
изрядную цену...
- А теперь что видишь ты?
И вновь отвечал зоркий Скрамасакс, лежа на вершине высочайшего из
окрестных холмов.
- Вижу: идут враги тремя отрядами. Каждый из них числом равен
полутора Священным.
- Что ж, число - не сила. Когда схватятся они с нами, куски их смогут
пройти в решето. Не видишь ли чего еще?
- Вижу. В руках у каждого из идущих Запретный жезл. Но цепы свои не
оставили они, несут за плечами.
- Не видишь ли, как идут отряды?
- И это вижу я. Первые два - в паре дюжин шагов один впереди другого.
Задний - в четырех сотнях шагов от них.
- Плоха эта весть...
Промолчал Скрамасакс, не зная, что отвечать Махайре.
- Не видишь ли странного в рядах дальнего из отрядов?
- Вижу и это. С боков его влекут тяжелые стволы на колесах, числом
дюжина без двух. Следом за каждым влекут ящики.
- Знаешь ли, как зовутся эти стволы, для чего они служат?
- Неведомо мне это, Страж.
- Запомни же на всю свою жизнь, то есть на сегодня: бомбардами
зовутся они. Это оружие Запрета, как и жезлы в руках у Крагеров...
- Запомню, Страж...
- Знай: мы не сумеем вовсе помешать врагам пустить их в ход. Но так
сделаем, что пустят они их в ход в миг, удобный для нас, а не для них. И
еще знай: даже это нас не спасет.
- Лишнее говоришь, Страж. Давно я понял это...
- Так знай же то, чего ты еще не понял: Катана может успеть к полю
боя. Но не успеет он.
- А это - вдвойне лишнее ты сказал, Страж. Не стану выслушивать я
хулу на Катану даже из твоих уст!
- Не хулу я говорю. Мы - последние на Зайсте, кто стоит против
Крагеров. Проиграв здесь - где выиграем? На кого поле битвы оставим?
Ведома мне мудрость Катаны. Знаю я, что стократ ему легче умереть на
бранном поле, чем поступиться честью. Но предоставить Злу полную победу -
не стократно, а тысячекратно тяжелее!
- А разве есть у него выбор? У него - и у всех нас?
- Есть. Но не спрашивай меня об этом.
- Я понял тебя, брат мой... Слава Катане, если он все же придет. Но
если не придет - слава ему вдвойне!
Впервые Мак Айлиль назвал Махайру не так, как полагалось бойцу звать
командира. И улыбка тронула губы Ингкела, видимые сквозь щель забрала.
- Ты прав, брат... Теперь скажи: видишь ли ты предводителя Крагеров?
- Не знаю, предводитель ли он, - но кто-то идет во главе одного из
отрядов, и при нем свита с большими мечами. Высок он ростом, а на голове -
шлем с забралом в виде птичьего клюва.
- Ставлю голову против мизинца левой ноги: идет он во главе не
ближайшего, а третьего из отрядов!
- Не приму твою ставку, брат... Он действительно идет с третьим
отрядом, отчего я и усомнился в его предводительстве. Скажи: как возможно
это?
- Да вот уж таков он...
Ингкел не добавил - "брат". И Мак Айлиль понял, что теперь командир
для него вновь - не брат, а Страж Границ. Стража же принято называть по
должности и по прозвищу.
Значит, и сам он теперь для Махайры - снова и до конца - не брат, а
воин. Не Мак Айлиль, а Скрамасакс.
Что ж, иначе и не может быть в битве...
- Неужто трус он, их предводитель? Но как могут Крагеры идти за
трусом? Хуже того - впереди труса?!
- Нет, воин, мужества ему не занимать. Однако преступивший Запрет в
одном - в другом тоже преступит... Жизнь ему дороже, чем Честь.
С минуту молчали они, глядя на приближающиеся цепи. Потом шагнул
Страж Границ вниз, к своему отряду. И воин последовал за ним.
6
Крагер всех Крагеров мерно шагал впереди третьего отряда. Плевать ему
было на геройство - во всяком случае, на геройство в понимании тех
недоумков, которые посмели бросить вызов его власти.
Не трижды по девять, а сто раз по девять врагов сразил он во
множестве битв, прежде чем смог увенчать себя шлемом предводителя. Для
этого, кстати, пришлось ему снять этот шлем со своего предшественника -
вместе с головой, разумеется...
Это было нелегко. Но он не колебался и мгновения, прежде чем начать
бой.
Однако в том-то и дело, что было это до того, как он стал
предводителем, Крагером Крагеров - зверем суши, драконом вод, орлом
поднебесья!
Он ступал тяжело. Был он столь велик телом, что только из-за этого
обычно проваливался в снег до середины голени там, где обычный воин увязал
по щиколотку.
Сейчас же, кроме непомерной груды собственных мускулов, был он
отягощен еще и весом двойного панциря. Ни к чему Крагеру Крагеров глупая
смерть от случайного удара - даже если такая смерть почитается высшей
доблестью.
Чуть ли не столько же, сколько панцирь, весил гигантский меч-эспадон,
который предводитель нес на плече.
Поэтому при каждом шаге проваливался он выше колена.
Рядом плотным четырехугольником шагала свита, звеня сталью наборных
доспехов. Не свита - личная гвардия. Самые отчаянные головорезы, преданные
ему душой и телом. Впрочем, до конца он мог полагаться лишь на их
"телесную" преданность - да и не было ведь ему никакого дела до их души...
Ровным счетом никакого...
Впрочем, это такие молодцы, для которых не только душа, но и куда
более грубые материи не характерны.
Обдумав эту мысль, он усмехнулся. Лицо его отливало страшной
бледностью, и черными дырами казались на нем провалы глаз. Но щеки его
полыхали свежим румянцем, и красны были губы его под клювастым наличником
шлема.
Красны, как у грудного младенца.
Или у вампира, пьющего человеческую кровь...
При этой мысли снова усмехнулся тот, кого на Зайсте называли Крагером
всех Крагеров. В Шотландии шестнадцатого века его будут звать Мак-Крагер.
В Америке же века двадцатого - Крюгер. Виктор Крюгер.
Что означает "Крюгер-победитель".
Гвардейцы действительно были отборными рубаками. Каждый из них нес на
плече такой же эспадон, как Крагер Крагеров. На плече - потому что
невозможно выхватить из-за пояса оружие, один лишь клинок которого длиннее
перехвата руки.
Не просто длиннее руки, а в человеческий рост. В рост высокого
мужчины. Под стать ему и рукоятка, обложенный человеческой костью эфес для
двуручной рубки - в треть длины лезвия.
Такими мечами сокрушают древка копий, по три-четыре на один взмах -
если ощетинится ими вражеская фаланга, выдвигая на несколько шагов перед
собою копейную стену.
Или же - для другого еще пригоден эспадон. Поэтому и вооружаются им
не просто те, кто длиннорук и ловок, но прежде всего - бойцы личной
охраны. Те, кто сопровождает командующего...
Если окажется повергнут командир в гуще схватки - встанут над ним
телохранители и опояшут его сияющим кольцом стали поперечником в семь
локтей. Дадут подняться.
Ибо мало у кого хватит решимости шагнуть в образованный страшными
размахами круг, над которым гудит и стонет пластуемый железом воздух. Да и
недостаточно одной решимости. Мастерством же клинкового боя редкий
сравняется с носителями эспадона.
Впрочем, мастерства - тоже мало. Испокон веков Крагеры не стремятся к
условиям честного боя. Поэтому каждый клинок от жала до крестовины
тщательно, любовно смазан ядом.
Трупным ядом. Добывают его Крагеры из тел убитых врагов. Врагов же -
не хоронят.
Быть может, в данном случае это даже излишне: ведь тот, по кому
придется удар эспадона, умрет не от яда... Нет, не излишне это!
Ореол лютого страха исходит от Крагеров: от них самих, от их
поступков. Их взгляда... Запаха немытой кожи...
От их оружия...
И он, этот ореол, словно удлиняет их мечи. На четверть. А то и
наполовину.
Если противник не сумел укрепить свой дух - то десятикратно удлиняет.
На сей раз гвардейцы не собирались пускать в ход мечи. В руках у них,
как и у всех остальных воинов клана, были Запретные жезлы огня и металла.
Нет, не жезлы - автоматы. Крагеры не нуждаются в словах-заменителях!
Крагер всех Крагеров величественным жестом простер вперед руку в
латной рукавице.
- Смотрите! - сказал он.
- Мы смотрим, вождь! - многоголосо ответили ряды.
- Смотрите и запоминайте!
(... - Запомним... - отозвалось эхо от дальних холмов.)
- Запоминайте на века, какая участь постигает противящихся нам! Всех,
кто...
Продолжения не последовало. Предводитель осекся, пристально
вглядываясь в морозную дымку над белой равниной. Туда, где, растянув цепь,
находились сейчас передовые отряды.
Что-то происходило там, вдалеке.
Что-то совсем иное, чем ожидалось...
Да, этот день запомнится на века. Но запомнится иначе.
Не о Крагерах будут петь хвалебные песни. И саги сложат не о них.
И вообще, имя Крагеров будет в этих сагах начинаться с маленькой
буквы. Если, конечно, кто-нибудь удосужится записать слова, слетающие с
губ слепых певцов.
Даже не именем оно будет считаться, а проклятьем, ругательством. Так
и поведется с тех пор.
Потому что не всякая победа - победа. И не всякое поражение -
поражение.
"...Никогда не разлучают бойцов Священного отряда. На то он и есть
Священный!
