и опускался с мокрым хрустом.
И когда под владельцем этого клинка убивали лошадь, - кто-нибудь из
краснокожих, спешившись, тут же подавал ему своего коня, чтобы ни на миг
не прекращалась погоня.
И ни один из бледнолицых не сумел уйти, чтобы поведать своим
собратьям о том, что произошло...


Впрочем, слухи вскоре действительно распространились.
Слухи о том, что какой-то вождь сумел сплотить вокруг себя всех
индейцев Аппалачской возвышенности и повести их в бой...
Слухи, что вождь этот носит на груди щит не из трех слоев бизоньей
кожи - как обычные щиты Кайова - а легкий, сотканный из перьев...
Но будто бы семь лучших шаманов Аппалачей читали свои заклятья над
ажурным, словно веер, плетением этого щита - и стал он с тех пор
непроницаемым для пуль.
Будто бы...
Но лишь насмешливо пожимали плечами те, кто не видел Донна Канна,
идущего в атаку: ох, уж эти индейские суеверия!
А те, кто видел, - как правило, уже не могли рассказать...


Говорили в старину: порой даже монаху приходится творить крестное
знамение левой рукой - потому что правая рука его занята мечом.



17

...И - кончилось все. Кончилось, как будто и не было.
Впрочем, ведь действительно - не было...
Для Дункана эти события происходили... будут происходить три века
спустя - в девятнадцатом столетии.
(Конечно, если он полностью повторит свою прошлую жизнь. А это не
может быть так - потому что уже не так).
А для Конана все это было два века назад - потому что он прибыл в
шестнадцатое столетие из двадцать первого, не затратив на это ни мгновения
своего времени...
А по времени Вселенной это было...


Впрочем, у Вселенной - свои мерки времени. И понятий "было", "есть",
"будет" - для нее не существует.
Точно так же, как не существует разницы между понятиями "тогда" и
"теперь"...


Дункан дважды моргнул, прежде чем с глаз его спала пелена.
Он сидел, уставясь на камень. Стебли трав колыхались перед его лицом,
словно волны.
Вереск это? Или пыльная, жесткая трава прерий?
Дункан всмотрелся - и увидел, что надпись на камне состоит из рун. Из
рун, а не из иероглифов.
Вереск.
Гористая Шотландия. Шестнадцатый век от рождества Христова.
Несколько часов назад он простился с девушкой. Имя ее - Дженет, а не
Белый Цветок...


И Дункан, оторвав глаза от валуна, посмотрел в лицо Конану.
Не было больше в глазах у него ледяного, смертельного спокойствия.
Вместо него - была тоска.
Тоже смертельная.
- Учитель... - позвал он.
- Слушаю тебя, ученик мой.
- Тяжело мне, Учитель...
- Что ж - неси эту тяжесть!
- А стоит ли? Стоит ли нести, если нет исхода мукам? Если даже на
Священной Земле нет спасения от них?
- И чего же ты хочешь? - Конан пристально уставился ему в зрачки.
(Он уже догадался, о чем сейчас пойдет речь...)
- Я хочу... Вернее, не очень-то хочу я этого, но - сделай это для
меня...
- "Это" - что?
(Теперь Конан уже знал, а не догадывался - "что". Догадкам не
оставалось места).
Не ответив, Дункан стал на колени. Откинул спускавшуюся на плечи
косицу длинных волос в сторону, обнажив шею:
- Правы были мои братья по племени из ТОЙ жизни. "Ветвь, отломленная
от дерева..." Зачем мне жить, если незачем жить?
Дункан помолчал немного.
- Сделай это с одного удара, Учитель... - бесстрастно попросил он. -
Сможешь?


По сути, последний вопрос мог быть воспринят как оскорбление, - будь
они обычными смертными людьми.
Конан мог одним махом рассечь напополам рыцаря, закованного в полную
броню, - вроде той, которую носили сыновья Форгейма. А уж шею
перерубить... Все это он мог. Но не сделал.


- Вижу, придется мне еще кое-что показать тебе, ученик мой... -
отвечал он.
И снова - будто удар молнии, будто вспышка выстрела в упор...
А когда глаза Дункана вновь начали воспринимать окружающее - он
увидел нечто странное.
Полутьма. Сгустившийся воздух. Трое, стоящие в отдалении, держат
вертикально перед собой мечи без ножен - и голубые искры пляшут между
лезвиями этих мечей, сращивая их воедино.
А прямо перед ним - алтарь. Глыба необработанного камня. И старик в
длинном балахоне стоит над этим алтарем, что-то торжественно декламируя на
древнем языке.
Где это? Какое время? Какая жизнь?
ЧЬЯ жизнь?..


Алтарь... Алтарь?
Значит, это храм? Или кирха? Не похоже...
Гигантский, колоссальный свод нависает над головой. Не могли его
создать человеческие руки - нет и не было таких строителей. Даже среди
древних мудрецов и магов, оставивших таинственные развалины циклопической
кладки.
Нет, не храм и не кирха это.
Зиккурат.
И понял Дункан, что видит он картину не из своей прошлой жизни - а из
жизни своего Учителя.


...Горести муж не должен
Всем предаваться сердцем,
Сам он сыскать сумеет,
Как утолиться скорби...

Гулко рокочут в тишине слова. Такова акустика зиккурата! Сам
первосвященник не обладает сильным голосом - да и не в полную силу голоса
говорит он.
Голубые вспышки света на церемониальных мечах впереди... Красные,
волчьи вспышки - сзади, в глазах наблюдающих Крагеров.
И - главная вспышка. Вспышка пробудившейся Силы. Тоже голубая.
Вспышка, которая перебрасывает тебя через твердыню Островов Ночи. Из
ЭТОГО мира - в ТОТ.
С Зайста - на Землю.
Вдоль по лезвию межзвездного меча. Лезвие это одновременно изогнуто,
как у катаны, - и прямо, словно лезвие клейморы.


И еще - память.
Память о том, как оставил ты Священный Отряд, не обнажив меча во
время сражения. Оставил для того, чтобы жить и сражаться дальше.
Потому что именно в этом - твой Путь...


Говорили в старину: лучше плохо делать свое, чем хорошо - чужое...



18

Два человека сидели друг напротив друга. В нескольких шагах их уже не
было видно: вереск скрывал сидящих. И в тех же нескольких шагах - не было
слышно: ветер крал тихо переговаривающиеся голоса, прятал их в травяном
шелесте и уносил прочь...


- Значит, ты полагаешь, что мой Путь пройден еще не до конца,
Учитель?
- Да.
- Ну что ж... Я верю - тебе видней.
- Правильно. Мне видней...
Дункан глубоко вдохнул прохладный воздух. Теперь в глазах его была не
леденящая отстраненность, не мертвенная тоска - а мольба была.
Мольба...
- И все же - дай мне цель в жизни, Учитель! Дай мне ее - такую цель,
чтобы мог я видеть ее перед собой. И не в горных высотах, не тогда, когда
я сумею укрепить свой дух...
- Понимаю. Здесь и сейчас?
- Да! Здесь и сейчас! Такому, как я есть, - а не каким могу быть или
должен быть! Иначе...
- Иначе - что? - Конан смотрел на него в упор.
- Иначе... Иначе - ничего... - голос Дункана вдруг упал до едва
различимого шепота:
- Иначе я все равно пойду за тобой, Учитель... Не смогу не пойти. Но
идти я буду лишь через силу...
Дункан запнулся, умолк на минуту. И вдруг его голос окреп:
- А нужен ли я тебе такой - идущий через силу, Учитель? Тебе - и себе
самому?!


Было сказано: горцу, преодолевающему тяжелый перевал - нужен слабый
спутник, а не сильный. Нужен для того, чтобы горец мог сам в полной мере
проявить свою Силу.
Этого не знал Дункан.
Да, не знал он этого. Не знал он и того, что в свете вышесказанных
слов его вопрос звучит вовсе не так риторически, как ему самому казалось.
Как сказать... Может быть, такой спутник и нужен Судьбе - бредущий
вслед за Конаном через силу...
Нужен для Силы самого Конана. Так?
Может быть, и так...
Но если бы Конан был способен принять этот вариант - он был бы другим
человеком. Может быть, этот другой лучше справился бы с встающими перед
ним проблемами. Даже наверняка - лучше справился бы...
Хотя - как сказать... Все-таки ведь именно Конан, а не кто-то другой,
единственный из всех, сумел пройти свой Путь до конца.
Точнее, все-таки не весь Путь, а некую его часть. Сам же Путь -
бесконечен...


Но Конан был Конан и становиться кем-то иным вовсе не собирался.
Незачем!
Быть самим собой - тоже достойный выбор. Единственно достойный! Лучше
плохо делать свое, чем...
А еще лучше - хорошо делать свое!
И именно потому, что Конан оставался самим собой, он протянул Дункану
нечто.
И сказал:
- Смотри...


- Смотри!
Дункан жадно вгляделся, но ничего не понял сперва. Тряпки какие-то...
Разодранные, окровавленные...
- Узнаешь рисунок тартана, ученик? Какому клану он принадлежит?
(Вот оно что... И как это Дункан сразу не догадался?! Воистину: хочет
Господь покарать - первым делом лишает разума).
- Ты... ты снял это с убитого, Учитель?
- Да. Это одежда того, которого загрыз твой пес, заплатив за это
своей жизнью.
- Ясно...
Странным движением взял Дункан окровавленные лохмотья: с ненавистью,
с отвращением - и в то же время бережно. Великой ценностью обладали они...
- Итак, какой клан носит такие узоры?
- Не знаю, - прошептал Дункан, напряженно всматриваясь в материю.
- И я не знаю. Но я знаю тех, кто может это знать.
- Где они? - Дункан пружинисто вскочил на ноги.
Куда девалась усталость, где горе, где недавнее желание смерти?! Нет
ничего этого. Будто не было никогда!
- Что же ты медлишь, Учитель?! В путь!
- В путь...


Говорили в старину: люди имеют право на месть. Но Тот, Кто Стоит Над
Людьми, сказал: "Отмщение - мне!". И это - высшая правда...



19

...Вот так и было все. Наверное...


Наверное - потому что память Дункана не сохранила событий того
вечера. Вернее, сохранила, но - избирательно.
Помнил он, как уходили они вдвоем из деревни. Помнил, как осматривал
чужой тартан, жадно выискивая знакомый узор.
А между этими двумя вехами - пустота...
Не было попытки осесть на Священной Земле. Не было рун, вырезанных на
камне. Вообще не было. Даже сами воспоминания о камне исчезли - а ведь им
был не год и не два.
И уж, конечно, не было тех картинок, которые показывал ему Конан - из
его и из своей жизни...
Рана памяти затянулась, как затягивается любая рана. Затянулась,
оставив рубец.
Рубцом этим и были сохранившиеся воспоминания Дункана. Только о
фактах - да и то не обо всех, - но уж никак не об их эмоциональной
окраске...
...Когда миллионы лет меняют местами низменность и возвышенность, -
горный хребет уходит под воду, лишь только оконечности вершин высочайших
пиков продолжают торчать над поверхностью моря.
Но это уже не горы, а острова...
По ним, по этим островам, можно проследить направление исчезнувшего
хребта. Но не его неприступность.
Поди разбери сквозь водяную толщу, где был удобный перевал, по
которому шли отары овец, и сопровождающие их всадники даже не трудились
оставить седло, чтобы брести в гору, держась за хвост лошади.
Может быть, не такой перевал был на этом месте, а наоборот - пропасть
с почти отвесными стенами, непреодолимая даже для самых опытных горцев...


И думал Учитель, глядя на лицо своего ученика, вновь обретшее
спокойствие: видно, не только на теле Первая Рана оставляет свой след.
Для души - тоже существует нечто вроде Первой Раны... Правда, не
всегда она по времени совпадает с раной телесной - но что из того...
Только бы не изуродовал душу шрам, как уродует он иногда тело...


- Знаешь?
- Нет...
Каждый в Шотландии разбирается в волшебном переплетении нитей,
образующем клановый узор. Но есть такие, кто сделал это занятие основным
содержанием своей жизни.
Подобно тому, как всякий рыцарь разбирается в языке гербов, - но
наряду с этим есть и Мастера Геральдики. Именно к их услугам прибегают,
когда надо разоблачить самозванца или установить степень родства.
И знатоки "науки тартана" - тоже Мастера...


Не меньшим почетом и уважением окружаются они, чем Мастера Волынки
или даже Мастера Клинка. Потому что не менее значимой представляется их
работа.
Почему? По многим причинам...
В обществе, где столь важную роль играет клан, - прерогативы клана не
менее важны.
Мастера Тартана помогают установить кровное родство - или свершить
кровную месть. Или заключить свадьбу. Или определить главного наследника
из нескольких претендентов.
Иногда после консультации с ними разгорается война. Иногда - война
затухает.
Не одного и не двух мастеров обошли Конан с Дунканом. Вернее, Дункан
с Конаном.
И каждому из них задавали вопрос:
- Знаешь?
И каждый, внимательно осмотрев плед и юбку-килт, снятые с убитого,
отвечал:
- Нет...


Конечно, не все так просто было. С ходу к мастеру не явишься, с
порога вопрос не задашь... Во всяком случае, к настоящему Мастеру. А
ненастоящий...
Зачем он нужен, ненастоящий?
И приходилось участвовать в застольях, пить, не пьянея, эль, виски и
красное вино. Пить - и похваливать, даже если вкус этого пойла выворачивал
наизнанку.
Потому что изготовлялось оно по клановым рецептам. А к клану Мастера
нельзя проявить неуважение...
Иногда приходилось и иные услуги оказывать клану Мастера. Или семье
Мастера. Или даже - ему самому (но это - реже всего).
Услуги...
Самыми разными они бывали. От неведомой ранее горцам песни или метко
сказанного слова, которое будут вспоминать, смакуя, несколько поколений
клана, - до столь же меткого удара клинка, направленного на одного из тех,
кого клан или сам Мастер считает своим врагом.
Или - лихого налета на вражеские земли. С поджогом замков, угоном
стад...
Или...
Многими способами можно отплатить Мастеру за то, чтобы проявил он
свое искусство. Лишь одним нельзя отплатить.
Нельзя - деньгами...
Не примет Мастер Тартана ни золото, ни серебро. Впрочем, как и любой
другой из Мастеров...
Посмей предложить плату - бросит монеты в лицо. И окончится на этом
весь разговор. Навсегда.


Поэтому много времени, много сил и труда уходит каждый раз на то,
чтобы задать вопрос:
- Знаешь?
И получить ответ:
- Нет!


Говорили в старину: упорство важнее силы, важнее страсти, важнее
отваги...



20

К счастью, - и сил, и тем более времени достаточно у бессмертных.
Однако, если они вершат свои дела в обыденном миру, - надлежит им
примеряться к законам этого мира. Мир же сей - не вечен есть!
Нельзя до бесконечности откладывать месть. Иначе и мстить будет
некому...


И вновь думал Конан, поглядывая на своего ученика: ученик ли он ему
теперь? Не слишком ли дорогой ценой удалось пробудить в нем интерес к
жизни?
Нельзя жить только желанием мести. Никак нельзя. Не жизнь это...
А если Путь не является жизнью - пускай даже смертью он тоже не
является, - каждый, кто идет по этому Пути, рано или поздно становится
носителем темной Силы.
И скорее рано, чем поздно...
Что ж, с этим, по крайней мере, можно бороться. Во всяком случае -
можно попробовать...


Одного нельзя Учителю: бросить своего ученика. Потому что он все-таки
всегда остается учеником.
Даже если он сам этого не осознает. Даже если не просто не осознает,
а впрямую отказывается от соединяющих их уз...
Более того: и тогда нельзя, когда Учитель сам рад бы от этих уз
отказаться...
Но не рвутся в этом мире такие узы...
Вот отчего всегда в ответе Учитель за ученика. И ученик за Учителя -
тоже.


Трижды уже жухла трава, облетали листья, и склоны холмов покрывались
белым пушистым одеялом. Ни разу за это время не ночевали Конан и Дункан
под одной крышей два раза.
Конечно, за исключением тех случаев, когда приходилось им надолго
задерживаться в ожидании, когда можно будет просить совета у очередного
знатока старинных узоров...
Но ни разу на вопрос "Знаешь?" они не услышали "Да!".


Наконец, когда наступила четвертая осень, задан был этот вопрос
последнему из хайлендских Мастеров Тартана.
И он тоже ответил:
- Нет!


И опустились при этом известии плечи одного из Мак-Лаудов: оборвалась
последняя нить. Напрасны были их поиски!
А другой Мак-Лауд глубоко вздохнул, и во вздохе этом облегчение
смешалось с тревогой.
Облегчение - потому что теперь можно будет свернуть с выбранной его
учеником дороги, которая - в том не было сомнений у Конана - была дорогой
ложной. Тревога же...
Тревожило: удастся ли заставить Дункана свернуть? Не слишком ли
свыкся он с этой дорогой?
А если и удастся - то как поставить его на Путь? Трудное это дело...
Рамирес сумел сделать это с Конаном быстро - даже не за годы, а за месяцы.
Но это - Рамирес. И это - с Конаном...
В сущности, то, что происходило между ними, не долго оставалось
односторонним обучением. Очень скоро Конан стал помогать Рамиресу в
познании Силы с тем же мастерством, с каким Рамирес помогал ему.
Конан в свое время - в той, прошлой жизни - тоже сумел быстрее
поставить Дункана на Путь.
Вот именно - в прошлой жизни... Тогда куда более страшный рубец
остался на теле Дункана. Душа же его - рубцов не имела...
Поэтому, хотя не в силах был Дункан помочь Конану, - но и не мешал,
по крайней мере...


Конечно, Путь идет сквозь нас, - поэтому не можем мы не идти по Пути,
даже если искренне заблуждаемся на этот счет.
Но ведь и идти можно по-разному.
Осознанно - и не осознанно, словно в бреду или во сне. Медленно - или
быстро...
Наконец - вперед или назад...
Правду сказано: Путь каждому из нас определен изначально, задолго до
нашего рождения или рождения этого мира.
Но не меньшей правдой будет и другое: каждый из нас свободен на этом
Пути. Свободен в праве выбора...
Ибо лишь несведущему может показаться, что Путь - это прямая...
Для того, чтобы описать его форму, не придуманы еще слова в
человеческой речи. Да и форма его непостоянна - если вообще можно ее
назвать формой.
Достаточно сказать лишь одно: много вариантов имеет Путь. И даже если
в целом светел он, - можно найти на нем и темные участки.


Обратное - тоже верно...
И лишь от тебя одного зависит: выберешь ты Свет - или Тьму. День -
или ночь.
Будешь ты Крагером или...


Впрочем, довольно об этом. Все равно не понять это смертному.
Тем же, кто понял, - нет нужды в объяснении...


Говорили в старину: если поешь о победе, - не смей умолчать и о
поражении.



21

Но на сей раз не удовольствовался Мастер тем, что сказал "нет". Знал
он, что на него - последняя надежда. Не утаили это от него.
Именно поэтому первый и единственный из всех Мастеров Тартана -
именно оттого первый, что был он последним по счету, - дал им совет.
Сказал он:


- Ведомо мне: есть еще один Мастер Тартана. Говорил мой отец - нет
ему равных...
(Произнеся это - зубами скрипнул. Нелегко говорить "нет ему равных"
про другого...
Впрочем, про себя такое - и вовсе нельзя говорить. Пусть люди
скажут!).
- Кто это, о Тидир? - воскликнул Дункан, ибо Тидир было имя Мастера.
И надежда зажглась в глазах Дункана. А зрачки Конана полыхнули совсем
иным огнем...
Помедлил Тидир, глядя в пол, едва ли не сокрушаясь о сказанном. Но
раз уж сделал один шаг - надо и второй сделать.
- Имя его - Этерскел. Из клана Фуадов он родом...
- Где найти нам его, о Тидир? - голос Дункана дрогнул, когда задавал
он этот вопрос.
Кажется, Тидир усмехнулся, но не разобрать - углы его рта были
прикрыты седыми усами.
- Его - уже нигде, наверное...
- Почему? - и вновь дрогнул голос Дункана.
На сей раз уже не было сомнения: усмехался Тидир. Торжество и горечь
были в его усмешке одновременно.
- Плохо слушаешь, юноша. Очень плохо. Я сказал - отец мне это
говорил. Во время отца моего, Глуинделла, это было. А мои волосы уже густо
присыпаны серебром. И нет в живых Глуинделла больше лет, чем ты и твой
спутник на свете живете, юноша!
- Ты еще не знаешь срока моей жизни, старик... - пробормотал Конан.
(Впрочем, он все-таки не сказал этого - по крайней мере, вслух не
сказал).
Тишина надолго повисла под крышей дома, зацепившись за потолочную
балку, растекаясь по стенам.
- Значит...
- Вот именно. Это значит как раз то самое!
И снова торжество и горечь проявились на лице старого Тидира.


Не была эта горечь тенью зависти. Как раз наоборот.
Далеким отпрыском зависти было именно торжество. Ясно ведь: коль
скоро так, то давно оставил этот мир Этерскел Мак-Фуад.
А стало быть - нет сейчас под солнцем человека, который бы разбирался
в Тартане много лучше, чем Тидир ап Глуинделл!
(Прочие Мастера - не в счет... Все они примерно одинаковы по силам и
все сознают это. Кто-то лучше знает одно, кто-то другое лучше знает...
Но ни про кого нельзя сказать - "нет ему равных!").
Отчего же горечь?
А вот именно оттого, что такое высокое мастерство кануло в Лету...


Но снова заговорил Тидир, сын Глуинделла:
- Да, сам Этерскел уже не жив, конечно. Но ведь и я - не с рождения
науку тартана знал...
- Ты хочешь сказать... - и вновь надежда колыхнулась в глубине глаз
Дункана. А глаза Конана - вновь сверкнули предостерегающе.
- Не знаю... Я не знаю, был ли у Этерскела сын. А теперь, возможно,
уже и внук. Не ведомо мне и то, оказался ли наследник этого Мастера - а
тем более наследник его наследника - способным усвоить науку чтения по
ткани. Но если оказался...
И исчезло с лица Тидира торжество. Но зато и горечь - тоже исчезла.


Вот что сказал Тидир ап Глуинделл, Мастер Тартана. Сделал главное -
возродил надежду.


А еще, кроме этого, было сказано многое и о многом.
Например, сказано было, что вскоре после рождения Тидира клан
Мак-Фуадов был начисто вырезан в одной из межродовых войн. И будто бы лишь
двоих пощадили: самого Этерскела, как признанного Мастера, и еще одного,
имя которого не сохранила память.
Мастером Меча был тот, второй из уцелевших...
(Редкое это богатство - два Мастера в одном клане! И не менее редкое
дело, - чтобы имя одного из них не осталось в памяти!).
Будто бы, не найдя себе места в Хайленде, в Лоуленд удалились они
оба, в равнинную Шотландию. К королевскому двору. В Эдинбург.
Об этом следовало бы сказать с ненавистью - но сказано было со слегка
напряженным безразличием. Все-таки не совсем в "Сассэнах" подался - к
королю скоттов ушел...
Или к королеве? Кто знает...
Не разобрать, спустя десятилетия, дед ли нынешнего короля сидел на
троне, или царствовала королева Мария, мать короля нынешнего.
Впрочем, важно ли это? Нет, не важно.
Важно другое...


Да, важно было другое. И угрюмо молчал Конан, слушая рассказ Тидира.
Он и сам кое-что слышал о гибели рода Мак-Фуадов. И об исходе двух
Мастеров - тоже слышал он.
Двух? Или все-таки одного?


Говорили в старину: до Истины можно дойти, но не раньше, чем износишь
три дюжины пар железных башмаков.



22

Этот разговор происходил, когда в кронах деревьев только появились
первые проблески желтизны - далекие предтечи осеннего увядания.
А ту невидимую, но вполне реальную черту, которая разделяет Хайленд и
Лоуленд, они пересекли уже глубокой осенью. Дожди прибивали к земле вереск
- и голы были леса вокруг.
Тяжел и неблизок путь в горах. Особенно, если пролегает он не только
в пространстве, но и во времени.
В шестнадцатом веке от Рождества Христова...


Пересекли они эту черту - и ничего не изменилось вокруг.
Но все вокруг изменилось... Даже природа.
Сменились травы холмистых гор на травы холмистой равнины. Исчезла
хрустальная чистота вод. Кустарниковый лес сменился высокоствольным.
Даже птицы, кажется, запели по-иному...
Впрочем, почему "кажется"? Иные птицы на равнинах, иные звери...
И люди - тоже иные.


Испокон веков во всех краях горцы сильно отличаются от жителей низин
- нравами, обычаями, характером... Но, как правило, это вдобавок ко всему
- еще и не один и тот же народ...
В Шотландии народ - один.
Да, народ один, но различия все те же. Это не просто разница в
количестве миль до столицы. И уж тем более - не в числе футов над уровнем
моря. Это - разница между двумя эпохами...
Наверное, ничто бы не объединяло страну замков и страну городов, если
бы не одно обстоятельство. Обстоятельство это - вопрос о том, где будет
находиться резиденция короля.
Впрочем, вопроса тут никакого и нет...
Не пристало королю ходить в домотканой одежде, мерить свое богатство
числом поголовья овец и пировать за столом из неструганых досок, на
глиняной посуде.
Не пристало!
Уже семнадцатый век на носу!
Однако ничего иного не смог бы ему предоставить Хайленд...
Поэтому - Лоуленд. Равнина. Древний город Эдинбург.


В свое время сказал о нем великий бард Томас Лермонт или
Том-стихоплет, как звали его односельчане:
- Рим - был, Лондон - есть, Эдинбургу - быть.
Самым главным, самым славным из всех прослыть...
Слова эти греют сердце каждого шотландца. Ведь известно всем: в своих
стихах-пророчестве не ошибался Томас. Потому что от фей получил он свой
стихотворный дар.
Как знать... Может быть, в веках это предсказание и сбудется...
Но пока что - не все королевское состояние, как неизбежно было бы это
в горах, но значительную часть его составляют именно овечьи стада.
И дворец короля - скорее даже не дворец, а жилище. С пыльными
потолками, закопченными стенами.
На стенах вперемешку были развешены гобелены нормандского времени,
восточные ковры и траченные молью шкуры.
И серебряную посуду подают только тогда, когда зван к обеду
какой-либо иностранный посол. А золото и фарфор - даже тогда не подают...


Не богат и не силен шотландский король. И даже те атрибуты власти,
которые ему поставляет Равнина, - лишь символ...
Но именно он, король, объединяет Горы и Равнину. Не обойтись им без
него.
Потому что исчезни король - и нарушится равновесие. Пойдет клан на
клан, желая добиться перевеса, ибо не позорно повиноваться далекому
монарху, а близкому соседу - позорно. Пускай богат он и силен, пусть даже
мудр он, даже справедлив, даже великодушен.
Но это - едва ли... Редко проявляют горцы данные качества в
межклановых отношениях.
И завертится междоусобная карусель с невиданной силой.
Если уж в мирное время волками смотрят друг на друга как
предводители, так и рядовые члены соответствующих кланов, - можно
представить, что случится после исчезновения верховной власти! Пусть даже
символической...
Кровавый вихрь, который выплеснется наружу, настолько же превзойдет
уровень обыденного зверства, насколько ливень превосходит изморось.


Это - не отвлеченные рассуждения. Уже не раз и не два приходилось
Шотландии отпить из чаши сей...
И больше пить она не желает.
А ведь рядом, отделенная такой же невидимой, но именно потому
непроницаемой границей - рядом Англия. Держава Сассэнах!
Могучий, немирный, небескорыстный сосед.
Уже ломал он гордость горцев у Сольвейского залива. И еще предстоит
ему окончательно сломить ее в Куллоденских болотах [две знаменитые битвы
эпохи англо-шотландского противостояния, соответственно шестнадцатого и
семнадцатого веков; поражение под Куллоденом окончательно закрепило
зависимость Шотландии], подтвердив превосходство строя - перед натиском,
тактики - перед отвагой.
Нового Времени - перед Старым...
Впрочем, это еще не сейчас. Но очень многие и ныне, помня о Сольвейе,
предвидят в глубине своих мыслей призрак Куллодена.


Вот отчего чтут горцы обитающего в Лоуленде короля. Чтут, хотя с
трудом признают за лоулендерами право зваться людьми.
И не считают позором сменить Горы на Равнину лишь в одном случае.
Если тот, кто свершает эту перемену, уходит не просто в Лоуленд, а именно
к королю...
Тогда это - не позор. Но все равно: уж никак и не слава это...


Говорили в старину: есть тропа Чести, есть тропа Истины, есть тропа
Выгоды. И не всегда совпадают они...



23

День пути оставался до Эдинбурга. Это - если в милях мерить.
Но разверзлись хляби небесные. Еще бы - осень ведь! И от рассвета до
заката преодолели они от силы треть этого расстояния.
А что делать, если дорога превратилась в липкую полосу жидкой грязи?
Не может лошадь быстро идти, если при каждом шаге вязнет она где выше
бабки, а где и по колено.


В чем были, ушли Конан и Дункан с пепелища. Но вот уже оба едут
верхом, на плечах у них - богатые, подбитые мехом плащи, а седельные сумки
- полны.
И каждый ведет в поводу сменного коня под легким седлом. И еще один
конь плетется следом - но не седло, а вьюк лежит у него поперек спины.
В глубине же споррэнов каждого всадника тихо позвякивают монеты -
дюжина серебряных и по две-три золотых.
Откуда все это?


Лучше не спрашивать...
Уж если попал в поток времени - будь добр, живи его законами. А
законы эти что в Хайленде, что в Лоуленде - жестоки есть...
Разумеется, неписаные законы. Писаных - мало. И соблюдаются они
весьма редко. Так что, если уж путешествуешь в горах с какой-то целью, -
не на закон положись, а на меч.
На катану или на клеймору - все равно.
К четвертому году странствий эти клинки в руках воинов такого уровня
могли обеспечить своим владельцам стоимость пары замков с обслугой, - а не
то что нескольких лошадей.
Могли бы. Но не обеспечили.
Потому что не обогащение было их целью.
Это во-первых. А главное - обоим претила возможность использовать и
свою телесную неуязвимость, и боевое мастерство для достижения обычных
целей. Не только богатства - но и славы, почета, уважения...
Это - во-вторых.
Добившись славы - не приобретешь чести... Неудобно всерьез сражаться
против смертных, хотя и приходится порой. Все равно что краплеными картами
играть!


Да, именно обоим эта возможность претила. Не только Конану - но и
Дункану.
Значит, сумел все-таки Конан, исподволь пробившись сквозь жажду
мести, продолжить обучение...
И это - его победа. Не полная, конечно, - но все же победа!


- Тебе не кажется, что пешком мы быстрее доберемся?
- Не кажется.
- Почему? Тридцать миль - столько и обычный человек от зари до зари
одолеет. А уж мы-то с тобой...
- Да, мы с тобой эти мили не пройдем - пробежим. И даже запыхаться не
успеем. Но дело не в этом...
Конан вспомнил, как когда-то, невообразимо давно, он на спор с
Рамиресом всего лишь за пару часов бегом настиг оленя.
Настиг, а когда олень рухнул на колени, загнанно поводя боками, -
выхватил из ножен клеймору.
Выхватил, но не ударил.
Точнее, ударил - но не в горло и не под ребра. Глубоко надсек один из
рогов повыше первого отростка - чтобы при встрече узнать зверя по зарубке.
И по блеску в глазах Рамиреса (тот следовал за ним верхом) Конан
понял, что поступил правильно.
- ...Обо всем ты подумал, ученик мой, - сказал тогда Рамирес, и
веселые морщинки разбежались от уголков его глаз.
- Лишь одно забыл. Самое простое.
Конан озадаченно нахмурил лоб:
- О чем забыл я, Учитель?
- Олени меняют корону своих рогов каждый год! Значит, если и
встретишь еще раз своего крестника - не узнать тебе его!
И звонко захохотали после этих слов и Учитель, и ученик. А потом
Конан задорно вскинул подбородок:
- Ничего! Быть может, я этого самца еще в нынешнем году разок догоню!
Еще прежде, чем он рога сменит...
И снова хохотали они: один - сидя в седле, другой - стоя перед ним...
А в нескольких шагах от них поднимался с земли отдышавшийся ветвисторогий
красавец.
Уже без страха поднимался...


Да, когда Учителем был Рамирес - было так...


А когда Конан стал Учителем - иное испытание он придумал для Дункана.
Бежал Дункан рядом со всадником, стараясь не отстать.
Сперва - за холку коня придерживаясь. А потом, научившись владеть не
только мышцами своих ног, но и управлять дыханием, - уже без всякой
поддержки.
И уже где-то через неделю, когда полностью раскрыл свою Силу ученик,
- около трех часов могли продолжаться такие гонки, но не больше.
Не больше. Потому что уставал.
Не Дункан уставал - конь...
Лошадь выносливее оленя, но даже она не в силах держать большую
скорость свыше трех часов. Иначе - запалится, сожжет себе легкие.
Конечно, если пустить коня с места в карьер - ни один бегун, даже
тот, которого подгоняет Сила, не сможет его догнать. Но на карьере лошадь
выдерживает короткие минуты...
Вот почему для боя и для дальней дороги ценятся разные лошади. В бою
- нужен быстрый галоп. В пути - плавный шаг.
Галопом долго не проскачешь...


Говорили в старину: никто не покроет за день больше миль, чем
составляет конский переход...



24

Все это знал не только Конан, но и Дункан. А если бы и не знал раньше
- успел бы узнать за три с лишним года странствий.
Одиночка, даже пешим будучи, может передвигаться быстрее всадника. Но
невозможно все, что требуется в долгом и далеком походе, унести на своих
плечах.
Это - во-первых.
И совсем иначе посмотрят на пешего пришельца в Эдинбурге. Пожалуй,
могут и не допустить пред лицо короля.
Пешком ходить - удел простолюдина...
Это - во-вторых.


- Давай сделаем так... - продолжал Дункан гнуть свою линию. -
Вернемся на постоялый двор - тот, что в двух милях отсюда. Оставим коней
на попечение хозяина. А завтра-послезавтра, по подсохшей дороге, он пошлет
их в столицу с кем-нибудь из слуг...
Конан сдержал улыбку. Ученик его явно не представлял себе, что
столица - несколько больше размером, чем бывают деревушки в Хайленде. И
найти там двух приезжих...
- Не боишься, что разминемся мы с посланным слугой? - спросил он.
Но Дункан и тут неправильно понял его:
- Нет, не боюсь. А-а, понял! Ты проверяешь, правильно ли я понял твои
наставления о том, чем Равнина отличается от Гор?
- Ну, допустим...
- Так вот: не боюсь я, потому что... - Дункан завел вверх глаза и
выпалил на едином вздохе, словно отвечая урок. - Потому что на дорогах
здесь не грабят - днем, во всяком случае. И еще - есть такая вещь...
сейчас... сейчас... вспомню... Ну, как она называется?
- Суд.
- Да, суд! И если хозяин не сохранит доверенных ему лошадей - судья
по приговору снимет его вывеску [снятие вывески с постоялого двора,
трактира и т.п. означало закрытие заведения до тех пор, пока не возмещен
ущерб потерпевшим и не выплачен штраф в пользу суда]. Так что - себе
дороже будет...
- Ну, а что мы будем делать в Эдинбурге эти два дня?
- Ну, как что... Порасспрашиваем, справки наведем... - Дункан
озадаченно сдвинул брови. На сей раз он не был убежден в правильности
своего ответа.


- И это правильно. Наведем справки... - Конан вдруг без всякого
предупреждения натянул поводья - и конь встал, разворачиваясь боком.
Прежде, чем Дункан успел сообразить, в чем дело, Конан уже стоял на земле.
- Держи! - кинул он Дункану повод.
- Ты куда? - ошеломленно спросил тот, взяв лошадь своего Учителя под
уздцы.
- Справки наводить... - ответил Конан абсолютно серьезно.


Дорога в этом месте раздваивалась. Вернее, не то чтобы раздваивалась,
а... Прямо шел основной тракт, измятый бесчисленным множеством ног и
копыт, вспухший от влаги, раскисший. А вправо от него ветвилась маленькая
тропка. Настолько маленькая, что трава на ней не была протоптана до
грунта.
Лишь вытянулись вдоль земли не по-осеннему зеленые травинки, словно
склонились в поклоне - с достоинством, но без страха и раболепия.
А по краям тропки, местами же - и на ней самой - яркими,
многоцветными звездами распустились полевые цветы.
Поздние цветы, самые последние в этом году. Пожалуй, даже слишком они
поздние! В других местах - давно осыпались лепестки...
Но именно они скрывали тропу от глаз незнающего. А глазам знающего -
наоборот, показывали путь.
И осторожно ступал Конан, стараясь не мять ни зеленое, ни
разноцветное.


Домик этот, издали напоминавший огромный куст, - так плотно, от
фундамента до конька крыши, он был увит плющом - принадлежал женщине,
знакомой Конану по его прошлой жизни.
Старая Катрин звали ее. Хотя вовсе не была она старой...
Впрочем, теперь, конечно, к ней действительно пришла старость.
Настоящая, не обусловленная прозвищем.
А прозвище, кстати, не всегда у нее именно такое было. Помнил Конан
время, когда звал ее народ - "Ведьма Катрин".
Это время миновало больше четверти века назад. Во всяком случае - для
нее, для Катрин...
Для Конана же - больше четырех веков назад это было!..


Впрочем - как знать...
Домик выглядит так же - но Катрин ли в нем живет? Ведь не все
обстоятельства ТОЙ и ЭТОЙ жизни, ТОЙ и ЭТОЙ истории совпадают полностью.
Вот и у Дункана не все совпало. Алебарда - не офицерское копье...
Быть может, и здесь случилось что-то в этом роде? Маленькое,
незначительное расхождение - и не сойдутся пути Конана и Катрин, не будут
они знакомы друг с другом.
Или не будет она жить здесь, в этом доме. А возможно - и вообще жить
не будет здесь. Сейчас.
Конан вздрогнул. Как он не подумал - ведь такое может случиться, даже
если времена совпадают полностью. Третий десяток лет истекает с момента их
расставания!
А мало кто из обитателей Шотландии, да и иных земель, перешагивает в
этом веке рубеж пятидесятилетия...


Говорили в старину: Судьба разит людей, как ослепленная лошадь, -
кого ударит копытами, а кого и пропустит...



25

Но уже знал Конан: едва ли оправдаются его опасения. Здесь Катрин.
Жива она. И - та же самая, что была прежде.
Слишком уж свежа была растительность, покрывающая тропу, - свежа,
хотя и явно ступали по ней. Кто, кроме Катрин, мог бы ходить так?
И слишком уж умело была пострижена живая изгородь, окружающая дом.
Точно так же, как и тропинка: от нежелательного гостя - скроет жилище,
желанному - покажет...
И умным взглядом сквозь челку кудлатой шерсти глядел на подходящего
человека огромный пес, вынырнувший из-за этой изгороди. Он был спокоен.
Знала собака: приближающийся гость - не из тех, кого нужно облаивать.
И уже тем более не из тех, на кого скалить клыки...
Кто, кроме Катрин, смог бы так великолепно обучить овчарку?


А Дункан, застыв в седле, с недоумением смотрел на зеленый дом. С
недоумением - потому что сердца его вдруг коснулась теплая волна какой-то
странной гармонии, исходившей от этих мест.


Встроенная в живую изгородь калитка дрогнула, и Конан остановился как
вкопанный.
Сейчас он узнает все...


И - ничего не узнал.
Женщина, которая стояла в открывшемся проходе, очень походила на
Катрин - ту Катрин, которую запомнил Конан. И возраст тот же - лет
тридцать-тридцать пять с виду.
Но именно поэтому она не могла быть ею...
Впрочем, быть может, та, что нужна ему, - внутри дома? Не те уже у
нее годы теперь, чтобы самой гостей встречать...
- Мир дому сему!
- Мир... - женщина внимательно смотрела на пришельца.
- Ты - дочь хозяйки этой усадьбы, Катрин Мак-Коннехи?
- А ты сын того, кто привел сюда Катрин Мак-Коннехи, Конана
Мак-Лауда? - ответила женщина вопросом на вопрос.
Конан вздрогнул от неожиданности. Хотя, с другой стороны - чего уж
тут неожиданного? Его-то облик за эти годы не изменился...
Однако...
Показалось или нет, что в голосе женщины проскользнула легкая
насмешка? Наверное, показалось...
Должно быть, не насмешка это, а настороженность.
- Да, - ответил Конан, чтобы прекратить этот разговор.
- Значит, и я - да. Как же еще? - сказала женщина. - Войди в дом,
гость...
Имени своего она так и не назвала. И Конан не спросил его, да и сам
не назвался.


А лохматый бобтейл [бобтейл - древняя порода пастушеских собак,
распространенная в Англии и части Шотландии] остался сидеть у калитки
снаружи. Даже после того, как хозяйка и ее гость прошли во двор.
Сидел и посматривал на второго пришельца, который остался вблизи
основного тракта, держа лошадей в поводу.
Чем-то беспокоил его этот человек... Впрочем, он как будто не
собирался приближаться.


Переступив порог, Конан огляделся по сторонам.
Все внутри дома вроде бы оставалось прежним - таким, как видел он его
в последний раз... Таким, да не совсем таким.
Так же были развешаны по стенам связки целебных трав. Так же варилось
в огромном медном котле, поставленном на очаг, какое-то зелье - видимо,
тоже целебное, так как острый и пряный запах расходился от него.
Запах не пищи, а лекарства.
И даже котел был прежним - кованой меди, округло-конический, словно
шлем великана, с четырьмя ручками в виде витых колец... Стоп!
Блестел бок котла красноватым блеском - цветом того металла, из
которого он и был изготовлен. Лишь легкая паутина недавней гари покрывала
его.
Был он тщательно вычищен и отполирован. Возможно, уже не в первый
раз...
А Старая Катрин, Катрин-ведьма, Катрин Мак-Коннехи никогда не чистила
свой котел, опасаясь, что вместе с сажей уйдет из ее дома счастье. Сама не
чистила - и никому другому не позволила бы.
Значит, напрасны его надежды... Нет в живых Катрин.
Но, может быть, дочь расскажет о ее судьбе? Более того - уж не
передала ли свое искусство Катрин-ведьма дочери? Так, как Мастер Тартана
или Мастер Меча - сыну передает?


Конан перевел взгляд на женщину, молча стоящую рядом. Кажется,
действительно в глазах ее читается настороженность... Или все-таки
насмешка это?
- Как зовут тебя, почтеннейшая?
- Катрин, - коротко ответила она.
- Как мать... А меня - Конаном называют.
- Как отца... - загадочно произнесла женщина. - И меч у тебя, вижу,
отцовский - кривой, с рукоятью из кости... У нас таких не делают...
Конан запнулся на мгновение.
- Не будем о мече моем говорить, Катрин, дочь Катрин. Скажи - давно
ли умерла твоя мать?
- Моя мать? Давно. Много лет назад... - женщина замолкла, как бы не
договорив чего-то.
Повернувшись к котлу, она не спеша помешала варево длинным черпаком
на ручке, вырезанной из оленьего рога. И лишь затем вновь повернулась к
Конану.
- Но мою мать совсем по-другому звали, Мак-Лауд...
В правой руке женщина по-прежнему держала черпак. А длинные, до
кисти, рукава платья она потянула вверх, когда склонялась над очагом.
Запястья ее теперь были открыты. Кажется, неспроста. Похоже, нарочно
показала она руки.
И Конан увидел.
Он увидел на правой руке шрам - маленький, почти сошедший, но
неповторимой формы. Будто рваная, неправильных очертаний, четырехлучевая
звезда...
И была эта звезда словно выкрашена черным. Не густо - чуть заметно.
Как бок котла...
А на левом запястье никакой отметины не было.


Говорили в старину: убери невозможное - и то, что останется, будет
истиной. Даже если невероятным кажется оно - оставшееся.



26

- Ну, наконец-то догадался, - только теперь женщина открыто пустила
на свое лицо улыбку. - А я уж думала - не узнаешь... Думала - впрямую
подсказывать придется.
Нельзя сказать, что Конан был ошеломлен. Но он понимал, что должен
быть ошеломлен.
Потому что все увиденное полностью меняло ту картину мира, к которой
он уже успел привыкнуть. Полностью!
В не меньшей степени, чем изменилась она после того, как Рамирес,
первый Учитель Конана, открыл ему тайну Силы, тайну Бессмертия...
Тайну вечной борьбы Воинов Света и Воинов Тьмы...
И если что сдерживало изумление, - то это привычка. Привычка к
упорядоченному знанию, столь характерная для всех смертных.
Выходит, для бессмертных она тоже характерна... Даже для того из них,
кто дальше всех продвинулся по Пути...


- А где... - начал Конан. И вдруг остановил сам себя, прервавшись на
полуслове.
Катрин Мак-Коннехи кивнула, отвечая на незаданный вопрос:
- Нет. И на щиколотках - тоже нет. На животе, правда, еще кое-что
осталось - но я не буду этот шрам тебе показывать, с твоего позволения.
Ладно?
И помолчав, добавила:
- И котел я начала чистить уже много лет назад. С тех пор, как я
успела понять - не в саже счастье...
- Сними платок... - попросил Конан.
- Что, все еще сомневаешься? - Катрин с улыбкой потянулась к завязке
под подбородком, крепившей косынку на ее голове.
- Нет. Но все-таки сними.
И женщина развязала узел.


Волосы ее были цвета спелой пшеницы. Везде, кроме места над виском.
Там пшеничное поле пересекала белая прядь.
Из-за этой пряди, напоминавшей седину, Катрин и дали прозвище
"Старая". С детства ее Старой звали...
Не была это врожденная метка - из тех, что передаются по наследству,
от предков - к потомкам.
Тогда, действительно, седина эта могла бы и к дочери Катрин перейти -
родись у нее дочь...
Но ни у кого из Мак-Коннехи не было в роду таких меток.
Белая прядка появилась после раны в голову. Самый обычной, случайной
травмы - мало ли что бывает в беззаботном детстве!
А что касается прочих следов на теле Катрин - тут уж ни о какой
случайности речь идти не могла...
Было это так:


Вот как это было...


Девочке дали прозвище "Старая Катрин" из-за пряди бесцветных волос,
напоминающей седину.
Прозвище же "Ведьма" она получила совсем по другой причине.
С детства, еще до того, как на девчонок начинают заглядываться парни,
умела она лечить. И людей, и животных.
Непонятно, откуда взялось у нее это умение. Никто ее этому не учил...
Не было в Барха-Лох, деревушке клана Мак-Коннехи, ни ведьм, ни
знахарок. Тем не менее - лечила...
Травами. Наложением рук. Заговором, который никак не походил на
молитву...
Принимала роды, исцеляла раны. Умела снимать горячку, вызванную
гнилой водой. Переломы после ее лечения - срастались. Ягнята, маткам
которых она помогла разродиться, - росли без падежа.
Да еще - случалось это редко, но все-таки случалось - впадала Катрин
в странное оцепенение. Сидела, не замечая никого вокруг.
Обычно после этого она начинала произносить пророчества.
Наверное, именно по этой причине ни разу не загляделся на нее ни один
парень в то время, когда это обычно происходит. А уж потом - и подавно.


Девушки в Хайленде перестают считаться чьими-то сестрами и дочерьми и
начинают - женами и матерями - довольно рано.
В четырнадцать. Многие - в шестнадцать лет. Двадцатилетняя - без
малого старуха. Замуж такую никто не возьмет, разве что какой
вдовец-горемыка с полудюжиной собственных ребятишек, которым нянька нужна.
Тем же, чей возраст перевалил за тридцать лет, а мужа нет и не
предвидится...
О таких вообще не говорят, как о женщинах. Даже если кожа их свежа, а
тело - не дрябло.
По меркам хайлендской деревни, таких женщин, в общем-то, не должно
быть. А если есть - то, значит, лежит на них печать какой-то особой
неудачливости. Или уродства. Или беды.
Или - греха...


И это - еще одна из причин, по которым Катрин прозвали Ведьмой. Где
уж горцам различить причину и следствие. Не горазды они в таких
тонкостях...


А вообще-то для того, чтобы счесть ведьму достойной сожжения, не
требовалось многих причин.
Была ли эта магия белой или черной? Колебались люди, затрудняясь
ответить. Те, кому помогала Катрин своим целительством, - склонились к
первому ответу.
Но те, кому не смогла она помочь (а бывали ведь и такие)...
Впрочем, даже считавшие магию Катрин белой, не выступили бы в ее
защиту. Слишком хорошо знали они, что любое колдовство должно караться.
Даже если не приносит оно вреда никому, а пользу - приносит.


Говорили в старину: трем вещам нет предела - морской глубине,
человеческой глупости и глубине неблагодарности человеческой.



27

У всякого человека любое дело, за которое бы он ни взялся, идет
полосами. Полоса - светлая, полоса - темная. Полоса удач - полоса неудач.
Если кто не замечает этого, значит - либо дело его маловажное (как ни
поверни, все сносно), либо уж сам он такой невнимательный...
Вот и у Катрин, хотя мастерство ее только росло год от года, тоже
пошла полоса неудач.


Сначала мор напал на коров, да и овец прихватил, а отчасти - даже
лошадей. Без лошади же - не выжить в деревне.
Старалась Катрин, как могла. Но чуть ли не во всех дворах
одновременно захворал скот, и захворал тяжело.
Приходилось разрываться между всеми - и в результате не каждое
животное получало должную меру ухода и целебных настоек.
И многие из них околели.
А потом случилось еще худшее. Много худшее! Никогда прежде не бывало
такого...
Из пяти женщин, у которых подряд принимала роды Катрин - две умерли.
Наверное - и даже наверняка! - такой исход был связан с тем, что мор
многократно увеличил лежащее на женщинах бремя. До последних дней, иногда
- даже до последних часов ухаживали они за больной скотиной...
Но это умозаключение также требовало умения связывать причину и
следствие. А такой работы в Барха-Лох не любили.
И зароптал народ, бросая на колдунью косые взгляды.
Самое же плохое: незадолго до всех этих событий изрекла Катрин
очередное пророчество. И сама ведь знала она, что лучше бы ей промолчать,
- но не дано ей было молчать в таких случаях.


Смысл этого пророчества, в общем-то, был темен для Мак-Коннехи - как
и смысл предыдущих пророчеств. Да и для самой Катрин был он темен, если уж
на то пошло...
Правда, нередко хайлендеры улавливали в ее речах понятные всем
термины: "война", "голод"... Но такое - предсказать нетрудно! Ведь война
постоянно где-нибудь да шла. Да и голод был не редким гостем. Однако
сейчас - многие запомнили! - иные слова прозвучали в пророчестве. Слова
эти были - "мор", "засуха" и "горе"...
Мор - он и есть мор. И засуха в это же время случилась, кстати.
Правда, не слишком сильная - пожалуй, и не вспомнили бы про нее, если бы
не была она предсказана заранее.
А что такое горе - это тоже всем понятно... Гибель роженицы - уж
конечно, горе, не радость.
И как-то молнией осенила сразу многие головы одна и та же мысль -
такая простая, такая естественная - потому что сводила она все эти события
воедино.
Мысль эта заключалась в том, что не предсказывает Ведьма несчастья.
Не предсказывает - а творит! Именно так!!!
Творит, ибо наслаждение для нее - мучения христиан. Или для того,
чтобы разбогатеть на их бедах, получая бешеную плату за лекарские услуги.
А быть может - обе эти цели преследует она одновременно!
Враз забыли односельчане, что никогда не требовала Катрин платы за
лечение, хотя и не отказывалась от нее. Кто мог уплатить - платил, кто не
мог - даром получал помощь...


Возможно, все же не решились бы жители Барха-Лох на то, на что они
решились, если бы не еще одно обстоятельство.
Как раз в эти дни, когда колебались чаши весов, на одной из которых
был слепой гнев, а на другой перемешалась благодарность за прошлое, страх
мести Духов Зла, неуверенность - всего понемножку...
Как раз в это время деревенский священник получил от своего
церковного начальства послание. В плотно запечатанном пакете прибыл
очередной трактат преподобного Джона Нокса.
Название трактата было длинным - на половину титульного листа. Но
достаточно было прочесть лишь первые его слова.
"О язычниках, колдунах и противодействующих Церкви, а также о
способах, которыми надлежит поступать с ними..."
Тут уж и последние колебания отпали...


По-разному надлежит поступать с "колдунами". То есть "надлежащая"
процедура все-таки едина, но поступают в действительности по-разному.
Можно совершить ордалию "Божий Суд". Например, кинуть заподозренную
со связанными руками в воду - озеро, реку, колодец - неважно, лишь бы
глубина была не менее трех мечей.
Если утонет - значит, невиновна. Если выплывет - значит,
действительно, ведьма...
И тогда можно вывести ее за околицу и всем миром забить камнями,
благо камней в горах хватает. Так, как сделали это несколько десятилетий
назад со старухой Гулли из Глен-Финен.
Или вырыть могилу, столкнуть туда живой - и засыпать...
А можно и сжечь, но тоже - по-разному.


За несколько дней до того, как все случилось, Катрин заходила к
сельскому кузнецу - лечить его кобылу. И увидела случайно, что кует он
гвозди какой-то странной формы. Очень длинные, с необычно оттянутым жалом.
И - с крестообразными головками.
Четыре гвоздя...
Перехватив ее взгляд, кузнец вдруг необычно смутился и сбросил
заготовки с наковальни. Он явно опасался расспросов - именно поэтому
Катрин ни о чем не спросила его.
Кобылу ту, кстати, ей удалось поставить на ноги...


Говорили в старину: оттого большинству людей не дано знать свою
судьбу, что слишком мучительно это - знать, не имея сил изменить...



28

...Нет, не собирались устроители расправы организовывать для Катрин
озерную купель. Это делают, когда есть сомнения. А тут никаких сомнений не
было. И еще одна мысль удержала от этого жителей Барха-Лох. Мысль, почти
ни у кого не поднявшаяся до уровня сознания. Но, тем не менее, понятая
всеми.
А вдруг использует колдунья данную ей Дьяволом силу для того, чтобы
утонуть, - как тонут добропорядочные женщины? И как тогда они,
односельчане, будут выглядеть друг перед другом?


Когда под утро толпа ввалилась к Ведьме в дом и, сорвав с нее одежду,
пинками вышвырнула на улицу, - Катрин все еще надеялась на что-то. Но
когда увидела, куда ее волокут, - исчезла эта надежда.
Одинокий камень высился за окраиной села, на вересковой пустоши. Был
он плоским, словно плита, и древние руны вились по его поверхности.
Но это - не было Святое Место...
Ветер и дожди давно вылизали поверхность камня, смыли с него остатки
золы. Но в глубине некоторых, особенно глубоко прорезанных рунических
знаков, все еще сохранилась чернота.
И хотя повсюду на плоскогорье сквозь вереск прорастал кустарник -
видно было, что стена кустов, подходя к каменной плите, постепенно сходит
на нет.
Словно беря ее в кольцо окружения...
И - четыре отверстия высверлены были в камне, образуя контур квадрата
со сторонами около полутора ярдов.


На этом камне в давние времена жгли ведьм.
Во времена, когда клялись именами Мерлина и Морганы.
А о Христе если и знали, то воспринимали его как одного из языческих
богов...
Никто уже не мог бы сказать, когда происходило здесь последнее
сожжение. Но о том, что оно было - сохранилась память.
Преподобный Нокс, пресвитер Эдинбургский, не одобрил бы такую казнь.
Это - не церковное аутодафе, а языческий костер.
Ведьм, конечно, надлежит жечь - но не так же!
Однако, до Нокса было далеко...


Опрокинув Катрин спиной на камень, ей сбрили все волосы на голове и
теле. Искали скрытую волосами "дьявольскую метку" - родимое пятно в виде
двойного копыта.
Не нашли ничего похожего - но это не сбило всеобщий раж.
А потом теми самыми четырьмя гвоздями прибили ей к камню руки и ноги,
расположив их напротив отверстий - вершин квадрата.
Конечно, не по ладоням и ступням прибили - это было бы кощунством!
Чтобы избежать сходства с распятием, вогнали гвозди со сдвигом: в запястья
и щиколотки.
И еще одна уступка времени была сделана: шляпки гвоздей крестовидны
были...
Те самые гвозди...
После чего, срубив с ближайшего куста (не так-то близко он и был...)
сухую ветку, положили ее женщине поперек живота. И подожгли.
И встали вокруг в молчании, ожидая первого крика.


Вот так именно жгли ведьм в старые времена. Об этом тоже сохранилась
память.
На живот в районе пупка клали горящую ветвь. После того, как
вскрикнет ведьма в первый раз, - добавляли еще одну.
И так - по одной - подкладывали веточки в разгорающееся пламя после
каждого крика.
Под конец ведьма начинала кричать уже непрерывно. И только тогда
ветки кидали без счета, с ног до головы заваливая ее хворостом.
Потому и отступил кустарник от камня, не сумев даже за несколько
веков захватить утерянное пространство...


Но на сей раз - не так получилось.
Замерла толпа, прислушиваясь. Даже вопли ярости, которыми каждый
пытался заглушить свой страх или свою совесть, притихли.
Лишь бы не пропустить первый крик!
Но почему-то все не было его... Лишь трещала сухая ветвь, догорая.
Кроме этого треска - ни один звук не прорезал нависшую тишину.
И когда, наконец, ветка обратилась в пепел, оставив на животе женщины
страшное, уродливое пятно ожога, - Катрин так и не вскрикнула. Ни разу.
Только кровь двумя струйками текла по подбородку из прокушенной губы...
Все стояли, словно окаменев. Никто не знал, как поступать дальше.
И тут внезапно одинокий голос пробил затянувшееся молчание.
- Ну, хватит... - сказал он.
Все оглянулись на голос. Кто со злобой, кто - с облегчением.
Меньше всего хайлендеры ожидали сейчас увидеть незнакомца. Однако эти
слова произнес именно незнакомец.
Откуда он взялся здесь? Как сумел незамеченным пробиться в первые
ряды? Ведь только что, минуту назад, не было здесь посторонних!
Видно, уж очень много внимания толпа уделила ожиданию первого крика -
после того, как зажгли ветку.
Нет другого объяснения.


Говорили в старину: один, умеющий многое, стоит дороже, чем многие,
умеющие немногое.



29

- Хватит!.. - сказал незнакомец. И все повернулись к нему.
С виду был он совсем молод, но почему-то никто из толпы не воспринял
его, как юношу. Должно быть, не по-юношески уверенно говорил он.
Или - держался с неюношеской уверенностью...
- Хватит! То, чего вы ждали, - не свершилось. Значит, то, что вы
собирались сделать, - теперь свершиться не должно!
И многоногий, многоглазый зверь толпы попятился, недовольно ворча. Он
пока что еще не боялся, но чувствовал себя как-то неловко.
Пришелец шагнул вперед. Склонился над жертвой.
Никакой зверь не потерпит, когда из его лап вырывают добычу. Вот и
этот - не вытерпел...
Многие в толпе были вооружены. И сразу пять-шесть клинков,
подхваченные единым порывом, взлетели и одновременно обрушились вниз.
На спину пришельца. На его незащищенную спину!


Оказывается, не такой уж незащищенной она была...
Никто не сумел понять, что произошло. Вроде бы только что сидел
незнакомец на корточках, спиной к ним - и вот он уже стоит.
Стоит лицом к толпе, смотря на всех сразу, хотя и непонятно, как ему
это удается. Ведь обступили его со всех сторон.
И изогнутый, нездешней работы, меч в руке его - обнажен.
А те пять или шесть клеймор, вырвавшись из не удержавших их пальцев,
ласточками взмыли над толпой и рухнули вниз.


Если и были в первые секунды пострадавшие, то пострадали они от этих,
обрушившихся сверху, клинков.
Странный меч описал в воздухе дугу - и каждый из стоящих в первом
ряду отшатнулся, не сомневаясь, что удар направлен именно в него. Но это
было не так.
Никто из них даже не был ранен. Но все до единого словно глянули в
лицо смерти.
На всю жизнь запомнилась эта картина: юноша со взглядом старца и
фехтовальным искусством - дьявола. Или, может быть, не дьявольским, а
божественным было это искусство?
Ведь дан же архангелу Михаилу огненный меч...


Как обычно атакует зверь толпы?
Он труслив. Но страшен своей многочисленностью. И множеством
вооруженных лап - тоже страшен.
Задний ряд теснит передний - и тому не остается ничего делать, кроме
как вступить в бой. Потому что нет отступления, нет пути назад...
Но на сей раз все вышло иначе.
Те, кто стоял впереди, не просто отшатнулись. Они столь сильно
подались в стороны, что пересилили давление сзади. Потому, что перед ними
была - верная гибель.
Именно гибель, - а никакой не бой.
И живое кольцо вокруг камня сразу стало шире. Но все-таки не
разомкнулось оно.
Пока - не разомкнулось...


И тут кто-то из задних рядов, прикрываясь чужими спинами, метнул
баллок - тяжелый узкий кинжал.
Пришелец как-то лениво шевельнул клинком. У всех, кто смотрел на это,
сложилась полная уверенность, что он мог бы с легкостью отбить летящее
оружие.
Но почему-то предпочел не делать этого.
(Предпочел?! Вот именно - предпочел!)
И стальной клюв баллока ударил его прямо в середину груди. С хрустом
раздвигая хрящи и мышцы, кинжал погрузился до рукояти.
И белая рубаха расцвела алым пятном.
Все видели, что такая рана должна быть заведомо смертельна. Но почти
сразу же в грудь незнакомцу ударили еще две стрелы из лука, одна -
арбалетная, еще один метательный нож...
И снова, одна за другой - стрелы... Не запаслась толпа оружием
дальнего действия, всего у двоих были луки. Но эти двое опустошили в
незнакомца свои колчаны чуть ли не наполовину.


Но странное чувство владело стрелками, раз за разом натягивавшими
тетиву. Им казалось - да нет, просто уверены они в этом были! - что мог
этот чужак отбить их стрелы с той же легкостью, как и брошенный в него
баллок.
Но - предпочел не отбивать.
Хотя - откуда взялась эта уверенность? Разве может кто-нибудь
остановить клинком стрелу или уклониться, уйти с линии ее полета?
Никто не может. И никогда не мог. Даже древние герои, про которых
поется в сагах. Во всяком случае, в местных сагах.


А арбалет мощнее лука, но медлительней его. Поэтому единственный
арбалетчик, который захватил к несостоявшемуся костру свое оружие, так и
не успел взвести его во второй раз.
Толпа взорвалась было торжествующим ревом. Но тут же рев этот смолк.
И снова - мертвая тишина.
Вовсе не собирался падать тот, чья грудная клетка сейчас напоминала
подушку для булавок. Наоборот!
Твердо держась на ногах, он с какой-то жуткой небрежностью одну за
другой вытаскивал из своей груди стрелы и ножи. Словно действительно были
они булавками!
Левой рукой вытаскивал - в правой все еще был меч.
Вытащив - по-прежнему небрежно швырнул их наземь, как мусор. И,
ухватившись за ворот рубахи, рванул его вниз.
Под треск разрываемой ткани торс его обнажился от горла до пояса.
И более страшного зрелища никогда не видели столпившиеся вокруг люди.
Страшно оказалось не то, что было на его теле - а как раз то, чего не
было на нем.
Не было ран. Ни единой. Будто и не изрешетили его только что, словно
мишень!


А потом незнакомец улыбнулся странной улыбкой - и перехватил свой
диковинный меч обеими руками.
И ясно было - никому больше не позволит он в себя попасть!
Но никто и не пробовал это сделать.
Все произошедшее оказалось на несколько градусов крепче, чем была
способна вынести толпа. Стремительно распадаясь в бегстве на малые группы,
она брызнула во все стороны.
Наверное, никто даже не видел, как в ответ на призывный свист
прискакал откуда-то конь - должно быть, оставленный пришельцем за спинами
толпы.
А уж тем более не видели, как вытащил незнакомец гвозди из тела
Катрин - руками вытащил, без всяких инструментов. И, закутав ее в плащ,
взвалил на спину коня.
Потом и сам он сел позади седла - и помчался скакун, легко унося
двойную ношу.


Говорили в старину: если нет предела злому могуществу Дьявола, -
отчего же он не спасает тех, кто обвинен в связи с ним?



30

Конан во времена своего отрочества тоже один раз участвовал в казни
колдуньи. А потом - и сам принят был за колдуна...
Не с чужих слов знал он, что это такое. И - не мог допустить этого по
отношению к другому человеку.


Катрин пришла в себя уже в доме своего спасителя, сооруженном под
кровом древнего донжона - осадной башни.
Тогда она и узнала имя того, кто спас ее - Конан Мак-Лауд. Это имя
ничего не говорило ей. Правда, потом Катрин заметила некоторые странности.
Например, женщина, ухаживавшая за ней (имя ее было Герда) - годилась
Конану в матери. Но не мать была она ему, а жена...
И еще кое-что необычное заметила Катрин за Конаном. А он, в свою
очередь - за ней заметил.
Заметив же - понял, что неспроста свела их Судьба...


Раны Катрин заживали неодинаково. На правом запястье - столь глубоко
вошел гвоздь, что Конан, спеша отделить Катрин от жертвенного камня,
протащил шляпку гвоздя сквозь руку насквозь.
И уродливый черный крест остался на правой руке вместо маленькой
круглой дырочки.
Черный - потому что нечем было унять хлещущую из раны кровь. И
пришлось присыпать ее золой от сгоревшей ветки.
Той самой ветки...
Впрочем, не только этот шрам - но и остальные три (даже - четыре,
считая ожог на животе) должны были остаться на всю жизнь.
И все они были припорошены черным.


Именно поэтому Конан теперь в изумлении смотрел на руки Катрин
Мак-Коннехи. Ведь никогда у смертных не бывало чего-либо подобного
феномену Первой Раны!
Но можно ли назвать смертным того, кто ни на год не состарился за
прошедшие десятилетия?
Можно.
Как умел Конан чувствовать свою Силу - так и чужую мог распознать он.
И не только Силу... Ауру "Долгой Жизни", определяющую бессмертие, он
тоже определял безошибочно.
Здесь - не было этой ауры. Наверняка не было! А вот Сила...
Силы, как таковой, не было тоже. Было, однако, что-то похожее.
И вспомнил Конан, как ступал он по тропинке, поросшей травой и
цветами. Вспомнил живую изгородь, плющ, прикрывающий дом со
старательностью разумного существа, и необычно смышленую овчарку.
А потом он вспомнил свою мысль о том, что место это дышит какой-то
непривычной гармонией. И по-новому оценил ее.


- Как ты добилась этого, Катрин?
Если бы женщина удивленно переспросила: "Чего - этого?", - тут бы и
кончился их разговор. Но этого не произошло.
Они понимали друг друга даже не с полуслова - с полумысли...
- Не знаю... Но мне многого удалось достичь с тех пор, как ты привел
меня сюда с гор и поселил в этом доме.
- Я вижу... Но никогда не думал, что такое возможно.
- Я тоже - не думала...
И действительно: даже увидев в их встрече перст Судьбы, Конан сначала
думал лишь о том, чтобы дать "ведьме" возможность жить дальше, не
подвергая себя риску костра.
Для того и купил он для нее этот участок в Равнинах, истратив на это
все имевшееся тогда у них с Гердой золото.
Он знал, что Герда не осудит его за это...
А потом - забыл про Катрин. На сотни лет забыл. Впрочем, забыл ли?
Наверное, не было случайности в том, что дорога вывела их сейчас к
этому домику, пробудившему воспоминания. Не дорога - Путь.
Путь...


- Ты сумела найти свой Путь, Катрин?